Могильщики Вселенной Хроники выживания

О книге:
Есть два способа встретить конец света: с молитвой или с шуткой. Отряд Алекса Кейна выбрал третий — с гарпунной винтовкой и заначкой виски. Их задача проста, как некролог: пометить неубиваемых трёхметровых монстров маячками и сослать в искусственное теневое измерение. Что может пойти не так? Всё. Маячок вгрызается в ногу самого Алекса, секретную операцию сдают врагу, а «безмозглые твари» внезапно демонстрируют штабное мышление. И это только первые сутки. Дальше будет хуже: окажется, что монстры — жертвы, спасительный проект — ловушка, а самое опасное существо на планете носит белый халат и прекрасно улыбается. «Могильщики Вселенной» — это космический хоррор о цикле насилия длиной в эоны, о цене, которую платят за чужие решения, и о том, что дружба с заначкой виски иногда спасает больше миров, чем весь военный флот. Юмор чёрный. Ставки — выше некуда. Возврату билет не подлежит.




Глава 1: Осажденный мир
Есть запахи, которые не выветриваются из памяти, сколько бы лет ни прошло. Для кого-то это запах детства — тёплый хлеб, мамины духи, свежескошенная трава. Для меня это запах горящего пластика и озона. Запах той ночи, когда могильщики пришли в наш квартал.
Я вернулся с дежурства на узле связи в третьем часу. Помню, как долго возился с замком — пальцы замёрзли, а сенсор в очередной раз глючил, и я мысленно обещал себе, что в выходные наконец перепаяю контактную группу. Смешно. Мы всегда планируем чинить замки, когда судьба уже занесла над домом кувалду.
Мира спала на диване, не дождавшись меня, — планшет с недочитанным романом светился у неё на груди, поднимаясь и опускаясь в такт дыханию. Тесса сопела в детской в обнимку с плюшевым звездолётом, у которого она год назад отгрызла антенну и с тех пор упорно называла его «раненым». Я укрыл обеих, выпил холодного чаю прямо из носика заварника — Мира ненавидела эту привычку — и лёг, не раздеваясь.
Разбудил меня не взрыв. Разбудила тишина.
Нью-Гавань никогда не молчит: гудят магистрали энергосети, шелестят климатизаторы, где-то вечно бубнит чей-то головизор. А тут — ватная, глухая пустота, будто город накрыли колпаком. Я сел на кровати, и в это мгновение небо за окном лопнуло.
Не метафора. Оно именно лопнуло — по чёрному куполу ночи расползлась трещина, из которой хлынула тьма гуще самой ночи, чернильная, живая. А потом из этой тьмы начали падать они. Трёхметровые фигуры приземлялись на крыши и мостовые беззвучно, как хлопья пепла, и распрямлялись — медленно, с хрустом, точно складные ножи.
Дальнейшее память сохранила рвано, монтажной нарезкой. Вот я тащу Миру и Тессу к аварийному выходу. Вот стена гостиной складывается внутрь, и в проломе стоит существо с вытянутыми до колен руками и лицом, которое было бы человеческим, если бы человека сначала утопили, а потом заставили улыбаться. Вот Мира толкает мне в руки дочь и кричит: «Подвал!» — а вот уже кричу я, потому что серые пальцы, длинные, как садовые грабли, смыкаются на её плечах.
Я не буду описывать, что было потом. Не потому, что не помню. Потому что помню слишком хорошо.
Тессу я не удержал. На лестнице тварь взяла нас в два шага — я до сих пор просыпаюсь от ощущения, как детская ладошка выскальзывает из моей. Меня спасло то, что перекрытие рухнуло между нами: три дня спустя спасатели выкопали из-под плит инженера квантовой связи Алекса Кейна — целого, если не считать двух рёбер и всего остального, что не прощупаешь на рентгене.
С тех пор прошло десять месяцев. Мир, который я знал, за это время окончательно превратился в арену кошмара.
Несметные полчища могильщиков просачивались через разрывы между мирами, расползаясь по Карилю чернильными кляксами на карте умирающей планеты. Твари будто были слеплены из самых тёмных углов подсознания — первобытный страх, отрастивший себе конечности и три ряда зубов. Военные сводки первого месяца читались как некролог: мы потеряли половину планетарного контингента за первые сутки, вторую половину учили не геройствовать. Потому что могильщика невозможно убить. Раздроби его в фарш — и через неделю тот же самый фарш придёт к тебе с другой стороны континента, собранный заново и очень, очень злой.
Хуже самих могильщиков была их некромантия. Каждый, кого твари не разрывали на месте, вставал мертвенником — с глазами, затянутыми молочной пеленой, и кожей в паутине чёрных вен. Наши друзья и соседи шли на штурм городов в извращённом параде, и самое подлое заключалось в том, что снайперам приходилось узнавать лица в прицеле. После третьей недели командование запретило вывешивать списки обращённых. После пятой — запретило слово «обращённые». В документах их проводили как «биологические единицы противника», и от этой канцелярской формулировки хотелось выть сильнее, чем от самих мертвенников.
Держались мы только за счёт барьеров. Энергетические щиты городов переливались голубым при каждом ударе, шипели, плевались снопами искр — раненый зверь, огрызающийся из последних сил. Города превратились в осаждённые крепости, и жизнь внутри стала похожа на бесконечный фильм ужасов, где любой рассвет мог оказаться финальными титрами.
Наши предки, четыре поколения назад приведшие колониальные корабли к Карилю, наверняка вертелись в криокапсулах своих орбитальных мавзолеев. Они летели сюда от перенаселённой Земли за тишиной и чистым небом. Тишину мы получили — кладбищенскую. Земля же за эти поколения превратилась в полулегенду из архивов: далёкая прародина, откуда мы притащили язык, старые фильмы, виски и привычку шутить, когда положено молиться. Как показали дальнейшие события, из всего багажа именно последнее оказалось самым живучим.
Пока военные затыкали дыры в периметрах, лучшие умы колонии, запершись в лабораториях, рожали проект с громким названием «Теневая вселенная».
— Мы строим космическую тюрьму для монстров, — объявил на общем брифинге профессор Элиас Харрис. Глаза его лихорадочно блестели от недосыпа и кофеина, а мятый халат выглядел так, будто в нём уже хоронили пару научных карьер. — Представьте лабиринт теней, по которому эти твари будут бродить вечно. Как туристы в древнем земном Лас-Вегасе — если верить архивам, оттуда тоже никто не выходил с деньгами и рассудком.
Профессор был гением, и его вечный сарказм бесил многих. Но перечить ему не смел никто: именно его квантовые барьеры спасли последние островки цивилизации от полного истребления. Человеку, который держит над твоей головой зонтик во время метеоритного дождя, прощаешь даже манеру шутить на похоронах.
Затея была отчаянной — всё равно что тушить лесной пожар садовым шлангом. Но когда выбор стоит между верной смертью и безумным планом, безумие начинает выглядеть на редкость здраво. Либо мы запрём монстров в теневом лабиринте, либо наша цивилизация сама станет тенью в чужих учебниках истории.
По всей планете собирали особые отряды: рейдовыми ударами мы должны были выдворить тварей из нашего мира раз и навсегда. Я оказался в одном из них — не потому, что был лучшим бойцом или отчаянным героем. До вторжения я настраивал квантовые ретрансляторы и считал самым опасным приключением недели поход к начальству за новыми предохранителями. Но после той ночи выбор был предопределён. Мне не оставили ничего, что можно потерять, — а человек, которому нечего терять, либо спивается, либо записывается добровольцем. Я честно попробовал первое. Не пошло: у горя оказался слишком хороший иммунитет к алкоголю.
Вечером накануне инструктажа я впервые увидел свою будущую пятёрку в сборе — в столовой третьего сектора, за столом у дальней стены, который старожилы базы почтительно обходили стороной.
— Кейн? Инженер? — Ветеран с лицом, изрытым шрамами, как полигон воронками, смерил меня взглядом и подвинул поднос, освобождая место. — Садись. Ансгар Веттель. Но если назовёшь меня по имени в бою, я сделаю вид, что не слышу. Позывной — Бульдог.
— Почему Бульдог? — спросил я, усаживаясь.
— Потому что «Ансгар» в рации звучит как чихание, — пояснил долговязый парень напротив, орудуя вилкой в подозрительной серой массе, которую интендантство гордо именовало гуляшом. — Саймон Илмари, медик. Запомни моё лицо: скорее всего, оно будет последним, что ты увидишь в жизни. Статистически.
— Обнадёживает.
— Это моя работа — обнадёживать. — Саймон ткнул вилкой в мою сторону. — Вот, скажем, обезболивающего у нас на складе на четыре дня боёв. Хорошая новость: по статистике, дольше трёх дней рейда всё равно никто не живёт. Система сбалансирована.
Бульдог хмыкнул, не отрываясь от еды:
— Не слушай его, инженер. Илмари шутит, когда боится, а боится он всегда. Идеальный медик — рефлексы отточены круглосуточно.
За дальним краем стола сидела женщина, которую я поначалу принял за спящую: она замерла над разобранным затвором снайперской винтовки, полузакрыв глаза, и её пальцы двигались по деталям так, как пианист касается клавиш перед концертом — не играя, вспоминая. Кара Линдт. За весь ужин она произнесла ровно одну фразу — когда Саймон в лицах изображал начальника интендантской службы, потребовавшего с него расписку за одноразовый жгут:
— Жгут вернул?
— Что? Он же одноразовый! Использованный!
— Значит, распишешься дважды, — уронила Кара, и по столу прокатился хохот, а Бульдог смеялся так, что уронил кружку.
Пятым за столом был Джереми Рейнольдс — здоровяк с добродушной физиономией деревенского пекаря и глазами человека, видевшего слишком много. Мы с ним прошли ад первой волны в одном сводном взводе и уцелели, что связало нас крепче любого родства. Джереми обладал двумя стратегическими запасами: неистощимым оптимизмом и заначкой настоящего земного виски, о местонахождении которой ходили легенды.
— За знакомство полагается по глотку, — сказал он, оглядев стол, — но заначку я вскрою только в двух случаях. Если мы выживем — за победу. Если не выживем — значит, плохо спрятал, и её выпьют мародёры. Так что постарайтесь, парни. Из чистой жадности.
Инструктаж назначили на утро, в тренировочном ангаре четвёртого сектора. Наш командир, капитан Торн — жилистый, будто свитый из корабельных тросов, со шрамом через всю щёку, похожим на бледную молнию на грозовом небе его лица, — вышел перед строем и поднял руку. На ладони блестел маленький диск размером с монету.
— Ваша задача — установить вот такие метки для считывания сигнатуры демона, — объявил он. Голос капитана был хриплым от долгих лет командования и, если верить слухам, от когтей могильщика, однажды попытавшегося вырвать ему горло. Слухам верилось охотно: на шее Торна, чуть выше воротника, белели четыре параллельных рубца, и вопросов о них не задавали даже самые отмороженные новобранцы.
Веснушчатый парень из соседней пятёрки — россыпь медных крупинок на бледном полотне лица — нервно поднял руку.
— Да, рядовой? — Торн кивнул ему.
— А как устанавливать? Нам что, на булавку их крепить, как значки? — Парень попытался спрятать дрожь в голосе за неуклюжей шуткой.
Капитан усмехнулся, и шрам его искривился. На мгновение он стал похож на хищника, почуявшего слабину.
— Хороший вопрос, боец. Смотрите внимательно.
Торн нажал на кнопку, и по окружности диска с сухим щелчком выскочили лезвия — острые, как бритва, и такие же гостеприимные. Несколько бойцов невольно подались назад.
— Кожа могильщиков толще брони старых вездеходов, и повесить на неё нашу «булавку» непросто, — капитан обвёл взглядом побледневшие лица. — Но мы позаботились об этом.
Он взял со стойки винтовку и поднял над головой. Оружие выглядело гибридом футуристического гарпуна и снайперской винтовки — детище отчаяния и инженерного гения, причём отчаяния в конструкции было заметно больше.
— В ваших винтовках есть вот такой механизм. — Торн поднёс диск к дулу, быстрым движением отстегнул часть ствола и зафиксировал метку. Раздался щелчок — звук захлопнувшегося капкана.
Рядом с помостом стояла клетка, накрытая плотной тканью. Ткань шевелилась. Я сглотнул — горло разом пересохло, а в желудке свернулся ледяной ком. Догадаться, что внутри, труда не составляло.
Торн рванул покрывало.
Могильщика я видел не впервые, но каждая встреча пробирала до костей заново, будто организм отказывался привыкать из принципа. Существо напоминало вурдалака, которому конечности растянули на дыбе и забыли вернуть на место: руки до колен, полусогнутые ноги, три метра роста даже в сутулой стойке. Серую кожу покрывал узор из шрамов и странных символов, похожих на древние руны. Тварь оскалилась, обнажив клыкастую пасть — пугающе человеческую в своей мимике, — и уставилась на строй белыми, вылезающими из орбит глазами, в которых горел холодный, нечеловеческий интеллект.
— Итак: могильщика невозможно убить, — продолжил Торн, и металл в его голосе пробирал до глубины души. — Эти существа не из нашего мира, и в нашем мире они не умирают насовсем. Раздробите его на молекулы — после «смерти» он возродится у себя и снова придёт убивать. Только уже с личными претензиями к тому, кто дробил.
Могильщик в клетке издал низкий вибрирующий звук, до отвращения похожий на смех. Тварь понимала каждое слово — и находила нашу беспомощность забавной.
Капитан шагнул к клетке. Существо дышало тяжело, с длинными паузами, и каждый выдох сопровождался облачком серого пара, воняющего серой и гнилью. Торн упёр дуло винтовки твари в грудь.
— Наша задача... — начал он, и тут я не удержался.
— Простите, сэр, — я почувствовал на себе раздражённые взгляды всей шеренги, — если они бессмертные, зачем им дышать?
Торн повернулся ко мне. Единственный уцелевший глаз сузился, буравя меня стилетом.
— Хороший вопрос, солдат. Может, привычка. Может, здесь им это зачем-то нужно. А может, это вовсе не дыхание, а способ жрать нашу реальность по кусочку. — Он выдержал паузу. — В любом случае, не наша забота. Наша забота — чтобы жрало оно её уже по другому адресу.
Выстрел грянул оглушительно, эхо заметалось между металлическими стенами полигона. Могильщик заклокотал — звук был как скрежет металла по стеклу, усиленный в тысячу раз, — и рванулся прочь, но Торн в мгновение ока вонзил дуло с диском в точку попадания и нажал второй спусковой механизм.
Диск завращался, выпустив лезвия, и начал вбуравливаться в серую плоть. Звук стоял отвратительный — смесь жужжания и хлюпанья, циркулярная пила, входящая в перезрелый арбуз. Несколько новобранцев позеленели; один отвернулся, и плечи его содрогались в беззвучных рвотных позывах. Саймон рядом со мной наблюдал за процессом с профессиональным интересом патологоанатома.
— Красивый инструмент, — оценил он вполголоса. — Напомни мне никогда не падать на свой.
Забавно, как судьба любит конспектировать наши шутки.
Через несколько секунд Торн убрал дуло. Диск ушёл под кожу целиком, погрузился в глубину тела, оставив после себя лишь круглое отверстие, из которого сочилась чёрная маслянистая жидкость.
— Чётко сработано, — заметил я, стараясь держать лицо, хотя нервный тик в уголке глаза выдавал меня с потрохами.
— А теперь — всем внимание! — Торн взмахнул рукой, и несколько учёных в белых халатах, до того молча стоявших в стороне, как призраки в тумане войны, бросились к приборам.
Аппарат, который они разворачивали вокруг клетки, представлял собой сплетение тонких металлических арок, усеянных мерцающими кристаллами. Между арками переливался туман неправильного фиолетового оттенка — цвет, которому глаз отказывался подбирать название. От установки шёл низкий, почти неслышимый гул, отдающийся зудом в зубных пломбах.
— Готово! — отрапортовал один из учёных. Лицо его блестело от пота, а глаза за толстыми стёклами очков были расширены от адреналина и чистого научного восторга — той опасной его разновидности, из-за которой в лабораториях вешают таблички «Сначала подумай».
Под ногами могильщика проступила тьма — круг жидкой черноты, поглощающей свет, — и начала затягивать существо, как трясина. Тварь отчаянно упёрлась, вцепилась в прутья тонкими, но чудовищно сильными пальцами, оставляя вмятины в металле. Тщетно. Мгла тащила её вниз с неумолимостью налоговой службы.
— Важно! — выкрикнул капитан, перекрывая нарастающий гул. — Не допускать гибели существа при переходе! Если оно сдохнет здесь, процесс прервётся, и вся энергия портала высвободится разом. Поверьте на слово: вы не хотите знать, что будет потом. Те, кто узнал, поделиться впечатлениями уже не смогли.
Крючковатые пальцы с жёлтыми ногтями — больше похожими на костяные кинжалы — медленно исчезали в черноте. Последним пропал оскаленный в беззвучном крике рот с тремя рядами зубов.
Портал схлопнулся с тихим хлопком, оставив запах озона и лёгкую рябь в воздухе, как на потревоженной глади пруда. Повисла тишина. Кто-то из новобранцев нервно хихикнул.
Я двинул локтем в бок Джереми:
— Я стреляю, а ты впиливаешь эту шайтан-машину!
Джереми расхохотался — громко, от души, так, что обернулось полстроя:
— Хрен тебе! Я отсиживаюсь за камнями, а ты валишь этих ублюдков. А потом мы вскрываем заначку и отмечаем, что дожили до ещё одного заката. По глотку. Максимум по два. Виски у меня земной, а Земля, если ты не в курсе, далеко.
— Эй, вы двое! — рявкнул Торн. — Хватит болтать! Это боевая операция, а не пикник. Шутить будете, если доживёте до завтра.
Мы вытянулись по струнке и рявкнули в унисон:
— Так точно, сэр!
Но я успел заметить, как дрогнули уголки капитанского рта. Под маской сурового командира прятался человек, отлично понимающий цену этим минутам легкомыслия в океане ужаса. Возможно, единственная валюта, которая ещё не обесценилась.
После демонстрации нас официально расписали по пятёркам — оптимальный размер рейдовой группы, как объяснил Торн. Нам с Джереми повезло: мы попали в один состав с Бульдогом, Карой и Саймоном. Судя по тому, как Бульдог, услышав об этом, молча пожал нам руки, а Саймон достал блокнот и вычеркнул из какого-то списка две фамилии, — везение оценили обе стороны.
— Что за список? — не выдержал я.
— Люди, за которых я не хотел бы отвечать перед их мамами, — невозмутимо ответил медик. — Ты вычеркнут. У тебя мамы нет. Прости, чёрный юмор.
— У нас у всех теперь чёрный юмор, — сказал Бульдог. — Другого на складе не выдают.
Неделя подготовки выжала из нас всё. Подъём в четыре тридцать, и до заката — полигон: отработка связки «выстрел — фиксация метки» на механических манекенах, которые инструкторы любовно прозвали «покойничками». Манекены дёргались на гидравлике, имитируя рывки могильщика, и норовили заехать тебе манипулятором в челюсть точно в момент установки диска. К третьему дню я научился уворачиваться. К четвёртому — уворачиваться и попадать. К пятому инструктор, наблюдавший за моей работой, впервые не выругался, что по местным меркам приравнивалось к ордену.
— В поле думать будет некогда, — повторял Торн, расхаживая вдоль огневого рубежа. — Перед тобой три метра голодной вечности, и у тебя полторы секунды. Кто целится дольше — целится в последний раз. Тело должно решать раньше головы: голова у солдата — самый медленный орган. — Он покосился на Саймона, который в этот момент промазал по «покойничку» с восьми метров. — А у некоторых ещё и самый бесполезный.
— Я медик, сэр! — оскорбился Саймон. — Моё оружие — скальпель и доброе слово!
— Вот и молись, чтобы могильщик оценил доброе слово. Говорят, они как раз питаются последними словами. Повторить упражнение!
Кара на стрельбище работала так, что вокруг её сектора собирались зрители. Она не целилась в привычном смысле — она будто заранее знала, где окажется мишень, и просто ждала её там с пулей наготове. Однажды Бульдог спросил, где она так выучилась. Кара долго молчала, разбирая затвор, потом уронила:
— Отец — егерь. Возил меня на отстрел хищников с шести лет.
— И как, пригодилось? — хмыкнул Бульдог.
— Хищники поменялись. Правила те же. — Она защёлкнула затвор. — Не стреляй, пока не готов копать могилу.
— Мрачновато для девиза.
— Зато честно.
Такие отряды формировались по всей планете. Удар назначили через неделю, и атмосфера на базе наэлектризовалась смесью страха и надежды. В столовой, в бараках, в душевых — везде говорили только об операции. Кто-то молился. Кто-то писал прощальные письма. Кто-то напивался до беспамятства, выторговывая у реальности хоть несколько часов забвения.
За два дня до выступления, глубоко за полночь, я вышел на техническую галерею над ангаром — единственное место на базе, где можно было побыть одному и посмотреть на небо, не думая, что оно в любой момент может лопнуть. Джереми уже был там: сидел на ящике из-под боеприпасов и вертел в руках фляжку. Пустую — по звуку.
— Не спится, инженер?
— Тренируюсь. — Я опустился рядом. — Говорят, на том свете со сном вообще беда.
— Мрачнеешь, Кейн. Раньше ты шутил веселее.
— Раньше у меня было перед кем.
Джереми не стал изображать соболезнования — за это я его и ценил. Он просто помолчал ровно столько, сколько нужно, а потом протянул мне фляжку:
— Пустая. Но подержи. Помогает.
Я подержал. Как ни странно, помогало.
— Знаешь, о чём я думаю? — Джереми откинулся назад, глядя на дрожащее над городом марево барьера. — У меня в Порт-Весте сестра с двумя пацанами. Младший всё спрашивает в письмах, правда ли, что дядя Джереми убивает монстров. А я ему вру, что правда. Потому что написать «дядя Джереми втыкает в монстров булавки и молится, чтобы сработало» — рука не поднимается.
— После операции сможешь написать правду. «Дядя Джереми выселил монстров с планеты». Звучит.
— Звучит как работа коммунальной службы. — Он хмыкнул. — Впрочем, знаешь... я согласен. Пусть будет коммунальная служба. Пусть будет самая скучная формулировка во вселенной — лишь бы в конце стояла точка, а не многоточие.
Он поднялся, хлопнул меня по плечу и уже в дверях обернулся:
— И вот ещё что, Алекс. Если со мной что — заначка под третьей плитой за генераторной. Только сестре ни слова, что я хранил виски лучше, чем семейные фотографии.
Я же каждую ночь лежал без сна, глядя в потолок казармы, и потолок услужливо крутил мне одну и ту же плёнку: чёрные силуэты на фоне горящего дома, ладошка, выскальзывающая из руки. И я клялся себе — беззвучно, одними губами, как молитву, в которую почти не веришь, — что сделаю всё, чтобы никто больше не досмотрел эту плёнку до конца.
Мы знали: это последний шанс спасти мир. И мы были готовы заплатить за билет любую цену.
Но одно не давало мне покоя, зудело занозой под черепом все семь ночей до выступления. Могильщик в клетке — перед тем как чернота сомкнулась над ним — посмотрел прямо на меня. Не на Торна с его винтовкой. Не на учёных с их аппаратом. На меня, стоявшего в третьей шеренге, одного из сотни одинаковых солдат. И в его белых глазах читалось нечто большее, чем животная ярость.
Там было узнавание.
В последнюю ночь перед операцией мне впервые приснился тот сон. Небо цвета запёкшейся крови с прожилками пурпура. Искривлённые башни, тянущиеся к пустоте под невозможными углами. И голос — тихий, на самой границе слуха, выговаривающий моё имя на языке, которого не существует.
Я проснулся за секунду до подъёма, с колотящимся сердцем и странным ощущением в левой ноге — будто под кожей, глубоко, у самой кости, что-то ждало.
Тогда я списал это на нервы.
Зря.
Глава 2. Операция «Теневая вселенная»
Неделя пролетела как один день. Каждое утро нас поднимали затемно и гоняли до седьмого пота, вбивая движения в мышечную память. Командиры орали, что в поле, когда перед тобой три метра голодной вечности, думать будет некогда, — и были правы. Я видел записи с камер погибших отрядов: могильщики рвали опытных солдат, которые целились на полсекунды дольше положенного. Полсекунды. На гражданке за это время не успеваешь даже дочитать рекламный слоган. Здесь за полсекунды успевали умереть.
За день до наступления нас собрали в главном ангаре на финальный инструктаж профессора Харриса.
Я пришёл раньше срока — бессонница выгнала меня из казармы за час до подъёма — и потому оказался единственным свидетелем сцены, которая тогда показалась мне неважной. У служебного входа в ангар, за приоткрытой дверью аппаратной, спорили двое. Голос Харриса я узнал сразу — его сарказм не спутаешь ни с чем, даже когда профессор злится:
— ...я всего лишь говорю, что калибровочная частота смещена. Кем-то. Вручную. И мне интересно, кем — потому что кроме нас двоих доступа к контуру нет ни у кого.
Второй голос был женским — ровным, мелодичным, со странным акцентом, будто человек выучил язык идеально, но по учебнику, написанному для другого горла:
— Смещение в пределах погрешности, профессор. Вы не спали шестьдесят часов. Усталость превращает учёных в конспирологов.
— Усталость превращает учёных в мертвецов, дорогая моя, а в конспирологов их превращают необъяснимые поправки в моих собственных расчётах.
— Ваших? — В голосе прозвучало что-то, что я тогда принял за иронию. — Разумеется, профессор. В ваших.
Дверь распахнулась, и мне пришлось сделать вид, что я увлечён изучением доски объявлений. Мимо прошла женщина, которую я раньше на базе не видел, — и, признаюсь, забыть её после этого было уже невозможно.
Она была красива той холодной, отстранённой красотой, что больше пристала мраморной статуе, чем живому человеку. Короткие серебристые волосы обрамляли бледное лицо с острыми чертами, а глаза были такого светло-голубого оттенка, что казались почти прозрачными. Она скользнула по мне взглядом — так смотрят не на человека, а на показания прибора — и прошла дальше. Шагов я не услышал. Пол в ангаре был металлический, гулкий, мои ботинки грохотали по нему, как товарный состав, а она шла беззвучно, будто весила не больше собственной тени.
Через час, на брифинге, я узнал её имя.
— Завтра, в пять ноль-ноль, все отряды одновременно выступят для проведения операции «Теневая вселенная», — начал Харрис. Белый экран за его спиной отбрасывал призрачное свечение на измученное лицо, делая профессора похожим на одного из мертвенников, что бродили за барьером. — Вы должны понимать: это не просто военная операция. Это самый масштабный научный эксперимент в истории человечества. И, в отличие от прочих моих экспериментов, повторить его в случае неудачи будет некому.
Аудитория держала гробовую тишину. Я сидел в третьем ряду рядом с Джереми, который выстукивал пальцами по колену рваный ритм. Ритм совпадал с моим сердцебиением — быстрым и тревожным.
— Мы создали нестабильный пространственный карман между измерениями, — продолжил Харрис, разворачивая голограмму: пузырь, плавающий между двумя плоскостями, как капля масла между слоями воды. — Метки, которые вы установите на могильщиков, создадут якорные точки. По ним мы направим тварей именно туда — всех разом, одним слитным переходом.
— Познакомьтесь: моя аспирантка Эрика Шоу, — профессор кивнул на женщину с серебристыми волосами, поднявшуюся на помост. — Именно её расчёты позволили стабилизировать портал на время, достаточное для операции.
Эрика слегка наклонила голову. Её взгляд поплыл по рядам солдат с выражением, которое я не сумел расшифровать, — любопытство, сожаление и что-то третье, от чего мне захотелось проверить, застёгнут ли ворот.
— Спасибо, профессор, — произнесла она, и её мелодичный, странно акцентированный голос разнёсся по залу без всякого микрофона. — Хочу подчеркнуть: теоретически операция положит конец вторжению. Однако...
Она сделала паузу, и мне показалось, что температура в ангаре просела на пару градусов. Позже я узнал, что показалось не мне одному. А ещё позже — что не показалось.
— Однако мы имеем дело с областью науки за пределами нашего понимания. Мы создаём сложную пространственно-временную конструкцию, которая будет существовать параллельно вашей реальности.
«Вашей». Не «нашей» — «вашей». Я зацепился за это слово, как рукав цепляется за гвоздь, но тут же одёрнул себя: акцент, оговорка, у страха глаза велики.
Её глаза на мгновение встретились с моими, и что-то холодное коснулось сознания — так в детстве прикасаешься языком к металлу на морозе, из чистого любопытства, о котором тут же жалеешь.
— У каждого действия есть последствия, — продолжила она. — Иногда непредвиденные. Открывая двери между мирами, будьте готовы к тому, что через них может пройти нечто большее, чем вы способны вообразить.
Я наклонился к Джереми:
— Она нас настраивает или отпевает?
— Учёные, — пожал плечами Джереми. — Они всегда говорят загадками. Это как медицинская латынь: чем непонятнее, тем дороже консультация.
Харрис откашлялся, возвращая себе аудиторию:
— Моя коллега имеет в виду, что операция требует максимальной точности. Дисциплина и протокол — вот ваши боги на ближайшие сутки. Молиться остальным можете в свободное от протокола время.
Остаток брифинга съели технические детали. Мой взгляд то и дело возвращался к Эрике: она стояла неподвижно, как выключенный механизм, и лишь глаза её медленно скользили по залу, словно она искала что-то. Или кого-то.
Мне очень хотелось верить, что не меня.
Утро операции выдалось серым и беззвучным. Небо на востоке едва начало светлеть, когда пять транспортёров нашего подразделения выскользнули из ворот базы. Машины плыли над разбитой дорогой, антигравитационные подушки испускали мягкое голубое свечение, и в этом свечении утренний туман шевелился, как живой.
Маршрут вёл через окраину Нью-Гавани — мёртвый квартал, оставленный за внешним контуром барьера. Я смотрел в смотровую щель и жалел об этом ровно с того момента, как разглядел первую фигуру.
Мертвенники не прятались. Им незачем. Они стояли вдоль улиц редкой шеренгой — десятки серых силуэтов с молочно-белыми глазами, — и поворачивали головы вслед колонне с механической синхронностью подсолнухов, следящих за солнцем. Они не атаковали: без приказа могильщиков мертвенники впадают в подобие спячки. Просто стояли. Просто смотрели.
А потом я увидел его. Возле покосившейся остановки, в драном свитере, который я узнал бы из тысячи, потому что этот свитер годами маячил через забор от моего дома. Оскар Линдгрен. Старик-сосед, ворчун и золотые руки, который прошлым летом учил Тессу чинить велосипедную цепь и нарочито строго приговаривал, что руки у неё растут правильнее, чем у отца.
Теперь у Оскара были белые глаза и чёрные вены, ползущие по шее паутиной. Когда наш транспортёр поравнялся с остановкой, он повернул голову — плавно, как башня орудия, — и на одно невыносимое мгновение мне почудилось, что в мёртвом лице проступило узнавание.
— Не смотри, — тихо сказал Бульдог, не поворачиваясь. Он сидел напротив и видел моё лицо. — Первое правило мёртвого квартала: не ищи знакомых. Найдёшь — они начнут приходить по ночам. У меня таких ночных гостей уже взвод. Полного штата не пожелаю никому.
— Это был мой сосед.
— Это был могильщицкий инструмент, надетый на твоего соседа, — отрезал Бульдог. — Сосед умер. Инструмент мы сегодня выключим. Смотри на это так, инженер, иначе не доживёшь до обеда. — Он помолчал и добавил чуть мягче: — А за соседа отомстишь. Это, говорят, помогает. Врут, конечно. Но помогает верить, что помогает.
Я отвернулся от щели и в десятый раз принялся проверять винтовку. Магнитные рельсы в стволе тлели тусклой синевой, подсумки набиты зарядами, диск-маркер сидел в креплении надёжно, как зуб в челюсти.
— Эй, Алекс, — Джереми вывел меня из оцепенения. — Как думаешь, сколько тварей нам достанется?
— Разведка насчитала в скоплении около трёх десятков. По шесть на пятёрку.
— Шесть, — Саймон загнул пальцы. — Отлично. У меня как раз шесть ампул противошокового. Совпадение? Не думаю. Вселенная намекает, что расход пойдёт один к одному.
— Вселенная намекает, что тебе пора заткнуться, — беззлобно проворчал Бульдог. — Главное не количество, а размещение. Метка встала криво — считай, потратил жизнь на сувенир твари.
Кара молча кивнула, продолжая полировать ствол винтовки. Она вообще редко открывала рот, но уж если открывала — попадала точнее, чем из оптики.
— А что, если... — Саймон нервно размял пальцы, — что, если вся эта затея с теневым миром провалится? У нас есть план Б?
— План Б? — Бульдог ухмыльнулся во все шрамы. — Конечно. Умереть с честью.
— А план В?
— Умереть без чести, но с огоньком. Выбирай заранее, в бою касса не работает.
Транспортёр вдруг встал как вкопанный, швырнув нас друг на друга. Снаружи ударили крики и выстрелы.
— Какого чёрта? — Торн вскочил. — До зоны контакта ещё восемь километров!
Рация на его поясе захрипела:
— Всем отрядам! Могильщики прорвали периметр! Атакуют колонну! Повторяю — атакуют колонну! Они... они будто знали маршрут!
Мы переглянулись. Это было невозможно. Откуда безмозглым тварям знать о секретной операции, маршруты которой утвердили за шесть часов до выхода?
— Все на выход! Боевое построение «Альфа»! — рявкнул Торн, и мы посыпались из транспортёра в предрассветную мглу.
От увиденного я на мгновение врос в землю. Вместо трёх десятков могильщиков на нас катилась армада. Сотни серых фигур шли волной через туман, бледные глаза светились в полумраке гнилушками, длинные руки тянулись вперёд, и весь горизонт шевелился, как потревоженный муравейник.
— Сектора огня! — заорал Торн. — Первая пятёрка — левый фланг! Вторая — центр! Третья — правый!
Мы впятером заняли позицию за перевёрнутым транспортёром и открыли огонь. Разгонные винтовки выплёвывали заряженные частицы, чертившие в воздухе голубые трассы. Заряд, входя в могильщика, взрывался внутри фонтаном энергии — тварь отшвыривало, корёжило, замедляло. Но не убивало. Убить их было нельзя, и в этом заключалась вся гнусная арифметика сегодняшнего утра.
— Их слишком много! — Джереми перезаряжался, не глядя, руки работали сами. — Мы не удержим сектор!
— Тогда заберём с собой столько, сколько унесём! — Бульдог оскалился, и шрамы сложились в жуткое подобие улыбки. — Кейн! Ты и я — вперёд с маркерами. Остальные — прикрытие! Илмари, если во мне появятся лишние дырки — заштопаешь. Линдт — всё, что шевелится в мою сторону, должно шевелиться медленнее.
— Уже, — сказала Кара, и где-то в тумане могильщик, которого никто из нас ещё не видел, кувыркнулся через голову с развороченным коленом.
Я активировал диск и рванул за Бульдогом из-за укрытия. Мир сузился до коридора: оглушённая тварь в тридцати метрах, грязь под ботинками, собственное дыхание в ушах.
Дальше всё пошло как в замедленной съёмке. Бульдог добежал до поверженного могильщика первым и вонзил маркер ему в грудь — диск взвыл, лезвия вгрызлись, тварь забилась. Я свернул ко второму, который корчился на земле после попадания Кары.
И тут краем глаза я зацепил неправильное.
Один из могильщиков двигался не так, как остальные. Он не пёр вперёд слепым тараном — он стоял на гребне невысокого холма, чуть в стороне от волны, и поводил рукой, как дирижёр. И туда, куда указывала рука, волна поворачивала. Твари обтекали наши сектора огня, находили стыки, били в швы между пятёрками — армия безмозглых вдруг заиграла, как оркестр.
И на одно мгновение мне показалось, что глаза дирижёра горят не белым.
Золотым.
Этой секунды замешательства хватило с лихвой. Могильщик, к которому я бежал, ожил рывком — слишком быстро, слишком собранно для оглушённого — и длинная рука врезалась мне в грудь, отправив в короткий незапланированный полёт.
Я грохнулся на спину, винтовка отлетела в грязь. Воздух вышибло из лёгких, перед глазами заплясали чёрные точки. Я приказал телу встать. Тело прислало отказ.
Могильщик навис надо мной. Застывшее в гримасе лицо опустилось к моему вплотную — я ощутил холодное зловонное дыхание, серу и гниль, и три ряда зубов раскрылись с влажным щелчком.
«Вот и всё», — отстранённо подумал я. Странно, о чём думаешь в такие секунды. Я думал о том, что так и не перепаял контактную группу дверного замка.
Выстрел ударил над самым ухом. Заряд вошёл могильщику в затылок, тварь дёрнулась и рухнула — прямо на меня, впечатав в грязь центнером мёртвого веса.
— Алекс! — Джереми. Живой, орущий, прекрасный. — Держись, дружище!
Я упёрся в тушу, пытаясь спихнуть её, — с тем же успехом можно отжимать от себя рухнувшую стену. И тут левую ногу прошило болью — острой, сверлящей, ни на что не похожей. Что-то вгрызалось в мою плоть, прожигая её изнутри.
Я скосил глаза — и ужас накрыл меня раньше понимания. Диск-маркер, вылетевший при падении из крепления, лежал под моим бедром. Активированный. Лезвия уже нашли ткань комбинезона, прошли её, как бумагу, и теперь с деловитым жужжанием углублялись в мышцу — механизм, созданный пробивать шкуру толще брони, работал по человеческому мясу играючи, почти лениво.
«Красивый инструмент. Напомни мне никогда не падать на свой».
Судьба, как я и говорил, конспектирует.
Я закричал. Волны агонии шли одна за другой, диск ввинчивался глубже, и мир начал стремительно выцветать по краям. Последним, что выхватило гаснущее сознание, был могильщик на холме. Золотоглазый стоял неподвижно среди бушующего боя и смотрел прямо на меня — через сотню метров, через дым и трассы выстрелов, безошибочно, как смотрят на давно ожидаемую посылку.
И я готов поклясться: прежде чем темнота сомкнулась, он кивнул.
Возвращение было похоже на всплытие с большой глубины — медленное, слоями, с давлением в ушах. Голова раскалывалась, левая нога пульсировала тупой, глубокой болью, будто внутри бедра поселилось второе сердце.
— Он очнулся! — голос Джереми.
Я разлепил глаза. Надо мной висели три лица: Джереми — небритый, с воспалёнными глазами; капитан Торн — мрачный, как приговор; и Эрика Шоу. Вот на её лице не было ни усталости, ни тревоги. Было выражение, с которым смотрят на интересный результат анализа.
— Как ты? — Джереми был перемазан грязью и чужой кровью, но улыбался.
— Жив... вроде, — прохрипел я. Горло драло, как после наждака. — Что с ногой?
Торн и Эрика переглянулись.
— У нас проблема, Кейн, — начал капитан. — Диск-маркер, который предназначался могильщику... он в твоей ноге. И мы не можем его извлечь.
Я дёрнулся посмотреть, но Джереми мягко придавил меня за плечо:
— Лежи, дружище. Врачи говорят, любое резкое движение может активировать эту дрянь.
Эрика шагнула ближе. Светлые глаза изучали меня с интересом, от которого хотелось накрыться одеялом с головой, как в детстве.
— Технически вы теперь аномалия, мистер Кейн, — произнесла она. — Диск настроен на создание якоря в теневое измерение. Но он внедрён в человека, а не в могильщика, и процесс идёт... нестандартно.
— Что это значит? — Слово «аномалия» из её уст прозвучало как «экспонат».
— Это значит, — вмешался Торн, — что ты теперь связан с теневым миром. И никто на этой базе не знает, что будет дальше.
Эрика склонилась ко мне. От неё не пахло ничем. Совсем. В госпитале, где воздух состоит из антисептика, крови и страха, она была обонятельной дырой, пустым местом, и мой затылок отметил это раньше, чем разум.
— Вы чувствуете что-нибудь необычное? Голоса? Видения?
Я собрался ответить «нет» — и осёкся, поняв, что совру. С момента пробуждения на самой периферии сознания что-то присутствовало. Не звук, не образ — присутствие. Так чувствуешь спиной чужой взгляд в пустой комнате.
— Я... не уверен, — выдавил я наконец.
Эрика выпрямилась. По её лицу скользнула тень улыбки — быстрая, как блик на лезвии.
— Интересно. Очень интересно. — Она повернулась к Торну: — Мне нужно доложить профессору Харрису. Это может изменить все наши планы.
Когда дверь за ней закрылась, я вцепился в руку Джереми:
— Что было после того, как я отключился? Операция...
Джереми покачал головой, и по одному этому движению я понял всё раньше слов:
— Провал, дружище. Полный. Твари знали о нашем плане — знали маршруты, время, построение. Из пятидесяти бойцов отряда вернулись восемнадцать.
Он замолчал. Я ждал, чувствуя, как внутри всё сжимается.
— Бульдог погиб, Алекс.
Слова упали, как плиты. Я закрыл глаза и увидел его — со шрамами, сложенными в ухмылку, с вечным «инженер» вместо имени.
— Как?
— Прикрывал отход второй пятёрки. Встал в проходе между транспортёрами и держал его, пока раненых грузили. — Джереми сглотнул. — Знаешь, что он крикнул напоследок? Твари пёрли на него стеной, а он орал: «Куда без очереди?! Записывайтесь у медика, приём по одному!» — Джереми издал звук, средний между смешком и всхлипом. — Держал проход девяносто секунд. Медики говорят, этого хватило на шестерых раненых. Он разменял себя на шестерых и ещё успел пошутить. Ансгар Веттель, чтоб его.
— Кара?
— Жива. Тяжёлая. Обе ноги. — Джереми потёр лицо ладонями. — Она сняла дирижёра твоего... то есть пыталась. Говорит, всадила ему заряд точно в голову — а он даже не упал. Постоял, посмотрел на неё и ушёл в туман. После этого твари отхлынули. Как по команде.
Я сжал кулаки, и бессильная ярость прокатилась по телу горячей волной:
— А другие отряды?
— То же самое по всему периметру, — Торн смотрел в стену. — Они ждали нас, Кейн. Везде. Операция, которая должна была стать спасением, стала бойней.
Я вспомнил золотоглазого на холме. Дирижёрский взмах руки. Кивок.
— Сэр, во время боя я видел странное. Один из могильщиков вёл себя иначе. Он руководил остальными. Координировал.
Торн нахмурился:
— Исключено. Они действуют инстинктивно, роем.
— Я знаю, что видел. У него были золотые глаза. Не белые — золотые. И Кара подтвердит: она в него стреляла.
Джереми и Торн обменялись взглядами, значение которых мне не понравилось.
— Ты ударился головой, Кейн, — сказал капитан, но в его голосе впервые за всё время нашего знакомства прозвучало сомнение. — Отдыхай. Поговорим позже.
Ближе к вечеру пришёл Саймон. Он ввалился в палату с видом человека, который двое суток не садился, и рухнул на стул для посетителей так, будто стул был последним союзником в этой войне. Правая рука медика была забинтована от запястья до локтя.
— Не спрашивай, — предупредил он, перехватив мой взгляд. — Ладно, спрашивай. Мертвенник. Укусил. Меня, медика, при исполнении. Есть в этом какая-то вселенская бестактность, тебе не кажется? Это как ограбить попа во время исповеди.
— Заражение?..
— Не-а. Обращает только некромантия могильщиков, укус мертвенника — просто грязная рана. Двадцать швов и укол от столбняка. — Он побарабанил пальцами здоровой руки по колену. — Я ставил Веттелю жгуты. Оба. Он в это время давал мне советы, как правильно ставить жгуты. Представляешь? Лежит, из него жизнь уходит вёдрами, а он мне: «Туже, Илмари, туже, это тебе не бантик на подарке». — Саймон замолчал, и что-то в его лице разъехалось, как плохо пригнанная маска. — Я затянул туже. Не помогло.
— Ты сделал всё, что мог.
— Все так говорят. Знаешь, что самое паршивое в моей профессии? Фраза «сделал всё, что мог» — это некролог, а не оправдание. — Он поднялся, шатнувшись, и уже у двери обернулся: — Кстати, тебя вычеркнули из моего списка вторично. Теперь ты в другом списке — «пациенты, которых я обязан дотащить до старости назло статистике». Поздравляю с переводом. Отбой, инженер.
Они ушли. Я остался один в полутёмной палате, наедине с гудением приборов и вторым сердцем, пульсирующим в бедре. Я попробовал пошевелить левой ногой — и вместе с болью пришло странное онемение, будто нога теперь принадлежала не только мне. Будто мы владели ею в долях, и мою долю потихоньку выкупали.
И тут я услышал это.
Шёпот на самой границе восприятия. Слова на языке, которого я не знал, — но смысл просачивался в меня напрямую, минуя перевод, как холод просачивается сквозь одежду:
«Скоро, человек. Скоро ты увидишь правду».
Я рывком сел на кровати, обшаривая глазами палату. Пусто. Мониторы, капельница, серый прямоугольник окна.
И только в дверном проёме, за матовым стеклом, стоял силуэт. Неподвижный, тонкий, с коротко стриженной головой. Стоял так, как стоят не первые секунды — как стоят давно.
Я не слышал, когда она подошла. Я вообще ни разу не слышал, как она подходит.
Секунду спустя стекло опустело — силуэт исчез без единого звука, и лишь лампа в коридоре моргнула, будто её на мгновение заслонили.
Я больше не был один. Что-то жило теперь внутри меня, связанное с диском в ноге, — и оно ждало. А снаружи, по эту сторону реальности, ждало что-то ещё. И я пока не знал, которое из двух пугало меня сильнее.
Я не знал тогда и другого: ад, который мы пережили этим утром, был лишь прологом. Совсем скоро мне предстояло оказаться по ту сторону реальности — в месте, откуда не возвращаются.
В месте, которое мы создали своими собственными руками.
По крайней мере, так нам сказали.
Глава 3: По ту сторону
После провала операции прошло три дня. Три дня, слипшихся в один бесконечный лихорадочный бред, в котором я блуждал по извилистым коридорам с живыми, пульсирующими стенами. Во сне я трогал эти стены ладонью, и они отвечали — тёплые, влажные, с медленным толчком пульса под кожей, как шея огромного спящего зверя. Иногда в коридорах пахло горящим пластиком и озоном, и тогда я знал: за следующим поворотом будет мой дом, лестница и маленькая ладошка, выскальзывающая из руки. Я разворачивался и бежал в другую сторону. Коридоры смеялись мне вслед голосом могильщика из клетки.
Диск в моей ноге с каждым часом уходил глубже. Медики разводили руками: инородное тело мигрировало по мягким тканям, огибая кость, не задевая ни одной крупной артерии — с точностью, которую хирург назвал «нахальной». «Он будто знает вашу анатомию лучше меня, — признался врач, разглядывая снимки. — Я двадцать лет режу людей, и мне впервые стыдно перед железкой».
В редкие часы ясности приходил Джереми. Глаза его были красными от недосыпа, а щетина на подбородке дозрела до неопрятной бороды. Он приносил новости, и новости были одна другой хуже.
— После провала «Теневой вселенной» твари озверели, — говорил он, сидя у койки и машинально перебирая патроны в магазине винтовки — привычка, от которой у него за неделю сточились подушечки пальцев. — Лупят по барьерам круглосуточно. Западный сектор просел на одиннадцать процентов. Будто чуют, что мы надломились.
— А профессор Харрис? — Я поморщился от пульсирующей боли. — У него есть план Б?
— Харрис заперся в лаборатории с этой Эрикой. Что-то лихорадочно клепают, никого не пускают. — Джереми наклонился ближе и понизил голос: — Ходят слухи, что они переделывают технологию. Под данные с твоего диска.
Я напрягся:
— В каком смысле — с моего диска?
Джереми виновато отвёл взгляд:
— Прости, друг. Не должен был говорить. Короче: пока ты валялся без сознания, Эрика подключала к твоей ноге какие-то приборы. Что-то там про «уникальный интерфейс между человеческой биологией и технологией перехода».
Гнев поднялся во мне горячей волной:
— Они используют меня как лабораторную крысу?
И в этот момент голос в моей голове — тот, что три дня шелестел на границе слуха, — зазвучал кристально чисто:
«Они используют всех нас, человек. Всегда использовали».
Я вздрогнул так, что Джереми подскочил:
— Алекс? Что с тобой?
Я открыл рот — и не успел ответить. Диск в ноге завибрировал, выплёскивая волны жара вверх по бедру, к позвоночнику, к затылку. Комната поплыла, теряя резкость, реальность размывалась по краям, как акварель под дождём.
— Джереми... что-то происходит... — Язык ворочался с трудом. Темнота наступала со всех сторон, деловито и без спешки, как прилив.
Последним я увидел лицо друга — он кричал что-то, чего я уже не слышал. А потом мир растворился.
Я открыл глаза — и понял, что человеческий язык не рассчитан на то, что я вижу.
Небо — если это было небо — имело цвет запёкшейся крови с прожилками пурпурного и чёрного. Оно не стояло на месте: медленно, тягуче перетекало само в себя, как масляная плёнка на воде, и от долгого взгляда вверх начинала ныть кость за глазами. Земля под ногами напоминала застывшую лаву, прошитую сетью светящихся голубых линий — гигантская микросхема, по которой кто-то разлил ночь.
Звук здесь работал неправильно. Я слышал собственное дыхание с запозданием в полсекунды, будто эхо приходило раньше звука. А когда я сделал первый шаг, хруст породы под ботинком донёсся откуда-то слева, из пустоты. Я замер. Хруст послушно замер тоже — но на мгновение позже, чем следовало.
И время. Время здесь текло рывками: я моргал — и багровые облака успевали переползти на треть неба; я делал десять шагов — и они не сдвигались ни на волос.
В отдалении высились конструкции, которые с натяжкой можно было назвать зданиями, — искривлённые башни, чьи верхушки выгибались под невозможными углами, точно пытались ухватить что-то в кровавом небе. Углы этих башен не складывались в геометрию: я насчитал у ближайшей четыре грани, потом шесть, потом снова четыре, и бросил считать, пока рассудок не выставил счёт за услуги.
И повсюду были могильщики. Сотни, тысячи серых фигур, бредущих по чужому ландшафту без цели и направления, как потерянные души на вокзале, с которого больше не уходят поезда.
— Теневая вселенная... — прошептал я, и звук собственного голоса исказился, будто прошёл сквозь толщу воды.
«Не совсем так, человек», — прозвучал знакомый голос. Теперь не в голове. Рядом.
Я резко обернулся. Он стоял в пяти шагах — могильщик с золотистыми глазами, дирижёр с холма. Вблизи он оказался ещё страннее: серую кожу покрывали не только шрамы, но и металлические имплантаты, вплавленные в плоть, — тусклые пластины, тонкие трубки, что-то пульсирующее на ключице. А в центре груди поблёскивал диск. Точно такой же, как тот, что жил теперь в моей ноге.
Я отшатнулся, рука сама метнулась к бедру за оружием, которого, разумеется, не было. Безоружный, хромой, в госпитальной пижаме посреди чужого мира — если у судьбы есть чувство юмора, то очень специфическое.
«Не бойся, Алекс Кейн, — слова формировались прямо в сознании, минуя уши. — Если бы я хотел твоей смерти, ты не пережил бы даже первой нашей встречи».
— Кто ты? — выдавил я. — И откуда знаешь моё имя?
Существо сделало жест, который при большом желании можно было принять за печальную улыбку:
«Меня зовут Нарток. Я знаю о тебе больше, чем ты можешь представить. Я наблюдал за тобой с момента, когда диск соединил нас».
Я опустил взгляд на ногу. Диск полностью ушёл под кожу — лишь слабое голубое свечение указывало его положение, ровное, спокойное. Здесь, в этом мире, нога не болела вовсе. Это пугало едва ли не сильнее боли.
— Где мы? Что это за место?
Нарток обвёл рукой горизонт:
«Вы называете это "теневой вселенной". Мы называем это Креш'хан — Земля Изгнания. Когда-то это был наш дом. До того, как его у нас отняли».
Я мотнул головой, отказываясь понимать:
— Ваш дом? Но... мы только что создали это место. Харрис, порталы, пространственный карман... Как оно могло быть вашим домом?
Нарток издал звук, похожий на очень горький смех:
«Вы ничего не создали, человек. Вы лишь открыли дверь в то, что уже существовало. Дверь, которую до вас открывали много, много раз».
Он повёл рукой, приглашая следовать за собой, и я после секундного колебания подчинился. Мы шли мимо бредущих могильщиков, и — странное дело — ни один не повернул головы. Они не видели нас в упор, как не видят мебель.
«Не видят, — подтвердил Нарток, выхватив мысль из моей головы с бесцеремонностью таможенника. — Наши частотные вибрации не совпадают с их восприятием. Для них мы — тени. Ирония, которую здесь оценить некому».
Мы подошли к одной из искривлённых башен. Вблизи стало видно: материал походил на чёрное стекло с металлическим отливом, и в глубине его что-то медленно перемещалось — не отражения. Воспоминания.
«Взгляни». — Нарток приложил ладонь к поверхности, и башня стала прозрачной, превратившись в исполинский экран.
Я увидел мир, до дрожи похожий на Кариль: голубое небо, зелёные равнины, города с архитектурой одновременно знакомой и чужой — башни те же, но прямые, устремлённые вверх легко и радостно, без нынешней вывихнутой муки.
«Это был Креш. Наша планета. Мы были цивилизацией, не так уж отличавшейся от вашей. Развивали науку, искусство. Мечтали о звёздах. Ссорились из-за пустяков, мирились из-за пустяков ещё меньших. Жили».
Изображение сменилось. Существа, похожие на Нартока, — но без шрамов, без имплантатов, с гладкой жемчужно-серой кожей и живыми, тёплыми золотистыми глазами. Они были красивы — странной, нечеловеческой, но несомненной красотой.
Экран задержался на одном кадре: невысокий дом на берегу медленной реки, существо у порога и двое маленьких — детёныши, дети, я не знал, каким словом их назвать, — гонявшие по двору светящийся шар. Нарток смотрел на этот кадр дольше, чем на остальные. Гораздо дольше.
— Это... — начал я.
«Река называлась Ора, — сказал он ровно. — Дом стоял сорок лет. Шар был игрушкой моего младшего. Он подбрасывал его так высоко, что мать кричала на нас обоих — на него за брошенный шар, на меня за то, что научил бросать». — Пауза. — «Дальше смотреть будешь молча, человек. Некоторые слова я произношу раз в столетие, и лимит на сегодня исчерпан».
Я промолчал. Я слишком хорошо знал этот лимит. У меня он тоже был исчерпан — десять месяцев назад.
«А потом пришли они».
Экран показал новых существ. Гуманоиды с серебристой кожей и глазами без зрачков, светящимися изнутри ровным холодным светом. Они двигались слишком плавно, и воздух вокруг них будто становился гуще.
«Они назвали себя Архитекторами. Сказали, что пришли из другого измерения — делиться знанием. И мы, глупцы, поверили».
Кадры: существа Креша работают бок о бок с серебристыми пришельцами, собирая кольцевые устройства, от которых даже через экран тянуло знакомым фиолетовым свечением.
«Они научили нас строить порталы между мирами. Обещали эпоху великих путешествий. Я помню те чертежи. Помню, как дрожали руки — от восторга, представь себе. От восторга».
— Откуда ты знаешь чертежи? — спросил я, забыв про лимит на слова.
Нарток ответил не сразу. Золотистые глаза на мгновение погасли, будто внутри прикрутили фитиль:
«Я был... близко к тем, кто решал. Достаточно близко, чтобы видеть. Недостаточно, чтобы остановить». — Он резко повернулся к экрану: — «Смотри дальше».
Изображение сменилось, и я невольно подался назад. Апокалипсис. Планета Креш, захлёбывающаяся в хаосе: из бесчисленных порталов лезли существа, которых я узнал с оглушительным, тошнотворным ужасом.
— Люди, — выдохнул я. — Это были мы.
Нарток качнул головой:
«Не совсем вы. Другая ветвь человечества, из параллельного измерения. Они ударили без предупреждения и объявления, выжигая всё на своём пути. Мы не были готовы. Мы не были воинами. Мы были теми, кем были вы — десять месяцев назад».
Экран показывал последние дни Креша: города в огне, реки, несущие пепел, миллионы погибших. И над всем этим — Архитекторы. Они не сражались ни на одной из сторон. Они наблюдали — с холодным, внимательным, коллекционным интересом.
«Когда всё было кончено, выжившие бросились к порталам — бежать куда угодно, в любой мир. Но Архитекторы уже изменили настройки. Порталы вели не к спасению. Они вели сюда — в Креш'хан, искажённое отражение нашего мира, застрявшее между измерениями, как кость в горле вселенной».
«Здесь мы... изменились. Время и пространство в Креш'хане работают иначе. Тела исказились. Разум — у большинства — не выдержал. Они стали оболочками, движимыми только болью и памятью о мести. Вы зовёте их могильщиками. Я зову их по именам. Тех, кого ещё помню».
Я пытался вместить услышанное, и оно не вмещалось — распирало череп изнутри, как вода, замерзающая в трещине камня.
— Но почему вы атакуете нас? Мы не те люди, что уничтожили ваш мир. Мы вообще из другого измерения!
«Для безумных разницы нет. Они видят человека — и атакуют. Но есть и вторая причина. Смотри».
Новая картина: другая планета, похожая на Кариль, но с двумя лунами. Люди — обычные люди — живут, строят, растят детей. А потом воздух рвётся чернильными воронками, и из них лезут серые фигуры с длинными руками.
«Цикл, — сказал Нарток, и слово легло тяжело, как могильная плита. — Каждая цивилизация, атакованная через порталы, рано или поздно строит свою "теневую вселенную", чтобы избавиться от захватчиков. И каждый раз Архитекторы направляют процесс так, чтобы порталы вели не в пустоту, а в следующий обитаемый мир. Изгнанные становятся вторженцами. Жертвы — палачами. Мир за миром. Звено за звеном».
Всё встало на свои места — с отвратительным, безупречным щелчком. Могильщики не были бездумными монстрами. Они были жертвами. Искажёнными, сломанными, обезумевшими — но жертвами войны, которую не начинали.
И мы, устанавливая метки, готовили им новую пересылку. А себе — место в очереди.
— Сколько миров уже в этом цикле? — Голос сел.
«Десятки. Возможно, сотни. Архитекторы терпеливы и методичны. Они наблюдают, изучают, вмешиваются ровно настолько, насколько нужно, чтобы направить события в требуемое русло».
— Но зачем? Какой смысл в бесконечном конвейере разрушения?
Нарток посмотрел на меня, и в золотистых глазах стояла боль такой выдержки, что её можно было датировать, как археологический слой:
«Энергия. Каждый переход между мирами, каждая душа, запертая в теневом измерении, каждая смерть от руки захватчика — всё это генерирует особый вид энергии. Архитекторы её собирают. Мы для них — не враги и не жертвы. Мы топливо».
Кусочки сложились сами, без моего участия. Женщина, которая ходит беззвучно по гулкому металлу. Которая не пахнет ничем в госпитале, пропахшем всем. Которая говорит «вашей реальности» и появилась на базе за месяцы до вторжения. Чьи расчёты «стабилизировали портал». Чья калибровочная частота оказалась смещена — вручную, как ругался Харрис за приоткрытой дверью.
— Эрика, — прошептал я. — Эрика Шоу. Она одна из них.
Нарток медленно наклонил голову:
«Архитектор-куратор. Она ведёт ваших учёных к созданию правильного типа портала. Того, что не закончит вторжение — а перенаправит его. На следующий невинный мир. Ваша операция и не могла победить, человек. Она с самого начала проектировалась как звено».
Ярость сжала кулаки до хруста:
— Мы должны предупредить остальных! Остановить это!
«Именно поэтому я здесь. — Нарток шагнул ближе. — Я один из немногих, кто сохранил рассудок в Креш'хане. Столетиями я искал способ разорвать цикл. И когда почувствовал диск, вошедший в живую человеческую плоть, я понял: это шанс, которого не было ни у одного из погибших миров».
— Погоди. — Холодная мысль укусила изнутри. — На полигоне, в клетке. Тварь смотрела на меня. Узнавала. Это был ты?
«Мои глаза, чужое тело. Безумные сородичи пусты, и я могу... заглядывать сквозь них. Я искал подходящего носителя задолго до вашей операции. Инженер квантовой связи с нейропрофилем, совместимым с диском, и с потерей, которая не даст ему отступить. — Золотистые глаза смотрели не мигая. — Я выбрал тебя, Алекс Кейн. Ещё тогда».
— Выбрал. — Я усмехнулся, и усмешка вышла кривой. — А диск в мою ногу тоже ты?..
«Нет. Это сделала случайность. — Пауза длиной в удар сердца. — Или то, что вы называете случайностью, когда не видите всей доски».
Ответ мне не понравился. Совсем.
Он положил длинную руку мне на плечо — прикосновение оказалось неожиданно лёгким:
«Ты можешь возвращаться, Алекс Кейн. Диск действует как постоянный якорь. Со временем научишься переходить по своей воле — он реагирует на нейронные импульсы. Сегодняшний переход был случайным: всплеск сигнала во время разговора с твоим другом».
Реальность вокруг уже мерцала — по краям зрения пошла рябь, и откуда-то издалека, из-за багрового неба, просачивались приглушённые голоса, зовущие меня по имени.
— Я вернусь, — пообещал я. — И мы остановим этот конвейер.
«Я буду ждать. Но будь осторожен. Архитекторы могущественны и терпеливы. Они не позволят разрушить то, что строили эоны. И следи за женщиной. Она уже чует диск. Чем сильнее ваша связь со мной, тем ярче ты для неё светишься».
Мир поплыл, растворяясь, — кровавое небо и вывихнутые башни таяли, как сон при пробуждении.
«И ещё, Алекс Кейн, — голос Нартока доносился уже издалека, истончаясь. — Не верь всему, что ты здесь увидел. Даже я могу оказаться не тем, кем кажусь».
Спасибо, Нарток. Очень вовремя. Очень успокаивает.
Эти слова ещё отдавались эхом в сознании, когда теневой мир погас окончательно, и я открыл глаза в госпитальной палате.
— Он очнулся! — крик Джереми. — Доктор! Скорее!
Я рывком сел, дезориентированный, с гудящей головой. Вокруг суетились медики, Джереми стискивал мою руку, а в дверях палаты стояли профессор Харрис и... Эрика.
Серебристые волосы переливались под лампами. Светлые глаза изучали меня — спокойно, внимательно, послойно. Теперь я знал, что за существо носит это лицо, и мне потребовалось всё самообладание до последней капли, чтобы моё собственное лицо не разболтало об этом вслух.
— Что произошло? — Врач посветил фонариком мне в зрачки. — Вы были в коме почти сутки.
Сутки. В Креш'хане прошло от силы несколько часов. Время рывками — в обе стороны.
— Я в порядке, — пробормотал я. — Просто... странные сны.
Эрика шагнула вперёд. Движения — слишком плавные, будто её вели по рельсам:
— Какие именно сны, мистер Кейн? — Интерес в голосе был почти хищным. — Вы что-нибудь видели? Слышали?
Я встретил её взгляд, изо всех сил удерживая на лице усталое безразличие:
— Ничего особенного. Кошмары. Могильщики, война. Стандартный ассортимент.
Она изучала меня несколько секунд — и я физически ощущал этот взгляд, как ощущаешь луч сканера: он шёл по мне слоями, снимая показания. Я думал о кошмарах. Только о кошмарах. О коридорах из плоти. Не о золотых глазах. Не о реке по имени Ора.
— Разумеется, — улыбнулась она наконец, и улыбка не затронула глаз. — Травматический опыт часто прорастает в сновидения.
«Прорастает». Она подбирала человеческие слова, как подбирают инструменты с чужого верстака, — почти без ошибок. Почти.
Харрис нетерпеливо переступил с ноги на ногу:
— Нам нужны данные с твоего диска, Кейн. Произошло нечто необъяснимое: все метки, что мы успели поставить могильщикам, активировались одновременно. Массовый переход в теневую вселенную. Сотни особей разом.
Я стиснул зубы, чтобы не выдать себя. Нарток. Его собратья уходили домой — если это слово ещё имело смысл.
— Это же хорошо? Часть тварей исчезла?
— Да, но этого мало. И мы не понимаем механизм синхронизации. — Харрис потёр переносицу. — Твой диск, судя по телеметрии, стал триггером.
Эрика мягко коснулась плеча профессора:
— Нужно полное сканирование. Чем скорее, тем лучше.
Паника плеснула под рёбрами ледяной волной. Полное сканирование — это карта моих переходов. Это Нарток. Это всё.
— Я ещё слишком слаб, — я откинулся на подушки, добавив в голос на полтона больше измождения, чем чувствовал. — Может, завтра?
Эрика нахмурилась — на четверть секунды дольше, чем хмурятся люди, — но Харрис кивнул:
— Конечно, тебе нужен отдых. Завтра утром начнём тесты.
Когда все вышли, остались только мы с Джереми. Он выглядел выжатым досуха, но счастливым.
— Ты меня до смерти напугал, дружище. Глаза закатились, судороги, потом — тишина. Врачи говорят: нервный шок.
Я колебался. Доверить ли ему правду? Джереми был мне братом — но правда была слишком дикой. И слишком опасной для того, кто её узнает.
— Джереми... что ты знаешь об Эрике? Откуда она взялась?
Он пожал плечами:
— Говорят, прибыла из какой-то закрытой научной конторы. Примерно за год до вторжения. Харрис от неё в восторге, считает гением. — Он прищурился: — А почему спрашиваешь?
За год до вторжения. Пастух приходит раньше стада.
Я решился:
— Помоги мне выбраться отсюда. Сегодня ночью. Объяснить сейчас не могу, но это вопрос жизни и смерти. Не только моей.
Джереми уставился на меня:
— Что?! Ты сутки как из комы! Тебе нужен...
— Мне нужна правда. И я знаю, где она лежит. Но не здесь. Не под её наблюдением.
Он молчал, и на лице его шла мучительная борьба между уставом и дружбой.
— Пожалуйста, — тихо добавил я. — Ты хоть раз видел, чтобы я о чём-то так просил?
Джереми тяжело, со стоном, выдохнул:
— Проклятье, Алекс. Я понятия не имею, во что ты влип, но... ладно. Помогу. Только потом ты объяснишь мне всё. Каждое слово.
— Обещаю. И, Джереми... спасибо.
Он стиснул моё плечо:
— Ни слова больше. Отдыхай. Вернусь в полночь. И надеюсь, твоя «правда» стоит трибунала, потому что расстреливать нас будут в паре. Хоть не скучно.
Когда он ушёл, я остался наедине с мыслями — и мысли были скверной компанией. Всё, во что я верил, всё, что знал об этой войне, оказалось декорацией. Мы не были невинными жертвами вторжения. Мы были очередными пешками на доске, которую двигали существа, для которых наши миры — клетки, а наши смерти — статья дохода.
И теперь от меня зависело, разорвём ли мы этот конвейер — или Кариль станет просто ещё одним звеном, а какой-нибудь мир с двумя лунами получит наших могильщиков. Нас. Искажённых, сломанных, с белыми глазами. Через сто лет тамошний солдат будет стоять у клетки и спрашивать капитана, зачем бессмертной твари дышать.
Я закрыл глаза и сосредоточился на диске. Теперь я ощущал его не как инородное тело — как странный, нечеловеческий орган. Компас, указывающий на правду, какой бы чудовищной она ни была.
«Я вернусь, — мысленно пообещал я. — И мы закончим это безумие».
Ответ пришёл с самого края сознания — тихий, но отчётливый:
«Я буду ждать, Алекс Кейн. Но помни: в войне истин первой жертвой всегда становится сама истина».
Я почти заснул, когда в коридоре за дверью погас свет. Не мигнул — погас, ровно на три секунды, как гаснет лампа, когда мимо неё проносят что-то, не отбрасывающее тени.
Я лежал в темноте с открытыми глазами и считал секунды до полуночи.
Глава 4: Разорванный цикл
Джереми сдержал слово. Ровно в полночь, когда мониторы коридорных камер «случайно» ушли на профилактику, он проскользнул в палату с комплектом одежды под мышкой и выражением человека, окончательно перешедшего черту.
— Пять минут на сборы, — прошептал он, бросая мне тёмную униформу технического персонала. — Охрана сменяется через двадцать три минуты. Окно узкое.
— Откуда форма?
— Из прачечной. Не спрашивай, что я пообещал кладовщику.
— Что ты пообещал кладовщику?
— Что не спрошу, куда деваются носки из общей стирки. У каждого свои тайны, Алекс. База держится на круговой поруке маленьких грехов.
Я переоделся быстро, стараясь не думать о пульсирующей боли в бедре. Диск чувствовал моё возбуждение: голубое свечение под кожей разгорелось ярче, и в голове снова зашелестел голос Нартока — далёкое эхо из-за багрового неба:
«Будь осторожен, Алекс Кейн. Она почувствует твоё приближение через диск».
— Кто почувствует? — вырвалось у меня вслух.
Джереми стрельнул в меня взглядом:
— Ты в порядке? С кем разговариваешь?
— Думаю вслух. — Я нервно усмехнулся. — Куда идём?
— В лабораторию Харриса. Хочешь правды — она там. Я «позаимствовал» ключ-карту у одного из ассистентов. Даст нам десять минут доступа, потом система срисует несанкционированный вход, и сюда сбежится вся комендатура. Так что молись, чтобы твоя правда была компактной.
Мы выскользнули в коридор. База даже ночью гудела муравейником: ремонтные бригады, посыльные, техники с тележками. В хаосе постоянного движения два человека в форме техперсонала растворялись без остатка. Самое надёжное укрытие во вселенной — чужая усталость: на нас смотрели десятки глаз, и ни одни не видели.
Джереми уверенно вёл через лабиринт переходов, сверяясь с планшетом.
— Откуда ты так знаешь дорогу? — спросил я тихо, когда мы встали у служебного лифта.
Он невесело улыбнулся:
— После твоего... инцидента я провёл небольшую разведку. Что-то в этой Эрике всегда царапало. Слишком идеальная. Слишком плавная. Знаешь, как отличают хорошую подделку от оригинала? Подделка без изъянов. Живое всегда чуть кривое.
«Он чувствует правду, — прошелестел Нарток. — Человеческие инстинкты часто видят сквозь маскировку Архитекторов. Ваш вид недооценивает собственный затылок».
На полпути нас едва не срезал патруль. Двое комендантских вывернули из бокового прохода так внезапно, что Джереми успел только швырнуть мне в руки первое, что схватил с ремонтной тележки у стены, — и когда свет фонаря упал на нас, мы вдвоём сосредоточенно разглядывали вентиляционную решётку. Я держал тестер. Вверх ногами.
— Ночная смена? — Старший патруля посветил в наши лица. — Наряд?
— Двенадцать-сорок, вытяжка третьего контура, — не моргнув, отозвался Джереми. — Опять фильтры. Между нами: если завтра в столовой будет пахнуть палёной проводкой — это не проводка. Это гуляш вернулся по вентиляции. Он всегда возвращается.
Патрульный хмыкнул, козырнул и увёл напарника дальше по коридору. Я выдохнул только через десяток шагов:
— Тестер. Вверх ногами. Они не заметили.
— Люди не смотрят на руки, Алекс. Люди смотрят на лицо и слушают уверенность. — Джереми забрал у меня прибор и вернул на чужую тележку. — Этому меня Бульдог научил. Он говорил: наглость — второй барьер. Первый у нас энергетический.
Лифт бесшумно утащил нас на нижний уровень. Здесь коридоры стояли пустые, тускло освещённые дежурными лампами. Воздух был плотнее, насыщенный ионизированным запахом надвигающейся грозы, — и с каждым шагом диск в ноге разогревался, как стрелка компаса, дрожащая у полюса.
— Почти на месте. — Джереми остановился перед массивной дверью с кодовым замком. — Готов?
Я глубоко вдохнул:
— Давай покончим с этим.
Карта скользнула по сканеру, и на дисплее замерцал зелёный отсчёт: 10:00... 9:59... 9:58...
— Десять минут, — напомнил Джереми. — Ни секундой больше.
Дверь отъехала с тихим шипением. Мы шагнули внутрь — и я замер.
Лаборатория Харриса походила на храм неизвестной религии больше, чем на научное учреждение. Огромный круглый зал был заполнен приборами, собранными из частей, которые никогда не проектировались для совместной работы, — победа отчаяния над инструкцией. В центре высилась платформа с устройством, излучавшим то же голубое свечение, что и диск в моей ноге. Свечение пульсировало. И пульс его — я осознал это с холодной, подкожной жутью — совпадал с моим собственным.
Но главным был купол. Часть потолка над платформой попросту отсутствовала — не была разобрана, а именно отсутствовала, как отсутствует зуб в челюсти. Сквозь провал открывался вид на небо. Не наше. Кроваво-красное, с прожилками пурпура, медленно перетекающее само в себя.
— Что за чертовщина... — выдохнул Джереми. — Это портал?
— Не совсем. — Я подошёл ближе, и диск в ноге отозвался тёплой волной. — Скорее окно. Между мирами.
«Найди консоль управления, — голос Нартока зазвучал чётче, будто расстояние между нами схлопнулось. — Нужно изменить настройки портала».
Консоль нашлась у края платформы — массивный пульт с десятком экранов, по которым текли схемы, диаграммы и уравнения, по большей части за пределами моего понимания. По большей части. Кое-что инженер систем квантовой связи узнавал — и от узнанного волосы шевелились: топология каналов была построена по принципу ретрансляции. Не тюрьма. Пересыльный пункт.
— Джереми, глянь там записи, журналы, что угодно, — попросил я, погружаясь в интерфейс. — Нужно понять, что они тут варили.
Он кивнул и двинулся к рабочему столу в дальнем углу, заваленному бумагами и планшетами.
Я коснулся сенсорного экрана — и информация хлынула в меня вспышкой. Схемы портала. Координаты миров, которые я не понимал, но каким-то образом чувствовал — диск переводил их напрямую в ощущения, минуя математику. Один из миров был домом. Второй — Креш'ханом. А дальше шли другие. Десятки. Сотни. Связанные тонкими энергетическими нитями в исполинскую паутину.
«Это карта циклов, — сказал Нарток. — Каждая нить — путь вторжения из одного мира в другой».
Некоторые нити горели ярче, пульсируя энергией, как вены под нагрузкой. И все до единой сходились к одной точке — измерению, обозначенному лаконичным индексом «К-0».
«Дом Архитекторов. Исток и устье всей энергии. Сердце паука, если тебе нужен образ попроще».
— Алекс! — Голос Джереми вырвал меня из транса. — Иди сюда. Ты должен это увидеть!
Он держал планшет с видеозаписью. На экране — эта самая лаборатория, профессор Харрис и Эрика у устройства.
— Эксперимент тридцать семь-бэ, расширение спектра целевых координат, — говорил Харрис на записи. — Эрика, будьте добры, установите параметры перехода.
Эрика подплыла к консоли — иначе её походку не опишешь — и коснулась экрана. Над устройством разлилось свечение.
— Теоретически, — продолжал Харрис, — это позволит переместить могильщиков не просто в теневое измерение, а переправить дальше, в следующий мир последовательности. Эрика называет это «циклическим переходом».
Эрика улыбнулась, и даже через запись улыбка резала:
— Да, профессор. Это решение спасёт ваш мир, перенаправив угрозу. Мы создадим не тюрьму — мост.
Я похолодел. Слово в слово. Всё, как говорил Нарток: не конец вторжения — пересылка. Кариль готовили не к спасению. Кариль готовили к роли отправителя.
— Эрика, — Харрис на записи замялся, и было слышно, как он старательно подбирает слова, — вы уверены, что... этично переправлять наших врагов в другой обитаемый мир? Если там есть разумная жизнь?
Улыбка Эрики стала шире ровно на миллиметр:
— Профессор, это война за выживание. У вас нет роскоши идеальных решений. Либо ваш мир, либо их. К тому же циклический переход — естественный процесс. Мы лишь направляем его.
— «Мы», — повторил Джереми вслух. — Она сказала «мы направляем». Кто, чёрт побери, «мы»?
— Досмотри до конца, — сказал я. — Есть что-то ещё?
— Есть. — Он перелистнул файлы, и лицо его отвердело. — Системный журнал внешних передач. Смотри: за шесть часов до операции. Исходящий пакет с этого терминала. Шифрование нестандартное, адресат — мёртвый сектор, квадрат за внешним периметром, где по всем картам ничего нет. — Джереми поднял на меня глаза. — Алекс, с этого терминала работают два человека. И я очень сомневаюсь, что Харрис слал шифровки в пустоту в четыре утра.
Вот и ответ. Маршруты, время, построение колонны. Могильщиков не навело чутьё — их навели. Восемнадцать выживших из пятидесяти. Бульдог, державший проход. Ноги Кары. Всё это было не провалом операции. Всё это было её сценарием.
— Она слила нас, — сказал я. — Ей нужен был не успех и не разгром. Ей нужно было отчаяние. Достаточно глубокое, чтобы мы сами умоляли её построить «мост».
— Кто «она», Алекс? — Джереми говорил очень тихо. — Договаривай. Кто такая Эрика Шоу?
— Архитекторы, — раздался холодный голос за нашими спинами.
Мы резко обернулись. В дверях лаборатории стояла Эрика. Серебристые волосы слабо мерцали в полумраке, а глаза — я впервые видел их без человеческой поправки — светились изнутри ровным, нечеловеческим светом.
— Какое занятное совпадение, — она сделала шаг вперёд, и звука шагов не было. — Человек, несущий наш ключ, и человек, способный видеть сквозь нашу маскировку. Вы оба представляете... интерес.
Отсчёт на двери за её спиной показывал 4:12. Она не взломала замок. Она просто вошла — системы безопасности этой базы писала её рука.
Джереми выхватил пистолет — оказывается, он пронёс его под формой:
— Не подходи! — Ствол смотрел Эрике в грудь и не дрожал.
Она рассмеялась — звон разбитого стекла, собранный в мелодию:
— О, Джереми. Всегда такой храбрый и такой наивный. — Небрежный жест кисти, почти вежливый.
Пистолет в руке Джереми раскалился докрасна за долю секунды. Он вскрикнул и выронил оружие — на ладони вспухал ожог, металл прожёг перчатку насквозь.
— Что ты такое? — прохрипел он, баюкая обожжённую руку.
Эрика склонила голову набок — любопытная птица, изучающая жука:
— Я наблюдатель. Направляющая. В некотором смысле пастух. Я веду миры по тропе энергетического обмена уже... по вашим меркам, эоны. Ваша цивилизация — моё девятое стадо. Не лучшее, признаться, но с огоньком.
Она повернулась ко мне:
— А ты, Алекс Кейн, стал неожиданной переменной. Диск создал связь, которой не должно было существовать. Ты говорил с одним из них, верно? С одним из Искажённых?
Диск в ноге запульсировал, будто отзываясь на её слова.
— Его зовут Нарток, — ответил я, выпрямляясь. Терять было уже нечего, а страх, как ни странно, кончился — выгорел. — И он рассказал мне правду. О том, как вы питаетесь страданием миров, замкнутых в ваш конвейер.
— «Правду». — Эрика попробовала слово на вкус, как дегустатор — сомнительное вино. — Какое человеческое понятие. Мы не питаемся страданием, Алекс. Мы собираем энергию переходов. Страдание — лишь неизбежный побочный продукт. Вы же не считаете себя палачами пшеницы, когда печёте хлеб.
— Люди — не пшеница.
— Все так говорят, — мягко сказала она. — Каждый мир, в каждом цикле. Удивительное единодушие для существ, которые даже между собой договориться не могут.
Она сделала ещё шаг:
— Но теперь ты знаешь слишком много, и я должна тебя изучить. Особенно твою связь с Искажённым. — Её пальцы начали удлиняться, истончаться, оборачиваясь серебристыми щупальцами, и человеческая кожа сходила с них, как краска со старой вывески. — Не волнуйся, это быстро. Я лишь загляну в твой разум...
Оглушительный взрыв разорвал стену лаборатории. В пролом, сквозь пыль и крошево, шагнул профессор Харрис — растрёпанный, в прожжённом халате, с громоздким устройством в руках, направленным на Эрику. Устройство выглядело как стабилизатор портала, переживший бурный роман со сварочным аппаратом.
— Отойди от них! — рявкнул он.
Эрика медленно повернулась:
— Профессор. Какая неожиданность. Я полагала, вы поняли свою роль в процессе.
— Я всё понял, — голос Харриса дрожал, но руки держали крепко. — Я слышал ваш разговор с остальными. С теми, кого вы зовёте Старшими. Я знаю, что станет с нашим миром, когда цикл замкнётся. И знаете, что обидно? Я ведь заметил смещение калибровочной частоты ещё месяц назад. Вручную смещённой частоты, дорогая моя. Вы избегали её в каждом эксперименте — огибали, как кошка лужу. Я, старый дурак, списал на совпадение. А потом собрал излучатель на этой частоте. На всякий случай. Учёный без паранойи — это уже некролог.
Лицо Эрики застыло:
— Тогда вы знаете, что не сможете остановить это. Никто не может.
Она рванулась к профессору — и Харрис нажал на спуск. Голубой луч ударил в Эрику, и она замерла на полушаге. По серебристой коже побежали трещины, из них сочилось холодное сияние, и весь её человеческий облик поплыл, как отражение на потревоженной воде.
— Бегите! — крикнул Харрис. — Долго я её не удержу!
Джереми схватил меня за рукав, но я вырвался:
— Нет! Я должен изменить настройки портала! Другого шанса не будет!
Я бросился к консоли. Диск в ноге раскалялся, голос Нартока бил в виски набатом:
«Меняй координаты! Прямой канал между К-0 и Креш'ханом! Разверни устье паутины в её собственное сердце!»
Пальцы летали по сенсорным панелям, вводя последовательности, которых я не знал, — и знал. Нарток вёл мои руки через связь, и я чувствовал себя музыкальным инструментом, на котором играют в четыре руки.
Эрика закричала — металл по стеклу, тысячекратно усиленный. Луч из излучателя Харриса начал бледнеть.
— Быстрее! — Профессор упирался в отдачу всем телом. — Я не могу... держать!
И тут завыла сирена. Не боевая тревога — другой сигнал, тот, от которого у каждого на базе холодело в животе: прорыв биологических единиц. Из коридора донёсся многоногий шаркающий гул, и в дверной проём начали вваливаться фигуры. Серые лица. Молочно-белые глаза. Чёрные вены.
Мертвенники. Внутри базы. Десятки.
— Она их позвала! — заорал Джереми, подхватывая с пола обломок арматуры. — Твари в периметре!
— Некротехнология могильщиков, — Эрика говорила сквозь треск собственной раскалывающейся оболочки, и в голосе впервые прорезалось что-то нечеловеческое полностью, без поправок. — Кто, по-вашему, подарил её Искажённым? Мы не разбрасываемся инструментами, профессор. Мы их коллекционируем.
Первый мертвенник бросился на Харриса. Джереми встретил его ударом арматуры поперёк колен, вторым махом отшвырнул к стене. Но за первым лезли третий, пятый, десятый — волна серых тел затапливала лабораторию через пролом и дверной проём разом, и излучатель в руках профессора уже мигал, выжимая последние проценты заряда.
— Отходим к платформе! — Харрис пятился, водя лучом веером; мертвенники, попадая под голубое сияние, спотыкались и теряли темп, но не падали. — В них некроконтур, излучатель его глушит, но не рвёт! Кейн, работай!
— А вы неплохо держитесь для теоретика! — Джереми свалил очередного подсечкой и добавил арматурой.
— Молодой человек, я тридцать лет заведую кафедрой! — Харрис ткнул излучателем, как копьём, в серое лицо, сунувшееся из-за стойки. — Вы не представляете, как это закаляет!
Среди наступающих я вдруг увидел знакомый драный свитер — и всё внутри свело. Оскар. Мёртвый квартал пришёл за нами следом, до самого нижнего уровня. Белые глаза соседа смотрели сквозь меня, руки тянулись к Харрису, и я сделал единственное, что мог: не смотреть. «Инструмент, надетый на человека, — сказал бы Бульдог. — Сегодня мы его выключим». Я работал с консолью и выключал. Единственным доступным мне способом — до конца.
— Алекс, сколько ещё?! — Джереми работал арматурой, как мельница, ожог на ладони лопнул, но он не замечал. — У нас гости, и они без подарков!
— Тридцать секунд!
— У тебя пятнадцать!
Внезапно излучатель Харриса вспыхнул и умер. Эрика высвободилась — её форма теперь колебалась между человеческой и истинной: серебристое существо с избытком конечностей и глазами, светящими холодно и ровно, как приборы.
— НЕТ! — Крик разодрал воздух, и она метнулась к консоли.
И тогда Джереми сделал то, чего я не ждал. Он бросил арматуру и кинулся наперерез — просто врезался в неё всем своим весом, сгрёб в охапку, и они покатились по полу. Джереми ревел от боли: там, где его кожа касалась серебристой плоти, она чернела и обугливалась, как от лютого мороза.
— Заканчивай, Алекс! — прохрипел он сквозь агонию. — Быстрее!
Пальцы ввели последнюю последовательность. Система запросила подтверждение. Одно касание — и новая конфигурация оживёт.
Я оглянулся. Джереми из последних сил висел на извивающемся существе. Харрис отмахивался от мертвенников погасшим излучателем, как дубиной. А в проломе купола багровое небо Креш'хана вспухало, готовое родить.
— Все миры будут свободны, — прошептал я и коснулся экрана.
Лабораторию залил ослепительный свет. Устройство на платформе загудело на басах, от которых ныли кости, купол распахнулся шире — и из багрового неба в наш мир шагнули первые фигуры.
Могильщики выходили из портала — но не те, что штурмовали барьеры. Их глаза горели золотом. Они двигались осмысленно, строем, и мертвенники, натыкаясь на них, замирали, как заводные игрушки с кончившейся пружиной, — некротехника узнавала руку старшего мастера и подчинялась.
И среди них шёл он. Нарток. На голову выше остальных, с лицом, полным решимости.
«Мы пришли, Алекс Кейн, — голос его теперь звучал не в голове, а отовсюду, из самого воздуха. — Время закончить цикл».
Эрика с нечеловеческой силой отшвырнула Джереми — он врезался в стойку приборов и сполз, оставляя тёмный след. Я рванулся к нему, но серебристая фигура выросла между нами.
— Ты не понимаешь, что натворил, — её голос множился, звуча из нескольких точек разом. — Ты открыл путь из Креш'хана прямо в К-0! Ты впустил Искажённых в мой мир!
«Не вторгнуться, — ответил Нарток, и золотоглазые встали за его спиной полукругом. — Исцелить. Разорвать цикл».
Он повернулся ко мне:
«Диск — ключевой компонент, Алекс Кейн. Он должен встать в центр устройства, чтобы удержать новую конфигурацию. Иначе паутина срастётся заново — уже через минуты».
Я посмотрел на ногу. Голубое свечение под кожей билось всё чаще.
— Как? Он внутри меня. Вросся. Врачи не смогли...
Эрика рассмеялась — жуткий, слоящийся звук:
— Теперь понимаешь? Единственный способ завершить начатое — лечь в центр устройства самому. Вместе со своей плотью. Твой проводник знал это с самого начала, человек. Спроси его, почему он выбрал носителя, которому нечего терять. Спроси, что такое «совместимый нейропрофиль» на самом деле. Они прагматичны, Искажённые. Мы хорошо их выучили.
Я посмотрел на Нартока. Золотые глаза не дрогнули — но и не ответили.
«Есть другой путь, — сказал он после паузы, которая длилась на полудара сердца дольше, чем следовало. — Диск способен сменить носителя. Он течёт к самой сильной воле в радиусе связи — так он устроен. Но переход... болезнен. Для обоих».
— К самой сильной воле, — повторил я. — То есть...
Договорить я не успел. Эрика ударила — не щупальцами, а всей массой, слитным серебристым росчерком. Я увидел смазанное движение, понял, что не успеваю даже зажмуриться, — и меня снесло в сторону. Не её удар. Джереми.
Он поднялся — не знаю, откуда, из каких резервов, с обугленными полосами на груди — и закрыл меня собой, приняв удар на спину. Мы рухнули вместе, его лицо оказалось напротив моего, и я увидел, как расширяются его зрачки.
Нога взорвалась болью — той самой, из первого дня, только вывернутой наизнанку: диск не вгрызался внутрь, диск рвался наружу. Голубое свечение пробило кожу, комбинезон, и раскалённая нить света протянулась от моего бедра к груди Джереми — туда, где его обугленная ладонь стискивала мою ногу.
— Джереми, нет!.. — Я попытался отдёрнуться. Поздно.
Диск шёл сквозь него, как сквозь воду. Джереми запрокинул голову, и крик застрял у него в горле — я видел, как под кожей его груди разгорается знакомое голубое пятно, как оно устраивается там, обживается, пускает корни света по рёбрам. Секунда. Две. Нить между нами истончилась и погасла.
Моя нога онемела — впервые за все эти дни в ней не было ничего. Пусто. Тихо. Только моя собственная, человеческая, до слёз обычная плоть.
— Прости, дружище, — прохрипел Джереми, поднимаясь на ноги. Голубое сияние просвечивало сквозь прожжённую ткань на его груди, и он положил на него ладонь — почти нежно. — Оно право, это ваше железо. Воля у меня всегда была сильней мозгов.
— Джереми, не смей!..
— Помнишь, я говорил про точку вместо многоточия? — Он улыбнулся, и это была та самая улыбка, с которой он протягивал мне пустую фляжку на галерее. — Заначка под третьей плитой. За генераторной. Сестре — ни слова.
И прежде чем я успел подняться, он побежал. Мимо оторопевшей Эрики, мимо золотоглазых, расступившихся перед ним, как перед своим, — на платформу, в самое сердце устройства, туда, где сходились все потоки.
— Джереми! НЕТ!
Он прыгнул.
На одно бесконечное мгновение его фигура застыла в фокусе слепящего света — руки раскинуты, голова запрокинута, голубое пятно на груди разгорается сверхновой.
— Закончи это, Алекс... — донеслось сквозь гул.
И свет поглотил его целиком.
Глава 5: Мосты между тенями
Когда зрение вернулось, реальности вокруг меня больше не было. Была точка, в которой сходились три мира.
Стены лаборатории исчезли вместе с потолком и полом — вернее, пол ещё держал меня, но был уже не бетоном, а уплотнённым светом. Над головой перетекало багровое небо Креш'хана. Слева распахивалось серебристое пространство К-0, наполненное геометрией, от которой глаза отказывались давать показания. А между ними, в фокусе схлопывающихся вселенных, горела фигура из чистого света.
Джереми.
«Жертва принята, — голос Нартока звучал отовсюду, из самой ткани пространства. — Цикл разорван».
Эрика — уже не Эрика, серебристое существо с избытком конечностей — издала крик, будто рвали саму реальность:
— Невозможно! Нельзя разорвать вплетённое в основу мироздания!
«Он не разорвал цикл, Архитектор, — Нарток подошёл ко мне, и золотистые глаза его светились. — Он преобразил его».
И тогда я понял. Жертва Джереми — чистая человеческая воля, направленная не на месть, не на выживание, а на спасение чужих, — изменила саму природу энергии, текущей между мирами. Вместо насилия и разрушения по нитям паутины пошло... другое. То, чему в человеческом языке тесно.
Из серебристого пространства К-0 продолжали прибывать Архитекторы — их тянуло к искажению в энергосети, как акул к крови. Но, входя в свет Джереми, они менялись: агрессивная ломаная геометрия их форм оплывала, смягчалась, обретала гармонию. Одни застывали в этом свете, как в янтаре, и по их серебристой коже шли волны — я бы назвал это дрожью, если бы существа из живого металла умели дрожать. Другие опускались — не падали, а именно опускались, медленно, как оседает пыль после взрыва длиной в эпоху.
Эрика поддалась последней. Её крик истончился, надломился и перешёл в звук, которого я от неё не слышал никогда, — в удивлённый вздох.
— Что это? — прошептала она, и металлическая нота впервые ушла из голоса. — Что это за энергия?
Нарток произнёс одно слово, и оно прокатилось по пространству между мирами, как колокол:
«Сострадание».
Эрика повернулась ко мне. Трещины на её оболочке светились уже не холодом — чем-то тёплым, растерянным, и на мгновение сквозь чуждую геометрию проступило почти человеческое лицо. Почти.
— Забавно, — произнесла она, и в голосе зазвенело последнее, отчаянное ехидство, ядовитый осадок на дне переплавляемой души. — Вас спасает существо, которое всё это начало. Спроси своего проводника, человек, чьи расчёты легли в основу первого портала Креша. Спроси, чья подпись стояла под проектом. Мы не смогли бы открыть их мир снаружи. Нам открыли изнутри.
Я посмотрел на Нартока. Он не отвёл взгляда — но и не ответил. А потом свет Джереми накрыл Эрику целиком, и она умолкла на полуслове, растворяясь в общем сиянии.
Фигура в центре начала расширяться. Свет Джереми достигал каждого угла пространства, прошивая миры не цепью — мостом. И в этот момент нога отозвалась в последний раз: короткая вибрация там, где когда-то жил диск, — и тишина. Не боль. Прощание.
«Прощай, Алекс Кейн, — голос Нартока таял, отдаляясь. — Ты выполнил свою роль в новом цикле. Теперь миры будут связаны иначе».
«Нарток! — Я рванулся сквозь свет, сквозь оседающие миры. — Ответь! То, что она сказала...»
Ответа не было. Только на самом краю угасающей связи — тихое, почти неразличимое: «В войне истин, Алекс Кейн... ты помнишь».
Свет стал невыносимым, и я потерял сознание, унося с собой последний кадр: Джереми, чья жертва перекраивала судьбу не одного — множества миров.
Я очнулся на полу разрушенной лаборатории. Рядом, привалившись к перевёрнутой стойке, сидел профессор Харрис — опустошённый и странно умиротворённый одновременно, как человек, переживший наводнение в собственном доме и обнаруживший, что вода заодно отмыла окна.
— Они ушли, — сказал он тихо. — Все. Могильщики, Архитекторы... и Джереми.
Я попытался встать. Тело выставило встречный иск.
— Что произошло? Мы... победили?
Харрис задумчиво посмотрел на оплавленное устройство в центре платформы:
— Не уверен, что это слово подходит. Скорее... трансформация. Приборы зафиксировали новый тип энергетического поля, связавшего все миры бывшего цикла. Только вместо энергии конфликта оно питается... — он пошевелил пальцами, подбирая термин, и сдался: — чем-то другим.
— Состраданием, — сказал я.
— Я физик, Кейн. У меня от этого слова чешется диссертация. — Он вздохнул. — Но да. Похоже на то. Могильщики ушли. Атаки прекратились по всему миру. Мертвенники просто... остановились. Постояли. И рассыпались в прах. Все разом, в одну минуту, по всей планете. Двенадцать тысяч человек наконец умерли по-настоящему — и знаешь, что странно? Впервые за десять месяцев это звучит как милосердие.
Я закрыл глаза. Там, в темноте под веками, стоял Оскар Линдгрен в драном свитере — и впервые у него были не белые глаза, а обычные, стариковские, прищуренные на летнее солнце поверх велосипедной цепи.
— Джереми...
— Он спас всех нас. — Харрис помолчал. — И не только нас, если я правильно понял то, что видел. Он спас миры, о существовании которых мы узнали за час до того.
Прошёл месяц.
Кариль медленно выздоравливал. Расчищались руины, барьеры — впервые за десять месяцев — работали вполсилы, а потом их и вовсе начали демонтировать на стройматериалы, и в этом было что-то головокружительное: разбирать щит, потому что он больше не нужен.
Меня называли героем. Я отказывался от интервью и церемоний с упорством, которое журналисты называли скромностью, а я — честностью: настоящий герой книги остался в точке, где сходятся три мира.
На месте старой лаборатории вырос новый исследовательский центр. Мы назвали его «Институт межпространственных исследований имени Джереми Рейнольдса», и мемориальная доска с его портретом встречала каждого входящего. Художник рисовал по фотографии с военного удостоверения, где Джереми был мрачен и официален, но в последний момент я упросил его переделать рот. Теперь Джереми улыбался. Так было правильно.
Возле доски я и встретил Кару.
Она стояла, опираясь на трость, — обе ноги ниже колена ей заменили протезами, лучшими, что нашлись на планете, но снайперская лёгкость походки осталась в том утреннем тумане. Я подошёл и встал рядом. Мы молчали, наверное, минуты три — с Карой это была полноценная беседа.
— Хорошая улыбка, — сказала она наконец, кивнув на портрет.
— Художник сначала сделал серьёзного. Я заставил переделать.
— Правильно. — Она перевела взгляд на соседнюю доску, поменьше, со списком имён. Второй сверху значился Ансгар Веттель. — Знаешь, что Бульдог сказал бы про всё это? Про институт, доски, экскурсии?
— «Сколько мрамора на нас извели, лучше бы патронами выдали»?
— Почти. — Уголок её рта дрогнул — по каровской шкале это был хохот. — Он бы сказал: «Записывайтесь у медика. Приём по одному». — Она помолчала. — Я переучиваюсь на инструктора. Стрелять больше не в кого, а руки помнят. Пусть помнят в мирных целях.
— Саймон?
— Заведует медблоком института. Повесил над входом табличку: «Сделаю всё, что смогу, и это будет оправдание, а не некролог». Говорит, твоя формулировка. Перевранная.
— Моя — его перевранная.
— Значит, квиты.
Перед тем как уйти, она задержалась и, не глядя на меня, уронила:
— Ты вытащил всех, инженер. Не всех живыми, но всех — из клетки. Бульдог считал бы размен честным. — И ушла, выстукивая тростью ровный, снайперский ритм.
А вечером того же дня я сделал то, что откладывал месяц. Пришёл за генераторную, отсчитал плиты и поднял третью.
Бутылка лежала в промасленной ветоши, как младенец в пелёнках. Настоящий земной виски, привезённый прадедами через половину галактики. К горлышку скотчем была примотана записка, и почерк Джереми — корявый, торопливый — сообщал: «Если это читаешь ты, Алекс, — наливай два стакана в любом случае. Если это читает кто-то другой — поставь на место, я тебя найду. Я теперь, возможно, вездесущий».
Записка была датирована утром операции «Теневая вселенная».
Он знал. Всё он понимал, здоровяк с улыбкой пекаря, — куда мы идём и какие там ставки. И пошёл.
Я налил два стакана.
Правду о цикле правительство обнародовало на третьей неделе — после того, как Харрис пригрозил обнародовать её сам, а я пообещал ему помочь. Единственное публичное выступление, на которое я согласился, было именно это: зал пресс-центра, триста человек, и я, рассказывающий планете, что монстры, десять месяцев убивавшие нас, сами были жертвами. Что где-то есть миры, которые прошли через то же самое. И что настоящий враг никогда не показывался нам на глаза — он сидел в лаборатории и подписывался «Э. Шоу».
Зал слушал в тишине. Потом тишина кончилась.
— То есть вы предлагаете нам сочувствовать тварям, которые сожрали моего сына?! — Женщина в третьем ряду встала, и голос её звенел так, что микрофон был лишним. — Вы будете строить с ними мосты?! Пусть сначала вернут тех, кого забрали!
Я мог бы ответить протокольно. У меня в планшете лежали заготовки — про циклы, про энергию, про общего врага. Вместо этого я сказал:
— Они не вернут. И я знаю это лучше многих: у меня они забрали жену и дочь. Дочери было семь. — Зал стих так резко, будто выключили звук. — Я не предлагаю вам сочувствовать. Сочувствие не назначают приказом. Я предлагаю вам понять одну вещь: существа, которые устроили это всё, рассчитывали ровно на вашу ненависть. Она — топливо. На ней работал их конвейер сто циклов подряд, мир за миром. И единственное, чего они не предусмотрели, — что кто-то откажется заправлять бак. — Я помолчал. — Мой друг отказался. Это стоило ему жизни. Так что нет, я не прошу вас любить бывших могильщиков. Я прошу не работать бесплатно на тех, кто убил ваших детей. Вот и вся дипломатия.
Написали потом разное. Половина изданий назвала речь исторической, половина — предательской, а одна жёлтая лента вышла с заголовком «Человек с дыркой в ноге учит нас жить», и Саймон распечатал его и повесил в медблоке в рамке — «для калибровки самомнения пациентов», как он выразился. Мир не развернулся за один вечер. Мир вообще не разворачивается — он поворачивается, медленно, со скрипом, на градус в день. Но он поворачивался.
Сегодняшний день институт готовил месяц. После недель расчётов мы собирались активировать первый портал нового типа — не для вторжения и не для бегства. Для разговора.
Профессор Харрис, поседевший за месяц лет на десять, нервно кружил у приборов:
— Всё должно сработать, — бормотал он, убеждая скорее себя. — Если поле стабильно, мы установим безопасный канал связи с Креш'ханом. Первый в истории добровольный канал. Раньше миры звонили друг другу только выстрелами.
Я стоял рядом, глядя на бегущие по экранам цифры. Нога — там, где раньше жил диск, — отозвалась фантомным теплом. Она всегда так делала, когда я думал о Нартоке.
И сегодня я думал о нём неотрывно. Месяц во мне сидели слова Эрики — заноза, которую не вытащить и не забыть. «Нам открыли изнутри». Я никому их не пересказал. Сначала — потому что не верил. Потом — потому что верил.
— Начинаем отсчёт, — объявил Харрис. — Десять... девять...
Я закрыл глаза.
— Три... два... один. Активация!
Устройство — компактное, элегантное, ничем не похожее на прежнего монстра — загудело, испуская мягкое голубое сияние. Над ним раскрылся экран: не портал, окно. Смотреть — можно, пройти — нет.
И я увидел Креш'хан.
Кроваво-красное небо выцвело до оттенка утренней зари. Искривлённые башни выпрямлялись — не выпрямились ещё, но тянулись вверх уже без вывихнутой муки, как деревья после бури. А перед экраном, по ту сторону, стоял Нарток.
Он изменился. Металлические имплантаты оплыли, обретя органичные формы, шрамы побледнели, и золотистые глаза светились ровно и спокойно.
«Здравствуй, Алекс Кейн, — голос шёл теперь из динамиков, обычный звук, прошедший обычным каналом связи, и в этой обыденности было своё чудо. — Я надеялся, что мы будем говорить снова».
— Здравствуй, Нарток. — Я смотрел на него и чувствовал, как заноза поворачивается. — Как... всё у вас?
«Преображение продолжается. Креш'хан меняется. Мы меняемся. Энергия, что шла на разрушение, теперь идёт на исцеление». — Он повёл рукой, и в кадре я увидел других — бывших могильщиков. Они меньше всего напоминали монстров: серая кожа светлела до жемчужной, движения обрели плавность, и во многих глазах разгорался тот же золотистый свет.
— А Архитекторы?
«Изменились и они. Для них сострадание оказалось... трансформирующим. Часть осталась в К-0 — переосмысливать себя. Часть странствует между мирами, уже не пастухами — наблюдателями». — Нарток сделал паузу, и я почувствовал, что взвешивается что-то важное. — «Но не все, Алекс Кейн. Честность требует сказать: не все. Старшие — ядро, самые древние — не приняли преображения. Они ушли из К-0 за мгновение до того, как свет твоего друга накрыл их мир. Куда — мы не знаем. Паутина оборвана, но пауки живучи».
— Нарток. — Я набрал воздуха, как перед прыжком в холодную воду. — Эрика сказала мне кое-что. Перед концом. Про первый портал Креша. Про подпись под проектом.
Он не удивился. Не изобразил непонимание. Он просто стоял и смотрел на меня через окно между мирами, и золотистые глаза медленно пригасали, как костёр под дождём.
«Я ждал этого вопроса месяц, — сказал он наконец. — Ты не задал его сразу. Почему?»
— Потому что хотел, чтобы ты ответил сам. Без допроса.
«Справедливо. — Он опустил голову, и впервые за всё время нашего знакомства трёхметровое существо показалось мне маленьким. — Да, Алекс Кейн. Расчёты первого портала — мои. Подпись под проектом — моя. Я был не "близко к тем, кто решал". Я был тем, кто решал. Архитекторы не лгали нам о технологии — они лгали о цели, но чертежи... чертежи были прекрасны. Я смотрел на них и видел эпоху великих путешествий. Я подбрасывал шар выше всех — и не подумал, куда он упадёт».
«Когда с неба хлынули захватчики, моя семья погибла в числе первых — портальный узел стоял в четверти часа от реки Оры. Я строил дверь, в которую вошла смерть моих детей. С этим знанием я прожил в Креш'хане столетия — единственный, кому безумие не было позволено. Кара, ты бы сказал. Я говорю — приговор: помнить».
«Поэтому я искал способ разорвать цикл. Не из благородства, человек. Из долга, который нельзя выплатить, — можно лишь вносить проценты. Ты спросишь, почему я не сказал тебе правду сразу. Отвечу честно: ты бы не пошёл за мной. Никто не идёт за архитектором собственной катастрофы. А мне нужно было, чтобы ты пошёл».
Я молчал. В динамиках шелестели помехи — дыхание пространства между двумя мирами.
— Ты использовал меня, — сказал я наконец. — Как Архитекторы. Как Эрика.
«Да. — Он не стал смягчать. — С одной разницей, если она для тебя что-то значит: они тратили чужие жизни на свою вечность. Я тратил твоё доверие на всеобщее спасение. Грязная монета. Но другой у меня не было».
— «В войне истин первой жертвой становится сама истина», — процитировал я. — Ты тогда говорил о себе.
«Я всегда говорил о себе, Алекс Кейн. Просто ты слушал — про других». — Он поднял глаза. — «Теперь ты знаешь всё. Канал связи в твоих руках. Одно движение — и это окно закроется. Я пойму».
Рука лежала на пульте. Секунду. Две. Я думал о Мире и Тессе, о реке Оре, о двух детёнышах со светящимся шаром, о Джереми, знавшем всё и всё равно налившем бы два стакана.
— Делегация, — сказал я. — Вы обещали делегацию. Через неделю.
Золотистые глаза вспыхнули — медленно, недоверчиво, как рассвет после полярной ночи:
«...Через неделю. Мы будем».
— И, Нарток. Проценты по твоему долгу принимает не Кариль. Их принимает река Ора. Не перепутай кассу.
«Не перепутаю», — тихо ответил он.
Экран мигнул — и изображение сменилось. Серебристое пространство К-0, но преображённое: свет, гармония, структуры невозможной и уже не пугающей красоты. А в центре — фигура, которую нельзя было назвать человеческой, но в которой я узнал его сразу, до всякой мысли, узнаванием, которое живёт глубже глаз.
«Алекс, — голос не был голосом Джереми, но почерк в потоке энергии был его, безошибочно его. — Странно говорить с тобой... отсюда».
— Джереми. — Горло перехватило. — Ты жив?
«Не в привычном смысле. Я стал частью матрицы, связывающей миры. Я везде и нигде. — Свет качнулся, и я готов поклясться: он пожал плечами, у него больше не было плеч, но он умудрился ими пожать. — К этому привыкаешь. Особенно к "везде". С "нигде" сложнее».
Харрис подался вперёд, забыв дышать:
— Невероятно! Человеческое сознание, интегрированное в межпространственное поле! Это подтверждает мою теорию о...
Я поднял руку:
— Не сейчас, профессор. — И к светящейся фигуре: — Джереми. Ты... тебе больно?
Свет колыхнулся — так он теперь смеялся:
«Нет, дружище. Здесь нет боли в привычном понимании. Есть осознание. Я вижу узоры, связывающие миры и судьбы. Вижу цикл, который был, и путь, который рождается. — Пауза, и мягче: — Я выбрал сам, Алекс. И не жалею. Одна жизнь против цепи длиной в эоны — Бульдог назвал бы размен честным. А в каком-то смысле я теперь могу помочь большему числу миров, чем если бы остался человеком. Хотя виски здесь не наливают, и это, честно скажу, конструктивный недостаток мироздания».
Я сморгнул и не стал скрывать:
— Я скучаю по тебе, друг.
«И я по тебе. Хотя "скучать" для меня теперь значит другое. — Свет пульсировал в ритме его смеха. — Но я не исчез. Часть меня — в каждом мосте между мирами. В каждом моменте, когда кто-то выбирает чужое спасение вместо своего. Такая вот прописка».
Изображение подёрнулось рябью:
«Мне пора. Держать эту форму связи — работа. Но знай: разрыв цикла расходится по мультивселенной кругами. Что-то начинается, Алекс. Что-то большое. — И перед самым концом: — Да, кстати. Записку нашёл?»
— Нашёл. Два стакана. Как заказывал.
«Вот и славно. — Свет улыбнулся. Не спрашивайте, как я это понял. — Наливай иногда. Я буду заходить на запах».
Экран погас.
Поздним вечером, когда институт опустел, мы с Харрисом стояли у окна, глядя на восстанавливающийся город. Сумерки укрывали Кариль, и в их мягком свете даже руины выглядели не ранами — швами. Заживающими.
Профессор принёс два стакана. Я достал ту самую бутылку.
— За Джереми? — спросил он.
— За Джереми. И за новый цикл.
Мы выпили молча. Земной виски отдавал дымом и мёдом — вкусом планеты, которой никто из нас не видел, и друга, которого теперь тоже было не увидеть. Только услышать — в гуле каждого нового моста.
— Знаете, что не даёт мне спать, Кейн? — Харрис вертел стакан, и янтарная жидкость ловила огни города. — Старшие. Те, что ушли. Паутина оборвана здесь — но принцип-то они унесли с собой. Технологию. Опыт сотни циклов. А мультивселенная большая.
— Нарток сказал: пауки живучи.
— Вот именно. — Он допил и поставил стакан донцем вверх, по старой солдатской привычке, которой я от него не ожидал. — Впрочем, сегодня можно без этого. Сегодня у нас получилось.
Он ушёл, а я задержался — сработала привычка последнего месяца обходить перед сном главный зал, где на стене висела карта циклов, перерисованная с той самой консоли. Десятки миров, связанных нитями. Нити больше не пульсировали алым — по ним шло ровное золотистое свечение, и операторы ночной смены уже привычно называли карту «метро».
Я скользнул по ней взглядом — и остановился.
В дальнем секторе карты, за границей бывшей паутины, там, где месяц назад была чистая пустота, светилась точка. Тонкая линия тянулась от неё в темноту неисследованного — и линия пульсировала. Не золотым.
Голубым. Тем самым, знакомым до дрожи оттенком, которым когда-то светился диск в моей ноге.
Я стоял и смотрел, как она бьётся — ровно, терпеливо, в такт чему-то далёкому. И нога — там, где давно не было ничего, кроме шрама, — вдруг отозвалась. Не фантомным теплом, как обычно.
Толчком. Как отзывается орган, который считали удалённым.
А потом, на самом краю сознания, где месяц стояла тишина, шевельнулся шёпот. Тихий. Незнакомый. Не Нартока и не Джереми — чужой, новый, выговаривающий моё имя медленно, по слогам, как выговаривают слово на выученном по учебнику языке:
«А-лекс... Кейн».
Я очень медленно опустил взгляд на свою ногу.
Под кожей, глубоко, у самой кости, разгоралась знакомая голубая искра.
И где-то очень далеко, за краем карты, за краем всего, что мы успели назвать и нанести на схемы, кто-то терпеливый и древний закончил считать до ста — и открыл глаза.