Столыпинская реформа. Гл. 7

Глава 7. Выстрел в опере

Представь себе Киев, первое сентября 1911 года. Город залит вечерним золотом Днепра, на фронтоне нового городского театра — флаги, гирлянды, праздничное оживление. Внутри — бархат лож, пыль софитов, запах духов и пудры. Сегодня здесь — не просто спектакль. Сегодня в театре присутствует сам император Николай II, приехавший открывать памятник своему деду Александру II. А рядом с ним, в ложе министров, — человек, которого многие в зале считают спасителем России, а другие — палачом. Пётр Аркадьевич Столыпин. Ему сорок девять лет, за плечами — одиннадцать покушений, взорванная дача, искалеченная дочь, и реформа, которая всё ещё висит в воздухе, не успев коснуться земли.

Он сидит спокойно. Как всегда — прямо, сдержанно, в привычной позе человека, который годами держит спину, чтобы не показать усталости. Впереди — вторая декада, которой он просил у истории. Двадцать лет — и Россия не узнает себя. Но пока прошло только пять. И пяти, кажется, уже достаточно, чтобы ненавидеть.

В партере, среди публики, стоит молодой человек в смокинге. Его зовут Дмитрий Богров. Двадцать четыре года. Сын киевского адвоката, внук купца, еврей по происхождению, агент охранного отделения по найму. Или революционер. Или и то, и другое. До сих пор историки спорят, кем он был на самом деле. Провокатором, которому поручили создать покушение, чтобы потом разоблачить заговор? Искренним террористом, использовавшим связи в охранке для доступа к цели? Человеком, которого кто-то подставил, или который сам решил стать судьбой?

Богров проходит мимо швейцаров. У него пригласительный билет, подписанный именем, которое охранка знает хорошо. Он — свой. Он — из тех, кто работает на тайную полицию, сдаёт товарищей, получает деньги за информацию. Именно поэтому его не обыскивают. Именно поэтому он несёт за пазухой браунинг.

Спектакль начинается. «Сказка о царе Салтане» Римского-Корсакова — музыка сказочная, лёгкая, далёкая от крови и виселиц. В зале царствует привычная театральная тишина, нарушаемая только оркестром и шёпотом в ложах.

Акт первый. Антракт. Столыпин выходит в фойе, курит, обменивается несколькими словами с министрами. Николай II в своей ложе — тоже. Никто не замечает, что молодой человек в смокинге приближается к ложе министров не спеша, как бы поправляя галстук.

Два выстрела.

Первый — в спину, второй — в руку. Столыпин поворачивается, опирается на перила ложи, и говорит — свидетели потом передадут эти слова по-разному, но суть одна: — «Я рад». Рад, что попал не государь. Рад, что целью был он, а не тот, ради кого он пытался спасти страну.

В зале — паника. Кто-то кричит, кто-то падает, кто-то бежит к выходу. Николай II, узнав, что ранен премьер, а не он, — замер. Богров пытается бежать, но его ловят. В тот же вечер его избивают в полицейском участке до полусмерти. Через несколько дней, после короткого судебного процесса, его повесят. Так быстро, как будто кто-то очень хотел, чтобы он не успел ничего рассказать.

Последние дни

Столыпин ранен тяжело. Пуля прошла через грудь, повредила лёгкое, задела печень. Его укладывают в больницу, оперируют — без наркоза, как тогда делали, когда было поздно. Он держится. Два дня, три, четыре. Говорит мало, но ясно. Просит передать жене, что не жалеть о ничём. Просит — и это главное — не останавливать реформу.

Пятая ночь — 5 сентября. Сердце не выдерживает. Пётр Аркадьевич Столыпин умирает в четыре часа утра. За окном — ещё тепло, ещё лето, ещё Киев пахнет липой и Днепром. А в больничной палате — тишина, в которой обрывается то, что не могли остановить ни Дума, ни община, ни революция.

Похороны

Его хоронят в Киеве — на Лукьяновском кладбище, среди старых кипарисов и покосившихся крестов. Прощание — тихое, без императора. Николай II уже уехал. Потом, через год, прах перенесут в родовое имение в Калужской губернии, в землю, которую он пытался сделать доступной каждому крестьянину. Но это будет позже. А пока — киевская земля, чужая, но принявшая его последним приютом.

На похоронах — жена, дети, несколько министров, киевские чиновники. И толпа народа, о которой газеты напишут по-разному: кто-то скажет — тысячи скорбящих, кто-то — любопытствующих. Но правда в другом: многие не знали, кто он. Деревня, ради которой он работал, не пришла — она не знала, что делать на чужих похоронах. А те, кто знал, уже делили его наследие.

Кто убил — и зачем

Богров повешен, но вопрос остаётся. Был ли он революционером, мстившим за виселицы и военно-полевые суды? Или агентом охранки, которому велели создать покушение, чтобы потом обвинить революционеров и укрепить самодержавие? Или одиночкой, сошедшим с ума от собственной двойной жизни — предателя и борца, стукача и героя?

Историки до сих пор спорят. Документы частично сгорели, частично засекречены, частично — фальсифицированы. Мы не знаем точно. Но знаем другое: выстрел в киевской опере убил не просто человека. Он убил время. Те двадцать лет, которые Столыпин просил у истории, — их не было и до выстрела, но после него их не стало совсем.

Без Столыпина реформа продолжалась по инерции ещё несколько лет. Указы выходили, хутора строились, переселенцы ехали за Урал. Но души не было. Министры, пришедшие после, — Коковцов, последующие — не имели ни железной воли, ни понимания деревни, ни личной ответственности перед каждым отрубом и хутором. Реформа стала бумажной. Община, которую она должна была разрушить, начала возрождаться — не потому, что стала лучше, а потому что альтернативы не дожили.

В следующей главе мы подведём черту. Посмотрим, что осталось после Столыпина: сколько хуторов простояло до 1917 года, как судьба тех, кто вышел из общины, сложилась при большевиках, и ответим на вопрос, который задали ещё при жизни: успел бы он спасти империю, если бы выстрел промахнулся?

Продолжение следует…