Наука наступать. Рассказы бухгалтера Мямлина

Хотите верьте, хотите нет, а только в ЖЭКе опять чего-то там пересчитали не в нашу пользу. Но я не об этом. Я про факт духовного столкновения на кухонной площади.
Сижу, извиняюсь, чай кушаю. Барсик, сволочь одноухая, на подоконнике пузо греет. И тут Клавдия Петровна, супруга моя, смотрит в стену, как в туман. Молча так смотрит. В одно место, и молчит. Я глянул туда же — батюшки! Дверца шкафа, третья от потолка, висит на честном слове и на одном шурупе. А второй шуруп с мясом вырван и торчит, извиняюсь, как фига. А внутри — тарелки, крупа макаронная и кружка с трещиной — аккурат под этой гильотиной.
— Иван Семёныч, — говорит она голосом бдительного управдома. — Зришь?
— Зрю, — отвечаю с достоинством. — Конструкция провисла. Физический износ древесно-стружечной плиты.
А она на меня смотрит, будто я не законный супруг и специалист по бухучёту, а недоразумение природы и налог на её девичью жизнь. И взгляд такой, знаете, с намёком. У неё вообще этот взгляд — чистое наказание. Она им умеет напомнить всю мою биографию до третьего колена, включая невыплаченный заём тысяча девятьсот двадцать четвёртого года.
И тут я сразу понял, на что намёк. Это она, конечно, про Васечкиных вспомнила. Про прошлый летний сезон на ихней даче. Тьфу, прости господи! Там же целая история вышла, все члены по нашему садовому товариществу «Озеро» до сих пор ладошками прикрываются, когда меня видят.
Васечкин, сознательный элемент, выставил на газоне надувной бассейн для своей малолетней племянницы. С детским рисунком — осьминог на боку краской намазан. И воды туда налили — ну, коту по локоть, грудному младенцу по щиколотку. А я, признаться, после сытного обеда и некоторого количества домашнего кваса, вообразил себя на Черноморском побережье. Разогнался в трусах и ка-а-ак прыгну с крыльца! Думал, продемонстрирую общественности стиль «баттерфляй».
В общем, чуть до коренного дна не донырнул. Весь этот надувной полинявший осьминог от моего веса, конечно, лопнул с ужасным свистом, как снаряд. Вода ушла в редиску, а я остался лежать пузом в грязи, запутавшись в резиновых щупальцах. Васечкин тогда ещё прибежал, полотенцем машет, кричит: «Вы мне всю флору потоптали!». А Клавдия Петровна рядом стояла, смотрела на меня сверху вниз и молчала.
И вот она теперь стоит на кухне, бровь свою грозную кривит, и я, значит, без всяких её слов этот бассейн самопроизвольно вспоминаю… Намёк, дескать, глубокий: гражданин, который в трёх ведрах воды чуть Богу душу не отдал и детское имущество погубил, не имеет морального права подходить к кухонному гарнитуру с инструментом.
— Починю, — говорю тихо и с достоинством.
— Ты? — спрашивает с ехидцей в голосе. — Который в прошлый раз шуруп с саморезом перепутал?
— Это вешалка была, — говорю обиженно. — А во-вторых, клянусь. Своими руками, без мастеров, без денег. Сделаю лучше нового.
Тогда она на меня взглянула так, что и спорить не захочешь, и сразу всё понимаешь. Словно на учёт меня ставит. И всё молча, со взглядом удава... И в этом её молчании, понимаете, было такое сомнение в моей квалификации, что я сразу понял: теперь мне этим шкафом до гробовой доски будут в нос тыкать.
— Тогда иди к Петровичу, — говорит. — Спроси, чем такие вещи крепят. У тебя всё равно руки не оттуда.
Петрович, надо сказать, мужчина капитальный, из бывших снабженцев. Он в нашем доме — вроде как нештатный министр ресурсов. Ходит круглый год в кальсонах с начёсом, для тепла и авторитета, а на балконе у него три унитаза складских томятся в ожидании исторического момента. Если вам в полночь срочно понадобится разводной ключ, прокладки для сифона или лента ФУМ — это к нему. Он на вас посмотрит как на расхитителя собственности, вздохнёт… и всегда поможет. За это его все в нашем доме уважали.
Прихожу. Объясняю аварию. Петрович выслушал, затылок почесал и выдаёт готовое решение:
— Иди в хозмаг. Бери, — говорит, — уголки мебельные, пятьдесят на пятьдесят, и дюбеля с грибком. Слышишь? Именно с грибком. А пластмассу свою выкинь к чертям, она только для слабонервных граждан.
Выхожу на площадку весь такой хозяйственный, в предвкушении триумфа. Думаю: сейчас прикручу эти уголки, Клавдия Петровна прямо обомлеет от моего технического гения и, может быть, даже про бассейн в СНТ «Озеро» полгода вспоминать не будет.
И тут — бац! — тётя Зина. Стоит с ведром, караулит мусоропровод. Одно ухо у неё, как известно, наглухо не слышит, и вся мировая цивилизация для неё с того боку полностью закрыта. Зато вторым — общественность слышит так, что от неё на два метра под землю не спрячешься.
Она посмотрела на меня — и говорит с прищуром:
— Что, Иван Семёныч, как дела?
— Хорошо, — говорю. — К Петровичу за советом ходил. Сейчас в хозмаг иду, за уголками и дюбелями.
А в это время лифт как раз подъехал на нашу площадку и давай двери со скрежетом раздвигать — механизм у нас в доме такой антикварный, что и глухого разбудит.
Я ей кричу, стараясь перешибить этот индустриальный шум:
— Уголки, говорю, тётя Зина! И дюбеля с грибком! Пятьдесят на пятьдесят!
Она прищурилась, лицо сделала такое, будто я ей главный секрет выдал.
— Чего? — кричит в ответ. — Какие ещё сабли с грибком? Ты что это, Иван Семёныч, на старости лет в кавалеристы записался? Для борьбы с садовыми вредителями, что ли?
Я уже одной ногой в лифте, тороплюсь и, чтобы дискуссию прекратить, ляпаю первое, что в голову пришло:
— Грабли, тётя Зина! — ору на весь пролёт. — Грабли с грибком! Спецзаказ!
Двери закрываются, я уезжаю, а тётя Зина остаётся стоять с пустым ведром и переполненной головой. И не успел я, извиняюсь, до первого этажа доехать, как она уже, я так понимаю, ведро своё бросила прямо у мусоропровода и полезла в карман за телефоном — тем самым, с крупными кнопками, для слабовидящих граждан. И набирает, конечно же, не «скорую», не пожарных, а Галю. Потому что новость такого масштаба она хранить в себе не имеет права, это уже, извиняюсь, преступление против общественности.
Я этого разговора, натурально, не слышал — лифт увёз меня вниз, но по тому, как Галя меня во дворе встретила, всё сразу стало понятно без протокола.
Галя у нас, надо сказать, особа стратегическая: работает в поликлинике, в регистратуре, и оттуда, как из штаба, держит под контролем всю обстановку в районе — кто когда болел, кто к какому врачу ходил, а заодно и все другие новости, околодомовые сплетни: кто с кем, кто где и всё такое. Из любого «здрасьте» способна соорудить многотомное уголовное дело.
Выхожу во двор — Галя уже стоит с официальным лицом.
— Ой, — говорит, — Иван Семёныч! За граблями побежали? — и так ехидно смотрит на меня, словно она всё знает и про меня, и про Петровича, и про всех… даже самую главную военную тайну…
Меня тут за живое задело.
— Грабли, — говорю, — Галочка, инструмент оборонного значения. Может, я план защиты подъезда утверждаю. Особенно когда эти грабли сами на граждан наступают.
Сказал, и дальше пошел по делам… А сам-то все думаю, зачем же я про грабли эти ляпнул.
Захожу в хозмаг. Ну, вошёл, понятно, делом заниматься — мебельную фурнитуру с дюбелями приобретать. Взял эти несчастные уголки, расплатился на кассе, всё честь по чести. А самого прямо изнутри подмывает. Взгляд, понимаете, помимо моей личной воли, так и косит в угол. Исподволь так косит, сбоку.
Гляжу — батюшки, опять они! На яву, вполне реальные, а не в мыслях. Грабли, родимые, стоят, зубьями вверх, начищенные, будто в президиум выбираются. И до того они мне в глаза лезут после разговоров с тётей Зиной и Галей, что прямо душно стало. Что это, думаю, за наваждение такое в отдельно взятом торговом пространстве? Будто гипноз какой на меня наводят. Весь этот космос, понимаете, со всеми его невидимыми силами, этот момент программировал — и вот развязка неумолимо приближается.
Я мимо них бочком, бочком, штиблеты к полу прижимаю, дышать боюсь. И на самом выходе — когда, казалось бы, спасся — совершаю абсолютно случайное, но исторически неизбежное движение. Мой собственный левый ботинок, действуя как будто отдельно от моей головы, аккуратно так, с наводкой, цепляет деревянный черенок.
Ну а дальше… будь оно не ладно… Дальше началось… как в замедленном кино. Грабли плавно валятся на полку. Полка — хрясь! Пакет с шурупами лопается, и эти шурупы железные водопадом летят на лейки. Земля взмывает к куполу, а оттуда летит глиняный горшок повышенной тяжести. Пакет с землёй лопается, а горшок прямо мне в темя целит.
В общем, приняли меня эти материальные ценности со всей душой. Шурупы за пазухой, земля в ушах и две шишки: одна на лбу приличного радиуса, а вторая — в виде фингала под глазом.
Продавщица Людмила Семёновна от этой картины, конечно, побледнела, за сердце схватилась и давай голосить на весь магазин, что в её смену смертоубийство приключилось и кто теперь за этот труп отвечать будет. Народу сразу набежало со всех отделов, зеваки стоят, дышать боятся, а Людмила Семёновна трясущимися пальцами уже нажимает телефон и вызывает участкового для оформления криминала.
А когда пригляделись да разобрались, что личного ущерба мне — всего-то огромная шишка на темени да под глазом фингал начинает расцветать, все сразу как-то обмякли и успокоились. Видят — гражданин-то живой, шевелится: хоть и в земле, и ушиблен, но признаки жизни и некоторой сознательности подаёт.
Тут общественность вздохнула с облегчением, Людмила Семёновна обратно за прилавок вернулась, пластырь мне на лоб налепила и говорит уже с полным уважением: «Ну, Иван Семёныч, грабли вас признали».
Выхожу я из «Хозтоваров», а навстречу как раз участковый Козырьков шагает. Явился с заданием фиксации факта причинения увечий средней тяжести, от жары и срочного вызова разомлевший. Но, узнав в чём дело, ужасно обрадовался, что никакого криминала-то на вверенном участке и нет.
Козырькова Сергея Сергеевича я, надо сказать, близко знал. Мы с ним, извиняюсь, ещё прошлым летом близко сошлись на почве административного правонарушения, когда мой кот Барсик совершил несанкционированное проникновение на веранду к Марье Потаповне — а она у нас, на минуточку, бессменный председатель нашего СНТ «Озеро» и женщина такой непреклонной общественной воли, что её даже бродячие собаки за километр обходят. Так вот, Барсик сожрал у неё на веранде ливерную колбасу прямо из кастрюли. Марья Потаповна тогда такой хай подняла, будто у неё сундук с царскими золотыми червонцами уволокли, и Козырькову пришлось лично составлять протокол о ненадлежащем содержании домашних хищников. Мы тогда с Сергеем Сергеичем три часа сидели, высчитывали по линейке юридический радиус кошачьего хвоста, чтоб под штраф не влететь, и с тех пор питали друг к другу полное ведомственное уважение.
Вот и сейчас он оглядел мой фасад с пластырем, и с малиновым свеженьким фингалом под глазом, вздохнул с облегчением и говорит:
— Ну, Семёныч, раз криминала не обнаружено, то и писать, слава богу, нечего. А вид у тебя, извиняюсь, опять неконституционный. А из-за чего на этот раз стряслось?
— Грабли, — говорю, — Сергей Сергеич. Морально выбрали меня.
Он сочувствующе вздохнул:
— У меня в дежурке вторые такие два года как вещдок пылятся. Бабка одна ночью наступила, решила — налётчик с топором…
Ага – снова грабли, подумал я… и побрел домой.
Иду, а сам весь в мыслях и мечтах. Вот прикручу дверцу — и не просто прикручу, а так, что Клавдия Петровна сама подойдёт и скажет: «Иван Семёнович, у тебя золотые руки». А в ответ можно будет сказать — скромно так — да будет вам, Клавдия Петровна, дело-то житейское.
Дома Клавдия Петровна посмотрела на мой фингал, на пластырь. Ничего не сказала. Вздохнула только и телевизор пошла в комнату смотреть.
Я молча за двадцать минут уголки прикрутил — дверца стоит как влитая. Потом зову её, стало быть, работу принимать. Рассказал ей всё, как было. Она головой покачала:
— Ну, хоть голова целёхонька и шкаф — вишь, как новый, — похвалила значит. Ну и я рад этому несказанно. Видать, не зря пришлось перетерпеть беду такую.
И тут Барсик заходит на кухню, оглядывает площадь и садится аккурат в пустой угол.
Клавдия Петровна посмотрела на кота, потом на мой пластырь, на этот угол. Вздохнула со значением и говорит:
— Ну что ж. Завтра сходишь.
Я малость опешил.
— Куда сходить-то, Клавдия Петровна? — спрашиваю осторожно, мало ли, может, к врачу имеет в виду, у меня же шишка исторических размеров.
— Известно куда, — говорит. — В хозмаг. Непорядок у нас в доме, Иван Семёныч.
Тут меня как молнией шибануло. Она ж не про доктора говорит. Она прямым текстом велит: иди и купи те самые грабли, которые тебя уже два раза приложили — один раз по темечку, другой раз по самолюбию, — и поставь их вот сюда, в этот угол, рядом с котом. Чтобы наглядно было в доме, чем кончается наука, если её не с первого раза усвоить.
Стою я и думаю: ну куда денешься. Против такой немногословной логики никакой интеллигентный человек, тем более бухгалтер с высшим образованием, не попрёт. Раз уж весь хозмаг меня своим признал, а участковый два года такие же за вещдок держит — значит, надо! И в угол их. Как трофей. Как напоминание. Или как памятник — ещё не решил, как называть, но что-то одно из двух.
Так и живём. С граблями в углу. Хотите верьте, хотите нет.