Глава 34. Незнакомка

1905–1907 годы для Блока – это трудное время, в душе его борются темные силы со светлыми. О Прекрасной Даме речи уже не идёт. Потерянный Идеал уже не возбуждает творческого вдохновения. И поэт находит замену в изнанке жизни – алкоголь, падшие женщины.

В 1906 году Блок мало бывает дома, предоставив свое жилище влюблённым - жене и Андрею Белому. Как правило, утром, разложив по карманам несколько записных книжек, поэт отправляется на прогулку по Петербургу, или путешествует поездом по его окрестностям, останавливаясь на отдалённых маленьких вокзальчиках.
В ресторане на станции Озерки он нашёл уединенное кафе и часто сюда захаживал, подолгу сидя за бутылкой вина, или штофом водки. Здесь и родились строчки его знаменитой «Незнакомки».

По воспоминаниям Белого, однажды, когда он был в квартире Блока наедине с Любой, поэт возвратился домой в полночь. Он заявил жене: «Да, Люба, я пьян» и вынул из кармана лист бумаги с поэтическими строками:

И каждый вечер, в час назначенный
(Иль это только снится мне?),
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне...

Глухие тайны мне поручены,
Мне чье-то солнце вручено,
И все души моей излучины
Пронзило терпкое вино.
               
И перья страуса склоненные
В моем качаются мозгу,
И очи синие бездонные
Цветут на дальнем берегу.
               
В моей душе лежит сокровище,
И ключ поручен только мне!
Ты право, пьяное чудовище!
Я знаю: истина в вине.
24 апреля 1906. Озерки 

Одной появляться в ресторане, да ещё и регулярно, в те времена могла только продажная женщина. Блок такими возвышенными словами описывает проститутку, по-видимому, весьма элитную. Современники вспоминали, что после публикации этих стихов, подобные «незнакомки» начали приставать на Невском проспекте к мужчинам, говоря: «Я незнакомка. Пойдём познакомимся поближе. Я покажу вам очарованную даль!».

"Незнакомка" вошла во вторую книгу стихов Блока «Нечаянная радость (1907 г.), после которой поэт стал читаемым и популярным. Напечатав это стихотворение, Блок приобрел известность и в литературных кругах. 

В 1906 году Блок закончил обучение в университете, сдав выпускные экзамены на «хорошо» и «отлично», хотя готовился к ним в питейных заведениях. Ведь собственную квартиру заняли влюблённые – жена и его лучший друг.

Александр Блок начал употреблять алкоголь ещё в студенческие годы — во время обучения на юридическом факультете Петербургского университета. В дневниках и письмах Блок неоднократно упоминал о пьянстве. Например, в 1904 году он признавался другу: «Так хочется закусить удила и пьянствовать».

В другом стихотворении от 26 октября 1908 года он пишет:
"Я пригвождён к трактирной стойке.
Я пьян давно. Мне всё — равно.
Вон счастие моё — на тройке
В сребристый дым унесено…

И только сбруя золотая
Всю ночь видна… Всю ночь слышна…
А ты, душа… душа глухая…
Пьяным-пьяна… пьяным-пьяна…

Александр понял, что Прекрасная Дама его предала. Он понимал, что в этом была его вина, на этот путь он подтолкнул ее сам. Хотя внешне поэт остался спокойным, но в душе бушевал ураган чувств. Он ведь любил её, пусть своеобразно, без интима, но честно и неизменно. А посещение борделей, в его понимании, это не измена, ведь Прекрасную Даму нельзя унижать плотскими утехами. Очевидно, он не стал бы так болезненно реагировать на романы-однодневки своей жены, но тут было нечто более серьезное.

Часто блоковские пьяные загулы сопровождались выходками, шокирующими общественность, битьем посуды и угрозами. «Мне жить нестерпимо трудно. Такое холодное одиночество - шляешься по кабакам и пьешь…» - жаловался поэт своей матери. Много позднее, примерно в 1920 году Блок признавался Надежде Павлович: "Я раньше страшно пил. Бывало так, что падал без чувств и валялся где-нибудь. Сейчас совсем почти не пью".

Однако даже в запое поэт сохранял ясную голову: "Я все всегда могу у себя найти. Я всегда знаю, сколько я истратил. Даже тогда, когда я кутил в ресторанах, я сохранял счет".

Николай Корнеевич Чуковский (сын писателя Корнея Чуковского) писал о том, как впервые увидел Александра Блока. Это случилось осенью 1911 года – Николаю тогда было всего семь лет. Они выходили с отцом из «Пассажа» на Невский проспект и встретили Блока на тротуаре. По словам Николая, он хорошо запомнил образ поэта – тот был высок, в шляпе, в мокром от дождя макинтоше и держался очень прямо.
«Он пошел направо, в сторону Адмиралтейства, а мы с папой налево. Когда мы остались одни, папа сказал мне: «Это поэт Блок. Он совершенно пьян».
Как вспоминает Николай Чуковский, после этого он видел Блока еще не раз. Но это был уже совершенно новый Блок.

«Мне казалось, что от того Блока, которого я видел в 1911 году, не осталось ни одной черты — до того он изменился. Он больше нисколько не был похож на сомовский портрет. Он весь обрюзг, лицо его стало желтым, широким, неподвижным» ( Н.К. Чуковский. «Литературные воспоминания», 1989 г.). И это неудивительно, ведь алкоголь постепенно подрывал здоровье поэта. К тому же, по некоторым сведениям, поэт периодически употреблял наркотики, такие как морфий и кокаин.

Георгий Владимирович Иванов, поэт, эмигрировавший после революции, вспоминал о Блоке:
"Время от времени его тянет на кабацкий разгул. Именно – кабацкий. Холеный, барственный, чистоплотный Блок любит только самые грязные, проплеванные и прокуренные «злачные места»: «Слон» на Разъезжей, «Яр» на Большом проспекте. После «Слона» или «Яра» – к цыганам… Чад, несвежие скатерти, бутылки, закуски. «Машина» хрипло выводит – «Пожалей ты меня, дорогая» или «На сопках Маньчжурии». Кругом пьяницы".

Знали о загулах Блока и Мережковские: "Нам, конечно, известно было то, что говорили о Блоке: говорили, что он "кутит"... нет, что он пьет, уходя один, пропадая по целым ночам... Удивлялись: один! Точно это было удивительно. Неудивительно; а если важно - то не само по себе, а вот то, что тут опять и блоковское одиночество, трагичность - и "незащищенность"... от рока, от трагедии?" Была в нем и определенная неуверенность в себе, настороженность и боязнь".

В окололитературной истории образ Блока остался олицетворением некоего русского Дон-Жуана, соблазнителя бесчисленного количества восторженных поклонниц его творчества. Хорошо знавший Блока писатель Георгий Чулков- его приятель и собутыльник вспоминал:
"У Блока было две жизни - бытовая, домашняя, тихая, и другая - безбытная, уличная, хмельная. В доме у Блока был порядок, размеренность и внешнее благополучие. Правда, благополучия подлинного и здесь не было, но он дорожил его видимостью. Под маскою корректности и педантизма таился страшный незнакомец - хаос" (Георгий Чулков. Годы странствий. Из книги воспоминаний. 1930).

Эта хмельная уличная жизнь поэта состояла из кутежей и встреч с публичными женщинами. 

Мать тревожила разгульная жизнь ее любимого сына. Но он ее успокаивал: 
"Мама, ты совершенно напрасно беспокоишься... Эти дни тоже было не без пьянства. Под мутно-голубыми и дождливыми рассветами пили мы шампанское, я почему-то (?) наелся устриц — и т. д. Но — «все невинно». Главное, что это не надрывает меня. Моя жизнь катится своим чередом, мимо порочных и забавных сновидений, грузными волнами. Я работаю, брожу, думаю. Надоело жить одному. «Праматерь» кончена (вчерне), «Песню Судьбы» на днях кончаю. Отчего не напиться иногда, когда жизнь так сложилась: бывают минуты приближения трагического и страшного, ветер в душе еще свежий; а бывает — «легкая, такая легкая жизнь» (Сологуб). — но неужели ты не можешь этого согласовать это со мной? Ведь путь мой прям, как все русские пути, и если идти от одного кабака до другого зигзагами, то все же идешь все по тому же неизвестному еще, но, как стрела, прямому шоссейному пути — куда? куда? И потом — Друзья! Не все ль одно и то же:
Забыться вольною мечтой
В нарядном зале, в модной ложе,
Или в кибитке кочевой?
Целую. Саша
(из письма матери 28 апреля 1908 года).

Более откровенно, с отчаянием, пишет блок о своем состоянии жене:
"Пишу тебе совершенно больной и измученный пьянством. Всё это время меня гложет какая-то внутренняя болезнь души, и я не вижу никаких причин для того, чтобы жить так, как живут люди, рассчитывающие на длинную жизнь.
Положительно не за что ухватиться на свете; единственное, что представляется мне спасительным, — это твоё присутствие, и то только при тех условиях, которые вряд ли возможны сейчас: мне надо, чтобы ты была около меня неравнодушной, чтобы ты приняла какое-то участие в моей жизни и даже в моей работе; чтобы ты нашла средство исцелять меня от безвыходной тоски, в которой я сейчас пребываю.
Кажется, ни один год не был ещё так мрачен, как этот проклятый, начиная с осени.
Пойми, что мне, помимо тебя, решительно негде найти точку опоры, потому что мамина любовь ко мне беспокойна, да я и не могу питаться одной только материнской любовью. Мне надо, чтобы около меня был живой и молодой человек, женщина с деятельной любовью; если этого никогда не будет, то мне ничего не останется, кроме пустой и зияющей темноты, когда я растрачу все мои жизненные силы.
Только на такое опускание по наклонной плоскости я сейчас способен, потому, может быть, что не имею твёрдой веры в то, что ты придешь ко мне...
Мне казалось всегда, что ты женщина — с высокой душой, не способная опуститься туда, куда я опустился.
Помоги мне, если можешь. Я даже работать не могу, не вижу цели. И эти дни все похожи один на другой, ужасно похожи. И если подумаешь, что ещё много таких, совсем тошно. Лечь бы и уснуть и всё забыть" (23 июля 1908 года).

По-видимому, иногда алкоголь был необходим поэту как средство, возбуждающее его воображение, дающее эмоциональный подъем, творческую энергию, снимавшее усталость и депрессию. Постепенно спиртное все больше подрывало здоровье поэта, принимая форму тяжелого запойного алкоголизма. Возможно, что это было не просто пристрастие знаменитого поэта, но существовала в нем и определенная идейная подоплёка. В его записной книжке упоминались «два мира: сон и опьянение», где дионисийское начало (связанное с алкоголем) противопоставлялось аполлоническому (светлому). После прочтения в 1906 году статьи Фридриха Ницше «Рождение трагедии из духа музыки» он записал в дневнике, что «поэту надо было погрязнуть в разврате, чтобы потом снова переродиться».

Из дневника 1912 года: "Придется сегодня где-нибудь есть, что, увы, сопровождается у меня пьянством". Поэт предпочитал шампанское, мадеру, шабли и ликёр. А после кутежа он ехал к женщинам. Из дневника Блока 1911 года: "...шампанское, устрицы, вдохновения, скука; не жалуюсь, но и не доволен".

Из дневника Блока 1911 года: "Ночь глухая, около 12-ти я вышел. Ресторан и вино... Акробатка выходит, я умоляю ее ехать. Летим, ночь зияет. Я совершенно вне себя. Тот ли лихач — первый или уже второй,— не знаю, ни разу не видал лица, все голоса из ночи. Она закрывает рот рукой — всю ночь. Я рву ее кружева и батист, в этих грубых руках и острых каблуках — какая-то сила и тайна. Часы с нею — мучительно, бесплодно. Я отвожу ее назад. Что-то священное, точно дочь, ребенок. Она скрывается в переулке — известном и неизвестном, глухая ночь, я расплачиваюсь с лихачом".

Блок несколько раз пытался избавиться от своей зависимости, и как будто во время  войны и революции ему это удалось. Известно, что в начале войны Николай II ввел сухой закон и после Октябрьского переворота большевики отменять его не стали, так что раздобыть алкоголь стало нелегко. Некоторые послабления начали лишь в 1921 году (9 августа), когда была разрешена продажа виноградных, плодово-ягодных вин и вин, произведенных из изюма, с содержанием алкоголя не более 20 градусов

Однако, согласно упоминаниям в биографических материалах, служа председателем Петроградского Союза писателей, Блок пристрастился к «балтийскому коктейлю» – смеси водки с к-м, излюбленному напитку революционных матросов.

***

Царский винный погреб - пролетариату!
Широкие массы населения в 1917-м искренне надеялись не только на окончание мировой войны и получение крестьянами земли, но и на отмену "сухого закона", введенного Николаем II уже в августе 1914 г. вплоть до окончания войны. Обретя власть, большевики не стали отменять царские строгости - это грозило массовыми беспорядками, которые и так не заставили себя ждать.

"На начавшуюся в 1917 г. революцию легла отчетливая печать последствий "сухого закона". В частности, штурму Петропавловской крепости 27 февраля предшествовал разгром спиртоочистительного завода на Александровском проспекте, а художественно воспетый С. Эйзенштейном "штурм" Зимнего дворца в действительности имел место не в октябре при аресте Временного правительства, а 23-25 ноября 1917 г., когда толпы революционных солдат и рабочих разграбили царский винный погреб в подвалах дворца"1.

Претворение на практике лихого лозунга "Допьем романовские остатки!"2 в Зимнем дворце красочно описал мемуарист Максим Ларсонс3. Царский винный погреб безуспешно пытались замуровывать, пока через три недели после революции ему не пришел конец. Ларсонс это видел своими глазами:

"...в конце ноября громадная толпа народа собралась у берега Невы, на который выходили подвальные окна длинного погреба. После долгих усилий толпе удалось настолько разогнуть несколько толстых прутьев подвальных решеток, что туда мог пролезть молодой парень, который уже снизу стал подавать бутылки толпе, ставшей в очередь в виде длинного хвоста. Эта работа продолжалась много часов. За одним парнем пошли другие. Много людей напивались тут же на месте, так что снег на берегу был окрашен в красный цвет от пролитого вина. Не оставалось ничего другого, как решиться, для предотвращения катастрофы, уничтожить винный погреб. Винные бутылки были расстреляны ружейными пулями, и вино ручьями разливалось по погребу"4.

Проблемы большевиков с "сухим законом" усугублялись отсутствием четких указаний классиков марксизма-ленинизма по данному вопросу. Энгельс, описывая губительные последствия употребления крепких спиртных напитков для здоровья, в то же время отмечал, что водка остается "жизненной потребностью рабочего класса"5.

Ленин же идеализировал облик этого "революционного класса", полагая, что в новом советском обществе пристрастие пролетариев к крепким спиртным напиткам исчезнет само собой. Уже в первой Программе РКП(б) (1919) и даже в знаменитом ленинском плане ГОЭЛРО употребление спиртного квалифицировалось как "социальная болезнь", а алкоголь планировалось постепенно запретить как "безусловно вредный для здоровья населения"6.

Ленин был свято уверен, что пролетариату алкоголь не требуется, и категорически отвергал идею пополнения бюджета за счет торговли "водкой и всяким дурманом", возникший после провозглашения нэпа7. Однако уже 9 августа 1921 г. Совнарком РСФСР сделал первые "послабления" в алкогольной сфере: разрешалась продажа виноградных, плодово-ягодных вин и вин, произведенных из изюма, с содержанием алкоголя не более 20 градусов8.