Киргизия

Мы часто воспринимаем мир сквозь призму собственного опыта. Чужой — особенно опыт ушедших поколений — либо игнорируется, либо подвергается скепсису. По умолчанию мы ставим себя на место исторических персонажей: более продвинутыми, более интеллектуальными, более развитыми. Почему так случается? Ответ сложен. Возможно, потому что мы просвещённее современников Коперника в вопросах устройства Вселенной — и их картины мира кажутся нам наивными. Возможно, потому что мы ловчее обращаемся со смартфонами и искусственным интеллектом, чем подданные Петра Великого, — и оттого считаем их дремучими. Мы путаем технический прогресс с интеллектом и умственными способностями. В этом — наше главное заблуждение.

Уже несколько часов я преодолевал крутые перевалы по красивейшей автодороге Бишкек — Ош, главной транспортной артерии Кыргызстана, соединяющей север и юг страны. По счастливой случайности навигатор обнаружил вдоль дороги скромный музей, и я с удовольствием решил остановиться, размять ноги. Аксыйский районный историко-этнографический музей имени Женижока оказался не избалован посетителями, и хранитель с увлечением погружал меня в тонкости биографии великого акына.

Гипнотический голос экскурсовода создавал особую атмосферу; получая информацию о наследии Женижока Кокоева, я оставался наедине со своими мыслями. Я думал о том, что в отношении него мои стереотипы не работают.

Женижок читал Коран на языке оригинала и бегло изъяснялся на арабском. Свободно мыслить на чужом языке — возможно только для носителей, для которых это естественно, как дыхание. Лично я таким навыком не обладаю. А поэт, живший за сотню лет до меня, владел им в совершенстве. Кто из нас дремучий?

Я тоже поэт, пишущий стихи. И для меня мучителен сам процесс их запоминания. Когда я пытаюсь читать свои творения наизусть и забываю строчку, мне легче начать импровизировать и написать что-то новое, чем быстро вспомнить уже написанное. Я всегда считал это слабостью, недостатком. Но этот уход в импровизацию — на самом деле подсознательное стремление к той же свободе, что и у Кокоева. Я сам установил себе рамки из-за сомнительного правила «стих должен быть зафиксирован». Женижок же не знал этих границ. Потому что для него импровизация была и талантом, которым он искусно пользовался, и способом существования. Он просто жил внутри этого состояния — творящего слова.

Он не записывал свои стихи. Совсем. Народная память, которая по крупицам собирала его терме-назидания и философские размышления о Вселенной и смысле жизни, — вот единственное хранилище его поэзии. Он мог часами и днями исполнять эпосы, аккомпанируя себе на кыргызском комузе, извлекая из него особые звуки, погружавшие слушателя в глубину повествования. Его инструмент звучал узнаваемо и оригинально благодаря особой технике, создавая совершенно особую атмосферу.

Встретив неожиданно уютный музей имени Женижока, я долго стоял у памятника, глядя в лицо великого акына. Я думал о том, что этот человек не записывал свои творения, но стал классиком. И понял главное. Его стихи могли бы исчезнуть навсегда, если бы не народ, который их носил. И так бы наверняка случилось, если бы творчество Женижока Кокоева не было по-настоящему ценным. Получив ответ, я всё же ушёл оттуда с вопросом к себе: «А что из того, что я пишу сегодня, народ понёс бы через века, если бы исчезли все книги и серверы?»

С поэтическим вдохновением, Ваш Сергей Бурыкин