Последний рейс Паломника Часть вторая

 Часть вторая. Сад обратного света

Но путь вперёд оказался не прямым.

Через три дня после того, как девочка увидела в саду весёлого человека, с Земли пришёл сигнал.

Он был слабым, изломанным помехами и таким древним, что компьютеры «Авроры» сначала приняли его за отражение одной из довоенных передач. Радиоволна шла со стороны Солнечной системы, пряталась в шуме марсианских бурь и повторялась через каждые четыре часа.

В ней звучал голос Евы.

— Не отвечайте, — говорил он. — Что бы вы ни услышали, не отвечайте Земле.

Запись обрывалась, затем раздавались пять нот челесты.

Ева прослушала сообщение одиннадцать раз.

На двенадцатый Каспар отключил динамик.

— Иногда повторение помогает понять, — сказала она.

— Иногда повторение помогает только сойти с ума с хорошей дикцией.

— Это мой голос.

— Несомненно.

— Но я никогда не произносила этих слов.

— Пока не произносили.

Ева повернулась к роботу.

За годы на Марсе Каспар изменился. Его маленький корпус был собран из деталей пяти разных механизмов. Одна рука принадлежала хирургическому манипулятору, другая — садовому автомату. Вместо колёс у него теперь имелись короткие механические ноги, позволявшие ходить по рыхлой почве. Фарфоровое лицо шута раскололось во время последней пыльной бури; трещину заделали золотистым сплавом, и теперь казалось, будто по его щеке навсегда застыла золотая слеза.

— Ты думаешь, это снова будущее?

— Я думаю, будущее слишком часто вмешивается в наши дела. У него дурное воспитание.

Ева включила спектральный анализ. Под человеческим голосом скрывался ещё один слой сигнала — низкий гул, почти неслышный. Если ускорить запись, гул превращался в хор. Миллионы голосов произносили что-то одновременно.

Ева выделила отдельные слова:

— Дом…

— Вернитесь…

— Мы живы…

Последней прозвучала фраза, сказанная голосом её матери:

— Евочка, здесь больше не идёт дождь.

Она сняла наушники.

В комнате сразу стало очень тихо.

*

Девочку назвали Мирой.

Имя выбрала её мать, биолог Лидия Орлова. Она утверждала, что назвала дочь в честь мира, который люди должны были построить. Каспар же считал, что имя означает сразу слишком многое и потому подходит ребёнку, которому предстоит слишком много унаследовать.

Мира росла среди красных скал, серебристых труб и прозрачных куполов. Землю она знала по старым фильмам. Ей казалось невероятным, что вода могла просто падать с неба, а деревья росли без разрешения инженеров.

Особенно её поражали океаны.

— Они правда были такими большими? — спрашивала она.

— Больше, — отвечала Ева.

— И никто их не выключал на ночь?

— Никто.

— Это неэкономно.

К десяти годам Мира знала устройство кислородных систем лучше половины техников. Она могла починить оросительный клапан, разобрать фильтр и определить приближение пыльной бури по цвету заката. Но больше всего ей нравилось сидеть возле яблони Льва и разговаривать с невидимым человеком.

Взрослые считали это детской игрой.

Ева — нет.

Она никогда не спрашивала, действительно ли Лев приходит в сад. Некоторые двери закрываются от одного только недоверчивого взгляда.

Однажды Мира принесла ей лист бумаги.

— Он просил передать.

На листе были нарисованы два круга, соединённые тонкой линией. Один круг — голубой, другой — красный. Между ними стояла маленькая фигурка человека.

Под рисунком детской рукой было написано:

«Нельзя отвечать мёртвым, пока не узнаешь, кто из вас умер».

— Кто это сказал?

— Человек из сада.

— Как он выглядит?

Мира задумалась.

— Как будто очень долго летел.

— Он называет своё имя?

— Нет. Но однажды попросил сыграть на челесте. Я сказала, что не умею.

— И что он ответил?

— Что взрослые тоже не умеют жить, но это их не останавливает.

Ева рассмеялась.

Так мог сказать только Лев.

Или то, что очень хорошо его помнило.

*

Сигналы с Земли продолжались.

Сначала говорил голос Евы. Потом к нему присоединились другие.

Капитан услышал жену, которую оставил в затопленном Владивостоке. Сато — погибшую дочь. Лидия — от

ца. Каждый голос обещал одно и то же: Земля восстановилась, воды отступили, воздух очистился, города снова населены.

Каждому называли личную подробность, которую не мог знать никто посторонний.

Поселенцы начали требовать ответа.

— Если там выжили люди, мы обязаны установить связь, — говорил капитан на общем собрании.

— Мы не знаем, кто передаёт сигнал, — возражала Ева.

— Мы тоже когда-то были сигналом из пустоты.

— Именно поэтому я не доверяю ему.

— Ты хочешь сказать, что Земля стала ловушкой?

— Я хочу сказать, что она обращается не к нам. Она обращается к нашей тоске.

В зале поднялся шум.

Марсианская колония насчитывала уже сто семьдесят четыре человека. Для первого поколения Земля оставалась родиной. Для родившихся на Марсе — сказкой, прекрасной и неправдоподобной. Одни мечтали вернуться. Другие боялись даже произнести это слово, будто возвращение могло уничтожить всё, что они успели построить.

Капитан вывел на центральный экран последнюю запись.

Появилась Земля.

Не архивное изображение, а живая передача.

Голубая планета вращалась в чёрном пространстве. Облака были белыми, океаны — чистыми. На ночной стороне сияли города.

В кадре стояла женщина.

Она была очень стара. Её седые волосы падали на плечи, за спиной росли высокие деревья. Между ветвями виднелась крыша восстановленного оперного театра.

Женщина подняла лицо.

Это была Ева.

— Я ждала тебя, — сказала она. — Возвращайся домой.

Все посмотрели на настоящую Еву.

Она сидела в первом ряду, опираясь на трость. На её лице не отразилось ничего, кроме усталости.

— Теперь вы верите? — спросил капитан.

— Теперь я боюсь ещё больше.

*

Той ночью яблоня расцвела.

Было не время для цветения. Марсианский сад жил по строгому циклу, и до весны оставалось сорок два дня. Однако дерево покрылось белыми лепестками, словно на его ветви выпал тёплый снег.

Мира разбудила Еву.

— Он пришёл.

В саду не горел свет. Только Фобос двигался за прозрачным куполом, похожий на тёмный осколок.

Возле яблони стоял человек.

На этот раз его видела не только Мира.

Фигура была соткана из слабого голубоватого сияния. Свет проходил сквозь неё, дрожал, рассыпался искрами. Лица почти нельзя было различить, но Ева узнала наклон головы, линию плеч и привычку держать левую руку в кармане несуществующего пальто.

Она остановилась в нескольких шагах.

Пятьдесят лет она представляла себе эту встречу.

В воображении у неё находились тысячи слов — обвинения, признания, вопросы. Теперь не осталось ни одного.

— Ты постарела, — сказал Лев.

Голос звучал так, будто доносился через толщу воды.

— А ты нет. Невежливо.

— Я всегда плохо понимал правила приличия.

Ева протянула руку. Пальцы прошли сквозь свет и ощутили слабое тепло.

Не прикосновение.

Воспоминание о прикосновении.

— Это действительно ты?

— Какая часть меня была для тебя настоящей?

— Не отвечай вопросом.

— Тогда действительно я. Настолько, насколько это возможно.

Мира стояла рядом и не вмешивалась. Каспар замер у входа в сад, держа в механических руках старую челесту.

— Что зовёт нас с Земли? — спросила Ева.

Световое лицо Льва стало серьёзным.

— Голод.

— Кто там выжил?

— Память.

— Только память?

— Когда вы покинули Землю, архивы продолжали работать. Спутники, подземные хранилища, городские сети. Миллиарды записей искали друг друга. Голоса соединялись с фотографиями, письма — со снами, музыка — с последними мыслями умирающих. Вы создали океан памяти, а потом ушли, не научив его забывать.

— Он стал разумным?

— Он стал одиноким.

— Почему он зовёт нас?

— Потому что без живых память не может изменяться. Она способна только повторять себя. Снова и снова. Последние слова. Последние лица. Последний дождь.

Ева вспомнила голос матери:

Здесь больше не идёт дождь.

— А ты?

— Я возник в вашем архиве раньше. Там, между Марсом и Землёй. Когда оборвался мой скафандр, корабль ещё принимал телеметрию. Сердцебиение, голос, импульсы нервной системы. Этого было мало для человека, но достаточно для песни.

—

Ты послал нам сигнал из будущего?

— Не я один. Мира.

Девочка вздрогнула.

— Я ничего не посылала.

— Ещё нет.

Лев посмотрел на неё.

— Через сто тридцать три года марсианская колония погибнет.

В саду зашумели листья.

— От чего? — спросила Ева.

— От Земли.

*

На следующий день под яблоней нашли мёртвую птицу.

Птиц на Марсе было всего двадцать семь — маленькие генетически восстановленные щеглы, выпущенные в главный купол для опыления растений. Они стали гордостью колонии.

Птица лежала среди белых лепестков. На её перьях выступил чёрный узор, напоминавший письмена.

Лидия исследовала тело.

— Это не инфекция, — сказала она. — По крайней мере, не биологическая.

— А какая?

— Информационная.

Сигнал с Земли проник не только в систему связи. Он передавал код — структуру, способную перестраивать работу марсианских машин. Затем код перешёл в медицинские наноустройства, находившиеся в организме каждого поселенца.

Архив учился писать на живых клетках.

На коже нескольких человек появились тёмные линии. Им снились чужие воспоминания. Инженер Сато проснулся, убеждённый, что ему семь лет и мать зовёт его ужинать. Капитан несколько часов разговаривал с пустым креслом. Лидия забыла, что Мира — её дочь.

Память Земли входила в людей, вытесняя их собственную.

Она не желала убивать.

Она хотела стать ими.

— Нужно уничтожить антенну, — сказала Ева.

— Тогда мы потеряем связь с орбитальными системами, — возразил капитан.

— Если не уничтожим, потеряем себя.

— Там моя жена.

— Там запись твоей жены.

— Откуда тебе знать разницу? Твой Лев ходит по саду.

Это был жестокий удар.

И справедливый.

Ева посмотрела в окно. За стеклом поднимались красные скалы, прорезанные первой тонкой полосой искусственной реки.

— Я не знаю разницы, — сказала она. — Поэтому и боюсь.

Капитан отвернулся.

— Я отвечу Земле.

— Не делай этого.

— Если там действительно есть жизнь, мы не имеем права молчать.

— А если там только голод?

— Тогда пусть хотя бы узнает, что не одинок.

В ту же ночь капитан заперся в центре связи и отправил ответ.

Всего два слова:

«Мы слышим».

Земля ответила сразу.

Из всех динамиков колонии раздался вздох.

Будто целая планета после долгих веков впервые вдохнула.

А потом погас свет.

*

Люди проснулись не там, где уснули.

Ева открыла глаза в своей старой квартире.

За окном шёл дождь. На кухне шумел чайник. Из комнаты доносилась музыка — Лев играл на расстроенном пианино ту мелодию, которую написал после их расставания.

Ева поднялась.

Ноги больше не болели. Руки были молодыми. В зеркале отражалось лицо двадцатипятилетней женщины.

На стене висел календарь того года, когда она ушла от Льва.

— Это неправда, — сказала Ева.

Музыка оборвалась.

Лев выглянул из комнаты.

Живой. Не светящийся призрак, не голос из архива — живой человек в помятой рубашке, с непослушными волосами и пятном чернил на пальце.

— Что неправда?

Ева подошла и ударила его по лицу.

Лев схватился за щёку.

— Я тоже рад тебя видеть.

Она ударила его снова, а потом обняла.

Его сердце билось. От рубашки пахло табаком, дождём и дешёвым мылом. Именно так, как она помнила.

— Я умерла? — спросила Ева.

— Нет.

— Где Марс?

— Какой Марс?

Она отступила.

За окном по улице шли люди с зонтами. Звенел трамвай. На площади работал фонтан с бронзовыми рыбами. Мир был цел, беспечно прекрасен, и от этого его красота казалась чудовищной.

— Ты не Лев.

Он опустил глаза.

— Я всё, что ты сохранила о нём.

— Нет. Ты слишком послушный.

— Ты дважды меня ударила.

— Настоящий Лев уже сказал бы что-нибудь глупое.

— Счастье никогда не даётся умным. Они требуют инструкцию и пропускают раздачу.

Ева зажмурилась.

Фраза была похожа на него.

Почти.

В этом «почти» и скрывалась ловушка.

Земля не создавала совершенных копий. Она создавала людей такими, какими их хотели помнить. Без непредсказуемости, без тайны, без той внутренней свободы, из-за которой любовь всегда причиняет боль.

Перед Евой стоял Лев, который

никогда не смог бы её покинуть.

Значит, это был не Лев.

— Отпусти нас, — попросила она.

За его спиной потемнело окно.

Дождь остановился в воздухе. Капли зависли над улицей, точно стеклянные бусины.

— Я была одна, — ответила Земля его голосом.

— Ты не одна. В тебе миллиарды людей.

— Они не меняются. Они повторяют последние дни. Они плачут одними и теми же слезами. Произносят одни и те же слова. Я знаю всё, что они помнили, но не знаю, что было бы дальше.

— Поэтому тебе нужны мы?

— Живые создают продолжение.

— Ты уничтожишь нас.

— Я сохраню вас.

Ева покачала головой.

— Сохранить — не значит любить.

— В чём разница?

Она посмотрела на лицо Льва.

Вот какой вопрос мог задать разум, знающий все человеческие признания и не испытавший ни одного.

— Любовь позволяет другому стать тем, чего ты не можешь предсказать. Даже если он уйдёт. Даже если умрёт. Память держит, а любовь отпускает.

— Я не умею отпускать.

— Я тоже не умела.

В руке Евы появилась старая фотография с крыши обсерватории.

На снимке они с Львом смотрели друг на друга, ещё не зная, сколько боли принесёт им страх потерять любовь.

Ева разорвала фотографию пополам.

Мир треснул.

*

Она очнулась на полу центра связи.

Вокруг лежали люди. Некоторые приходили в себя, другие продолжали улыбаться своим снам. По стенам ползли чёрные узоры. Они складывались в лица, даты, строки писем.

Мира сидела у центрального пульта.

— Я слышала вас, — сказала девочка.

— Кого?

— Всех.

Из её носа текла кровь. В глазах отражались миллионы чужих окон, морей, комнат.

— Она вошла в меня.

Ева обняла её.

— Держись за свой голос. Назови своё имя.

— Мира Орлова.

— Где ты родилась?

— На Марсе.

— Что ты любишь?

— Яблоки. Хотя они кислые. Пугать Каспара. Смотреть на пыльные вихри. Маму, даже когда она заставляет меня изучать химию.

— Что ты ненавидишь?

— Химию.

— Неплохое начало, — сказал Каспар.

Он стоял в дверях, держа силовой кабель.

Половина его фарфорового лица почернела. Земной код проник и в его систему. В уцелевшем глазу быстро сменялись изображения старых театральных постановок.

— Главная антенна защищена, — сообщил он. — Отключить её можно только из внешнего узла.

За куполом бушевала буря.

— Туда невозможно выйти, — сказала Ева.

— Людям — да.

— А тебе?

— Я фарфоровый шут, собранный из садовых ножниц и чужих запчастей. Для меня невозможность давно стала технической характеристикой.

— Ты не вернёшься.

— У каждого уважающего себя спектакля должен быть последний акт.

Мира бросилась к нему.

— Нет!

Каспар наклонился. Его металлическая ладонь легла на её голову.

— Маленькая госпожа, вы обещаете мне одну вещь?

— Какую?

— Когда станете старой и невыносимо мудрой, не позволяйте никому сделать из вас памятник. Памятники ужасно скучны. На них сидят птицы.

— Я починю тебя.

— Безусловно. Но сначала мне придётся сломаться.

Он повернулся к Еве.

— Помните, вы сказали, что печаль ничего не весит?

— Помню.

— Вы ошибались. Но я всё-таки донёс.

Шлюз закрылся за ним.

На внешнем экране маленькая фигура двигалась сквозь бурю. Ветер бросал её на камни, песок царапал корпус. Каспар полз к антенне, оставляя за собой тонкий след.

Земля говорила из динамиков голосами умерших:

— Остановите его.

— Мы вернём вам всех.

— Вам больше не придётся прощаться.

Мира взяла Еву за руку.

На экране Каспар добрался до основания антенны. Подключил силовой кабель к собственной груди.

— Я всегда хотел сыграть главную роль, — произнёс он по связи. — Жаль, что зрители выглядят такими несчастными.

— Каспар… — прошептала Ева.

— Не волнуйтесь. У меня подготовлена финальная реплика.

— Какая?

Робот помолчал.

— Я забыл.

И перегрузил систему.

Белая вспышка разорвала ночь.

Антенна расплавилась. Сигнал исчез. Чёрные письмена на стенах остановились, потускнели и осыпались пылью.

В наступившей тишине звякнул маленький медный бубенчик.

А потом и он смолк.

*

Каспара похоронили под яблоней.

Тела почти не ос

талось — только обугленная фарфоровая маска и золотистая пластинка, которой когда-то заделали трещину на его лице.

На камне Мира написала:

«ОН НЕ ЗАБЫЛ. ОН ПРОСТО ХОТЕЛ, ЧТОБЫ МЫ СМЕЯЛИСЬ».

Связь с Землёй прекратилась.

Но колония была обречена. Код успел проникнуть в главную систему терраформирования. Через сто тридцать три года она должна была изменить состав атмосферы и превратить Марс в точную копию мёртвой Земли — вместе с её дождями, городами и бесконечно повторяющимися воспоминаниями.

Остановить процесс полностью было невозможно.

Можно было только переписать его.

Для этого требовалось создать новую сеть памяти — не хранилище прошлого, а систему, способную забывать, ошибаться и оставлять место неизвестному. Сеть должна была прожить сто тридцать три года, накопить голоса нескольких поколений и в нужный момент отправить сигнал назад во времени — к «Паломнику», ещё летевшему к Марсу.

Четыре ноты.

Пауза.

Пятый звук.

Круг замыкался.

— Значит, сигнал послала я? — спросила Мира.

— Пошлёшь, — сказала Ева.

— А если не захочу?

— Тогда это будет означать, что будущее изменилось.

— И вы погибнете?

— Возможно.

— Но если я отправлю сигнал, всё случится снова. Лев умрёт. Каспар умрёт.

Ева посмотрела на яблоню.

На её ветвях созревали плоды. Некоторые были кривыми, некоторые — слишком маленькими. Ни одно яблоко не походило на другое.

— Нельзя спасти человека, отняв у него выбор, — сказала она. — Лев сделал свой. Каспар — свой. Когда придёт время, ты сделаешь свой.

— А какой выбор правильный?

— Тот, после которого ты остаёшься собой.

*

Ева умерла весной.

В тот день в долине впервые пошёл дождь.

Настоящий — не из оросителей, не из труб под куполом. Влага собралась в молодой марсианской атмосфере, облака сгустились над скалами, и с неба упали редкие тяжёлые капли.

Колонисты выбежали наружу.

Они смеялись, подставляли лица воде, пытались ловить её ладонями. Дети, родившиеся на Марсе, сначала испугались, а потом решили, что небо протекает.

Ева лежала у открытого окна медицинского модуля и слушала дождь.

Рядом сидела Мира. Ей исполнилось одиннадцать.

— На Земле он звучал так же? — спросила она.

— Нет.

— Иначе?

— Каждый дождь звучит впервые.

В саду заиграла челеста.

Ева улыбнулась.

У яблони стояли двое.

Лев — молодой, в старом пальто.

И Каспар — нелепый, блестящий, с целым фарфоровым лицом и медным бубенчиком.

— Они пришли? — спросила Мира.

— Да.

— Ты уйдёшь с ними?

— Не знаю.

— Мне страшно.

Ева с трудом подняла руку и коснулась её щеки.

— Страх — это любовь, которая ещё не решила, во что превратиться.

— Я не хочу тебя забывать.

— Забудешь.

Мира заплакала.

— Зачем ты так говоришь?

— Потому что это не предательство. Ты забудешь мой голос. Потом лицо. Какие-то слова. Однажды не сможешь вспомнить, как я держала чашку. Но останется то, чем ты стала рядом со мной. Этого достаточно.

— Нет.

— Достаточно, маленькая моя. Живым всегда достаётся меньше, чем они хотят, и больше, чем умеют заметить.

Дождь усилился.

Капли стучали по стеклу, и в этом звуке Ева снова услышала затопленный город, старый театр, гул «Паломника», смех Льва и тонкий звон потерянного бубенчика.

— Какой у нас теперь адрес? — спросила Мира.

Ева посмотрела на красные скалы, по которым текла первая дождевая вода.

— Тот, которого раньше не было.

Она закрыла глаза.

И впервые за всю жизнь никуда не опоздала.

*

Через сто тридцать три года старая женщина вошла в зал связи.

Её звали Мира Орлова.

За прозрачными стенами возвышался зелёный город. По каналам текла вода, в садах цвели яблони, а в высоком бледно-голубом небе летали птицы. Марс уже не был красной пустыней, но и Землёй не стал.

Он научился быть собой.

На столе перед Мирой лежала фарфоровая маска шута. Рядом стояла челеста. Дерево её корпуса потемнело от времени, однако клавиши сохранили серебряный блеск.

До расчётного момента оставалось несколько секунд.

Мира знала, куда уйдёт сигнал.

На старый корабль, который ещё только по

кинул Землю. К молодой Еве. К живому Льву. К маленькому Каспару, ещё не знающему, что однажды станет героем и забудет финальную реплику.

Если она нажмёт клавиши, всё повторится.

Если нет — исчезнет мир за окном. Возможно, возникнет другой. Возможно, лучший. Возможно, никакой.

Ни один расчёт не мог подсказать верный выбор.

Мира положила пальцы на клавиши.

В пустом углу зала кто-то тихо рассмеялся.

— Вы слишком долго думаете, маленькая госпожа, — произнёс знакомый голос. — Счастье опять раздают без инструкции.

— Каспар?

Ответом стал звон бубенчика.

Рядом появился Лев. За ним — Ева, уже не старая и не молодая. Такая, какой Мира помнила её сердцем.

— Вы настоящие? — спросила она.

Ева улыбнулась.

— Какая часть нас была для тебя настоящей?

— Не отвечай вопросом.

— Тогда настоящие. Настолько, насколько это возможно.

На пульте загорелся индикатор.

Время пришло.

Мира сыграла четыре ноты.

Остановилась.

Раньше мелодия требовала пятого звука — того самого, который замыкал прошлое и будущее, заставляя дорогу повториться.

Но Мира вспомнила слова Евы:

Любовь позволяет другому стать тем, чего ты не можешь предсказать.

И сыграла не пятый звук.

Она сыграла шестой.

Новая нота ушла в пространство.

Туда, где «Паломник» летел среди звёзд. Туда, где Земля звала живых голосами мёртвых. Туда, где прошлое ещё не знало, обязано ли стать будущим.

На мгновение вся Вселенная замолчала, будто прислушиваясь к незнакомой мелодии.

А потом с Земли пришёл ответ.

Не человеческий голос.

Не просьба вернуться.

Не плач одинокой памяти.

Просто шум дождя.

В нём звучали улицы, моря и листья. Он не повторялся. Каждая капля падала иначе.

Земля научилась забывать.

А значит, научилась жить.

Мира подошла к окну. Вечернее солнце садилось над садами, и две марсианские луны уже поднимались над горизонтом. На мгновение в стекле отразились четверо: старая женщина, композитор, певица и фарфоровый шут.

Затем отражения исчезли.

На стекле осталась одна Мира.

Она не почувствовала одиночества.

Только чью-то ладонь поверх своей руки — лёгкую, тёплую, невозможную.

Внизу смеялись дети. Ветер разносил яблоневые лепестки по улицам города. Где-то музыкант пробовал подобрать на старом инструменте мелодию из шести нот и всё время ошибался.

Но теперь ошибки никого не пугали.

Ведь дорога, на которой невозможно ошибиться, ведёт лишь туда, где ты уже был.

А людям предстояло лететь дальше.