Заложница своего сна. Глава 14. Зимнее утро

В коридоре, прислонившись лбом к холодной стене, стояла Лили. Каменная кладка обжигала кожу, но этот ледяной контакт был единственным, что удерживало её от падения. Серый, болезненный свет из высокого окна растягивал тени, а в воздухе застыл запах остывшего воска и вечной сырости старого дома. Где-то вдалеке приглушенно и торопливо ступали чьи-то шаги.
‘Она не должна была этого видеть’, — пульсировало в висках. Лили вспомнила свой ночной срыв. Как она разрыдалась перед Риной, как та смотрела на неё пустыми глазами, и девушка поняла, что своим страхом только усугубила состояние своей госпожи.
Вина, стыд и беспомощность сбились в груди тугим, болезненным комом. Колени подгибались, тело требовало упасть на пол и не подниматься, но в ушах стоял гул — отголосок собственного бессилия, который невозможно было заглушить.
— Лили.
Голос Шона прозвучал неожиданно. Она открыла глаза и увидела его силуэт — призрачный в боковом свете окна, со спокойным лицом и руками, привычно сложенными за спиной. Он смотрел на неё без жалости и без осуждения.
— Ты ей не помогаешь, — сказал дворецкий тихо, но твёрдо. — Ты её пугаешь. Госпожа и так на грани, а ты добавляешь к её страху свой. Соберись.
Лили хотела возразить. Хотела закричать, что не может, что она слишком слаба, чтобы быть такой же непоколебимой, как он. Но слова застряли в горле. Шон был прав. Её слезы были не утешением, а обузой. Служанка, не способная сдержать себя в трудную минуту, — это не опора, а еще одна трещина в фундаменте этого дома.
Лили посмотрела на свои руки. Они дрожали. Она сжала их в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Дрожь не ушла, но она заставила себя выпрямиться и сделать глубокий, судорожный вдох. Лили должна быть достойной своего места. Она обязана стать для Рины такой же опорой, какой Мэри была для Элен. У неё не было права на слабость.
Шон заметил это мимолетное усилие. Он увидел в ней себя — молодого, испуганного, отчаянно пытающегося сохранить лицо, когда внутри всё рушится. Дворецкий лишь едва заметно склонил голову в ответ на её короткий кивок и, не сказав больше ни слова, ушел.
Лили осталась одна в тишине и сыром холоде. Тревога не отступила, она не стала легче, но она перестала быть парализующей. Теперь она стала лишь фоном, привычным шумом, на котором можно дальше жить.
Она расправила плечи и пошла выполнять свои обязанности.

***

Комната Элен была наполнена запахом лекарств. За окном уже поднимался серый рассвет, но в помещении всё ещё царил полумрак, тяжелый и давящий, как и мысли Рины. Девушка продолжала смотреть на мать, и в груди разрасталась тупая, вязкая боль. Кости под кожей Элен казались хрупкими, как пересохшие веточки, а прозрачная бледность делала её похожей на восковую фигуру — живую, но уже не принадлежащую этому миру.
«Я же не умру?» — эти слова пульсировали в висках Рины с каждым ударом сердца. Элен уснула почти сразу после того, как задала этот вопрос — лекарства подействовали быстро, но сон вышел тревожным: веки графини подрагивали, пальцы судорожно сжимали край одеяла.
Арефрина просидела у постели всю ночь. Сначала скованность ее тела была едва заметной: легкая тяжесть в плечах. Однако часы шли, и онемение спускалось всё ниже: захватывало шею, перетекало в руки и наконец оседало в пояснице. Пальцы юной леди замерли над рукой матери, не решаясь коснуться. Голова гудела глухо и тяжело, будто внутри что-то билось в такт больной души. Тело одеревенело, ноги стали ватными, а в груди разрастался вакуум, который заполнял всё пространство, не оставляя места ни для мыслей, ни для чувств.  Но больше всего её утомляла необходимость держать глаза открытыми. Веки становились всё тяжелее и тяжелее. Из-за этого глаза пересыхали, контуры расплывались, и Элен казалась то слишком близкой, то слишком далекой, словно Рина смотрела на неё сквозь мутную воду.
Сознание её окончательно опустело, словно она провалилась в ту же кому, из которой вышла несколько месяцев назад. Эмоции больше не отзывались, будто кто-то перерезал все нити, связывавшие её с миром. Только тишина и гул в ушах.
В какой-то момент Рина поняла: если она сейчас не встанет, не сделает хоть что-то, она рухнет — просто упадёт на пол, и уже не сможет подняться. Но юная леди не могла заставить себя пошевелиться, не потому что не хотела, а потому что в ней боролись противоречивые чувства. С одной стороны, если Элен умрёт, то она останется одна в этом всё ещё незнакомом ей мире, без той, кто по «её» воспоминаниям вставала перед всем светским обществом, дабы защитить честь не только рода Рут, но и самой безэлементной Арефрины. С другой стороны, если матери не станет, она, естественно, станет главой дома, новой графиней Рут. Той, что несет ответственность за людей, земли и имя… Она не была к этому готова, она вообще была не «отсюда», все эти правила, этикет, люди — не то, с чем она жила больше семнадцати лет «там»… Однако, даже несмотря на всё это, есть и третья сторона. Рина боялась потерять именно эту «маму», которую девушка успела полюбить по-новому и будто бы по-настоящему, нежели свою мать «оттуда». Элен Рут для юной леди была женщиной, что открыто гордилась ей, что учила её быть сильной, обучала управлению поместьем, организации приёмов и самой себя, она была той, что подарила надежду израненному сердцу в еще один шанс пожить с матерью и стать для неё лучшей дочерью. И вот всё рушилось на глазах.
‘Почему так?’ — подумала Рина и никто не ответил.
В дверь тихо постучали. Рина не обернулась. Она знала: это снова Мэри и Шон. Они заходили уже в четвёртый раз за ночь, и каждый раз их лица выглядели всё более измождёнными. Плечи их были ссутулены от усталости, они переглядывались между собой, понимая, что слова бесполезны
— Миледи, — начал дворецкий, делая шаг вперёд. — Прошу вас, ради вашего же блага, поспите хоть немного. Уже утро, все встали и могут спокойно ухаживать за мадам.
Рина не ответила. Она даже не повернула головы. Пальцы продолжали свои механические движения, которые не складывались ни во что. Слова дворецкого били по вискам, и юная леди чувствовала, как каждый слог отдаётся где-то далеко. Время вокруг неё остановилось, а мысли превратились в тягучую смолу.
Рина не знала, что делать — никого не могла позвать, не могла убежать, не могла даже закричать, чтобы не разбудить мать. Мысли о действиях тонули в вязкой пустоте сознания. Оставалось только сидеть и смотреть, как угасает жизнь Элен. Слёзы подступали, но Рина сдерживала их, понимая: если даст волю — не остановится, а значит, сломается окончательно.
В этой тишине она чувствовала, что силы уходят. Дыхание давалось с трудом, каждый вздох — через силу.
Шон, видя её состояние, молча вышел. Через несколько минут вернулся с подносом, на котором были чай, хлеб и масло. Дворецкий поставил его на столик у кровати и тихо сказал:
— Мадам Элен не простит себе, если вы доведете себя, миледи.
Рина взглянула на поднос. На мгновение — и тут же отвернулась. Желудок сжался, а к горлу подступила тошнота. Она не могла есть… Не сейчас.
— Оставьте, — прошептала она. — Просто оставьте.
Шон поклонился и бесшумно вышел. Поднос остался стоять на столике.
Тишина стала невыносимой, настолько плотной, что собственное дыхание било по ушам, а шаги слуг за дверью казались чем-то чужим, не имеющим к ней отношения. Свечи догорели, оставив комнату во власти серого, холодного утра. Свет сочился сквозь щели штор и падал на лицо Элен узкими полосами, делая её кожу почти нечеловеческой — мёртвенно-серой, как старая каменная статуя, которую время превратило в прах.
В дверь снова постучали. Но на этот раз стук был другим — более мягким и неуверенным. Рина не обернулась. Она услышала, как скрипнули половицы, и в комнату вошёл кто-то ещё.
Когда дверь открылась шире, в комнату ворвался холодный утренний воздух, свежий и колючий. На фоне тусклого света свечи из коридора силуэт Кайла казался резким, почти пугающим. Он замер на пороге, не решаясь войти до конца. Бледный, с печатью открытой, нескрываемой усталости, он смотрел на неё: на её осунувшееся лицо и тени под глазами, ставшие за эту ночь еще глубже.
Рина сидела боком к двери, неподвижная, словно каменное изваяние. Но за этим безмолвием скрывалось предельное напряжение — она сжимала внутри себя то, что вот-вот должно было рассыпаться.
— Рина… — тихо позвал он, и его голос прозвучал мягче, чем он сам ожидал.
— Я никуда не пойду, — ответила она, дрогнув на последнем слове. — Я не могу… Я боюсь…
Глаза леди опустели. В них не было слёз, не было отчаяния — только пустота, которая пугала Кайла больше, чем любой крик или истерика. Она смотрела вперёд, но не видела ни его, ни комнаты. Только мать. Только бледное лицо, которое могло исчезнуть в любой момент.
Кайл на секунду прикрыл глаза, собираясь с силами. Он знал: сейчас нельзя давать слабину. Жалость была недопустимой вольностью, которую она никогда не прощала — ни себе, ни другим.
Всё её детство он наблюдал, как она переступала через себя. Рина привыкла справляться самой: ей было проще вынести удар, чем признать нужду в помощи. За безупречной осанкой и холодным взглядом она прятала то, что позволяла себе лишь в одиночестве: дрожь рук или горькие от обиды слёзы. То, что выглядело привычкой, на самом деле было тактикой выживания, продиктованная Элен. Мать требовала от дочери несгибаемости, и Рина, не имея иного примера, впитывала эту жесткость, превращая собственную душу в неприступную цитадель. Она училась быть функцией, идеальным воплощением силы, лишь бы заслужить скупое одобрение матери. Но Кайл знал: цена этой брони — полная изоляция.
Теперь, когда стены этой крепости давали трещины, он не мог позволить себе слабость. Видеть её разбитой было мучительно, но жалость была для Рины сродни оскорблению. Любая попытка смягчить углы или утешить лишь заставляла её еще глубже уходить в себя, воздвигая новые баррикады. Она не принимала сочувствия, она принимала только правду — даже если та была горькой и беспощадной. Кайл выучил это правило на горьком опыте: только прямая, честная и суровая истина могла пробить её защиту, не вызывая желания отвернуться.
— Я знаю, — сказал он, открывая глаза. Его рука потянулась к плечу Рины, но замерла в воздухе, не решаясь коснуться. — Однако от того, что ты тут сидишь, ничего не поменяется.
Девушка молчала. В луче утреннего света медленно кружились пылинки — они танцевали в воздухе, беззаботные, и такие равнодушные к её горю. Губы дрогнули, но она так и не подняла на него глаз. Кайл ждал. Тишина длилась слишком долго.
— Умоляю, — сказал он. — Хотя бы выпей чай и ляг поспи. На пару часов. После этого будем думать вместе, что можно сделать.
Леди медленно подняла голову. Отрешённость всё ещё держалась в её глазах, но на мгновение что-то блеснуло в их глубине.
— Я… — начала она и запнулась. Сглотнула. Пальцы перестали сжимать ткань, а голос, когда заговорила снова, звучал так, будто она пыталась убедить саму себя. — Я знаю один способ.
Кайл в надежде подался вперёд.
— Правда? Какой?
Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но ничего не вышло. Мысли не складывались, голова была пустой, а голос друга доносился будто из-под воды. Она не могла сказать это вслух, поскольку сама не знала, правда ли это. Боялась, если она произнесёт надежду, та исчезнет, рассыплется, как только коснётся воздуха. И тогда не останется ничего.
Она качнула головой.
— Потом, — сказала она, не имея сил на объяснения. — Я… Пойду в свою комнату. 
Она встала медленно, словно преодолевая гравитацию. Каждое движение давалось с трудом, казалось, тело перестало её слушаться. Кайл инстинктивно протянул руку, готовый поддержать, но Рина уже повернулась к двери.
— Позови, пожалуйста, ко мне Лили, — сказала юная леди почти шёпотом, подходя к выходу.
— Хорошо, — ответил Кайл, но она уже не слышала его.
Арефрина вышла, оставляя за собой пустоту. Он провожал её взглядом, в котором читалась тревога… тревога за неё, за её слова, за тот «способ», о котором она упомянула. Он знал Рину достаточно хорошо, чтобы понимать: если она решила что-то сделать, она сделает это. Даже если это будет стоить её самой.

***

Время затянулось. Каждый шаг давался с болью по всему телу — ноги подкашивались, плечи ныли от давления, а в груди разрасталась глухая, пульсирующая тяжесть. Рина чувствовала, как сердце бьётся медленно и тяжело, словно в замедленной съёмке, и каждый удар отдавался в висках глухим эхом. Она шла, механически переставляя ноги, не замечая ни холода каменного пола, ни утреннего света, заливающего коридор из высоких окон. Она видела только дверь. Свою дверь. И застывшую возле неё фигуру.
Лили уже стояла возле комнаты. Её волосы выбились из-под чепчика; она явно не успела привести себя в порядок. Красные, опухшие глаза выдавали, что она плакала недавно, и следы слёз ещё не до конца высохли на щеках. В руках она держала миску с водой — вода в ней слегка покачивалась, потому что её пальцы дрожали. Видимо, она бежала. Дыхание её было прерывистым, щёки горели от быстрого бега. Она вся была как натянутая струна — боялась за Рину, боялась, что та упадёт, боялась, что не справится.
Рина остановилась в метре, глянула и сразу поняла: Лили тоже не спала.
— Пройдём внутрь, — сказала Арефрина, и её голос, который она с трудом выдавила из пересохшего горла, сорвался на шёпот. Слова царапали, словно наждачная бумага. Она сделала приглашающий жест рукой, но он получился слабым, и кисть упала, едва описав полукруг. — Мне нужна будет твоя помощь.
Лили вздрогнула: голос хозяйки был хриплым и надломленным — не та Рина, которую она знала. Однако она лишь покорно поклонилась и тенью скользнула за ней, прикрывая за собой массивную дубовую дверь.
Комната встретила их холодом и тишиной. Шторы были задёрнуты, свечи не горели — только серый, болезненный свет зимнего утра пробивался сквозь щель в ткани. За окнами виднелся заснеженный сад — голые ветви деревьев тянулись к небу, словно просили о чём-то, но никто не мог их услышать. Рина опустилась на край кровати, даже не пытаясь раздеться. Она смотрела прямо перед собой, сознание напоминало застывшую воду, в которой плескался только тусклый, невидящий блеск, как у зеркала, в котором никто не отражается.
Лили помогала ей снять платье, расстегнуть корсет, переодеться в сорочку. Движения её были быстрыми, привычными, но непослушными. Она уже заметила «это», ещё у двери: лицо госпожи было серым, землистым, глаза ввалились, а кожа казалась почти прозрачной. Но когда Рина подошла к кровати, Лили остановилась. Её взгляд зацепился за отражение в туалетном зеркале.
Там, в тёмной глади стекла, она увидела, как по коже её госпожи ползёт тёмная сеть.
Не жилы. Не вены. Это было что-то другое. Они не были цвета крови — они были цвета глубокого мрака, будто чернила просачивались под кожу, разрастаясь тонкими, извилистыми линиями от запястья к локтю. Казалось, что по руке леди ползёт живая тьма, пульсируя в такт дыханию госпожи.
Лили замерла. Секунду она стояла не дыша, глядя в зеркало, пока её собственное отражение — и без того бледное — не стало совсем белым, а пальцы, сжимавшие гребень, не задрожали с новой силой. Она прикусила губу до крови — солёный, металлический привкус заполнил рот — чтобы не закричать. Она вглядывалась в тёмную сеть, ползущую по руке госпожи, и в голове у неё что;то щёлкнуло.
Ей будто бы было известно, что это за чёрные вены или, по крайней мере, она так думала. Откуда — сказать не могла: может, она слышала обрывки разговоров в коридорах, может, читала что;то в старой книге в библиотеке, а может, просто почувствовала это кожей. Ей казалось, что у Рины нет элемента, а эти вены — нечто иное, возможно опасное.
— Лили, — тихо сказала Рина, не оборачиваясь, — что-то не так?
Служанка хотела ответить, но посмотрела на госпожу, на её осунувшееся лицо, на то, как она еле стоит на ногах, — и поняла: если она скажет сейчас, Рина не уснёт. Она будет искать ответы, читать книги, звать доктора, мучить себя вопросами. А ей нужен только сон. Хотя бы несколько часов.
— Н-нет, миледи. Ничего.
Она солгала. Впервые в жизни солгала своей госпоже. И чувство вины ударило по ней с новой силой. Она скрывала правду от той, кому служила, от той, которая доверяла ей. Но девушка надеялась — отчаянно и почти безумно, — что завтра всё пройдёт само. Что это просто усталость. Что утром вены исчезнут, и ей не придётся ничего объяснять.
Она опустила глаза, сосредоточилась на своих пальцах, на ткани, которую держала. Страх поднимался к горлу, но она не могла позволить себе развалиться. Она должна была быть сильной, и не для того, чтобы решать проблемы вместо Рины, поскольку существовали вещи, которые не в её власти. Но были и обратные, которые она могла организовать и проследить: тепло, тишина, чистая постель и забота. Рина сейчас не могла думать о себе, и это была задача Лили — взять на себя то, что госпожа не могла вынести. Дать ей покой, тихую, надёжную тишину, в которой можно было бы провалиться в сон, не думая о завтрашнем дне.
Пока служанка создаёт всё это, Рина может позволить себе быть слабой. А это — её долг, её место в этом доме. Лили видела, как Шон и Мэри держат поместье в порядке, как они создают вокруг господ эту защитную оболочку, и она хотела быть такой же. Она чувствовала, что это её способ быть нужной.
Сейчас же она должна была помочь госпоже лечь, укрыть её, убедиться, что та заснёт. Всё остальное — потом.
Тишина в комнате стала плотной, почти осязаемой. Лили заставила себя двигаться дальше: убрала гребень, подала воду, помогла госпоже прилечь. Каждое её движение было механическим, но внутри всё кричало.
— Миледи… — начала она и запнулась. Голос её звучал торопливо, словно она пыталась заполнить страшную тишину. — Может быть, принести вам поесть? Что-нибудь лёгкое, бульон или…
— Нет, — резко и уверенно оборвала её Рина. Такую госпожу служанка не ожидала услышать сейчас. — Ничего не нужно. Оставь меня.
Арефрина отвернулась на бок, подтянув колени к груди, и закрыла глаза. Её дыхание стало ровнее, но Лили знала — она не спит. Она просто ждёт, когда все уйдут.
Служанка бесшумно выскользнула из комнаты, прикрыла за собой дверь и вновь прислонилась лбом к холодной стене коридора. Она закрыла глаза и выдохнула.
Лили почувствовала, как по щеке скатилась слеза.
Она стояла так несколько секунд, может, минуту, может, больше. Страх пульсировал в висках, а беспомощность разливалась по телу. Она не могла помочь Элен. Она не могла спасти Рину. Она могла только быть рядом и молчать, и это молчание казалось ей самым страшным предательством.

***

На часах пробило шесть вечера. Рина открыла глаза и несколько мгновений смотрела в потолок, не понимая, где она и который час. Голова гудела — глухо, тяжело, будто внутри что-то пульсировало, напоминая о вчерашней ночи. Она с трудом села, потирая виски, и вдруг — резкий, отдаленный звук где-то в коридоре. Следом — топот. Шум. Голоса слуг, встревоженные и напуганные.
Сердце пропустило удар. Она накинула шаль на плечи и, пошатываясь, вышла из комнаты.
Коридор казался бесконечным, длиннее, чем обычно, словно пространство растянулось в ожидании чего-то. Стены покрывали желтоватые обои, местами потрескавшиеся, местами выцветшие от времени. Пахло старой штукатуркой и холодом, который тянуло из приоткрытого окна в конце коридора. Закатный свет, багровый и умирающий, лился из окна в торце, делая тени длинными и искажёнными.
Дверь в комнату матери была приоткрыта. А из нее доносился голос Мэри:
— Мадам Элен!
Рина ускорила шаг и увидела то, чего боялась больше всего — лежащую посреди коридора мать. Слуги уже помогали ей встать.
Элен поднялась, опираясь на руку Мэри, бледная, с потрескавшимися губами. Под глазами виднелись синяки, платье на ней было небрежно надето, будто она одевалась в спешке.
Но графиня стояла. Стояла на своих ногах, хотя было видно — это даётся ей с огромным трудом.
— Матушка! — Рина подбежала, на мгновение потеряв дыхание. В груди всё сжалось. Она чувствовала, как по телу пробегает озноб.
Элен обернулась, и на её лице появилась та самая улыбка — старательная, как у ребёнка, который хочет казаться сильнее, чем есть.
— Ох, доченька, я тебя разбудила? — легко, почти воздушно спросила Элен, но Рина слышала, как дрожит голос, как прерывается дыхание между словами.
— Мама, прошу, не трать силы! — девушка попыталась взять её за руку, но графиня мягко отстранилась и выпрямляясь. — Зачем ты вышла из комнаты? — юная леди заставила себя говорить спокойно. Она сжала зубы, чтобы не заплакать.
— Ну как же… — Элен запнулась, поправила край платья ослабевшими пальцами. — Ужин же надо провести. Неудобно перед гостем.
Она смотрела на Рину с той же мягкой, необъяснимой нежностью, и в этом взгляде было столько жизни, что та не могла выдержать. Она опустила глаза, чувствуя, как сердце сжимается от странной, необъяснимой тревоги. Что-то было не так… не так с этим взглядом. Но она не могла понять, что именно.
В этот момент вмешался Кайл — он только что подошёл, запыхавшийся, и в глазах читалась тревога.
— Мадам, — сказал он мягко, но с лёгкой настойчивостью, — никаких неудобств вы мне не доставляете. Я буду очень рад, если вы будете больше отдыхать.
Элен на мгновение задумалась, погладила ладонью плечо Рины, не глядя на неё.
— Но всё-таки отужинать надо, дети, — сказала она устало. — Пойдёмте в столовую.
— Нет, мам, — Рина взяла её руку, сжала её между своими ладонями, чувствуя, как холодна кожа матери, как тонки пальцы. — Давай поступим по-другому. Давай устроим ужин в твоей комнате. Я знаю, что это против правил, что это перечёркивает этикет, но мне будет спокойнее. И не только мне — всем.
Элен оглянулась на слуг, проверяя, как они смотрят на это. Шон, стоявший у стены, прочистил горло и на его лице промелькнула благодарность. Мэри уже кивнула, побежав в сторону комнаты графини, чтобы подготовить всё к ужину. Даже горничные облегчённо вздохнули, переглянувшись.
— Но наш гость… — начала было Элен, но Кайл покачал головой:
— Всё в порядке, мадам Элен. Я буду благодарен, если мы так поступим. Для меня честь разделить с вами ужин в вашей комнате. Это будет… — он на мгновение запнулся, подбирая слова, — даже уютнее.
Элен посмотрела на него, потом на Рину. На её лице возникла на мгновение борьба между гордостью графини, которая должна соблюдать правила, и усталостью женщины, которая хочет просто быть рядом с дочерью.
— Хорошо, дети, — наконец сказала она уже мягче. — Если вы так хотите… пусть.
Рина почувствовала, как напряжение, сжимавшее грудь, начинает отпускать.

***

Спустя полчаса комната графини преобразилась. Слуги проветрили её, и теперь в воздухе витал слабый аромат свежей зелени, влажности и чистоты — смесь запахов, которая ещё не успела смешаться с тяжёлым дыханием больной графини. Мэри накрывала на стол. Она делала это привычно быстро, стараясь не думать. Движения её были резкими, хотя она и пыталась соблюдать аккуратность при работе, поскольку это всё, что она могла бы сделать для графини.
Передник Мэри сбился набок, так как она бегала по коридорам и не успела поправить. На столе белела скатерть, и Рина заметила, что Мэри постелила её дрожащими руками, оставив едва заметные складки, и что, поправляя салфетки, она прикусывала нижнюю губу.
Свечи горели, отбрасывая тени на стены. Элен сидела в кресле, укрытая пледом, и её лицо ещё не потеряло всей бледности, но улыбка, настоящая и тёплая, коснулась губ.
Кайл рассказывал что-то из академии, жестикулируя, пытаясь отвлечь Элен от её состояния. Рина же не слушала его — она не сводила глаз с матери, с её тонких рук, с прозрачной кожи на висках, с того, как она держит ложку, будто та весит целую тонну.
Она видела, как мать пытается быть хозяйкой — даже больной, даже на грани. И в этом было столько силы, столько достоинства, что у Рины перехватывало дыхание. Она восхищалась матерью. И в тоже время её разрывало от жалости.
Рина чувствовала, как слёзы подступают к горлу, и глотала их, ощущая, как они обжигают грудь, оставляя там тупую, пульсирующую боль. Она смотрела на мать и заставляла себя улыбнуться — широко, ярко, чтобы та не заметила, как на самом деле тяжело. Арефрина знала, если она заплачет, то не сможет быть сильной для матери и не сможет быть той дочерью, которую Элен хотела бы видеть сейчас.
Рина взяла стакан с водой, хотя не хотела пить, сделала глоток, просто чтобы не дать себе разрыдаться.
Кайл замечал всё это и понимал, что она держится из последних сил, ради матери, ради ужина, ради этой иллюзии нормальности, которую они все пытались сохранить.
Девушка подняла глаза и встретилась с ним взглядом. Художник смотрел на неё спокойно, без тени жалости или вопросов. Он просто был рядом, и это было всё, что нужно. Кайл ничего не говорил, только на мгновение задержал взгляд, давая ей знать, что видит её состояние, что понимает, что ей тяжело.
Рина кивала в ответ. И снова смотрела на мать.

***

Девять часов вечера. Элен уже спала — после ужина она приняла лекарства, боль наконец отпустила, и она провалилась в глубокий, тяжёлый сон. Кайл ушёл в свою комнату, слуги разошлись по своим делам, и в доме вновь воцарилась тишина. Арефрина направилась в свой кабинет.
Она замерла на пороге. Комната встретила её полумраком — камин, как и в комнате Рины, не топили с утра, воздух здесь был спёртым, пахнущим старой бумагой, чернилами и пылью. Рина зажгла одну лампу, отбрасывающую жёлтый, дрожащий свет на стопки книг и бумаг.  Тени от нее ползли по стенам, касаясь портретов предков, чьи лица смотрели на неё из глубины веков.
Юная леди села за стол. Перед ней лежал чистый лист бумаги, перо и чернила. Она смотрела на него несколько минут, не решаясь начать. Пальцы не слушались и, сжав их в кулак, пыталась унять дрожь, но не могла. Тишина давила, её нарушало лишь ровное, мерное тиканье часов.
Она взяла перо, обмакнула его в чернила и замерла. Бумага была белой, пустой, как её надежда. Она снова прокрутила в голове слова доктора.
Рина сжала перо сильнее и начала писать. Каждая буква давалась с трудом, но она заставляла себя двигаться дальше. Девушка писала, пока не поставила последнюю точку.
«Ваше Сиятельство, герцог Креон Дарси!
Осмеливаюсь утруждать Вас сим письмом, ведомая крайней нуждою и уповая на Ваше великодушие. Позвольте покорнейше просить Вас оказать честь нашему скромному дому своим посещением, если позволят Вам дела и время. Причина же сего приглашения столь важна для меня, что не решаюсь доверить её бумаге, но со всею искренностью надеюсь изъяснить лично.
Надеюсь, что Ваше Сиятельство не истолкует превратно моей просьбы и позволит мне надеяться на Ваше благородное участие.
С глубочайшим почтением и совершенною преданностью, имею честь пребыть Вашего Сиятельства покорнейшею слугою
Арефрина Рут»
Отложив перо, она несколько раз перечитала письмо — и тут же пожалела об этом. Слова казались слишком холодными, слишком официальными. Но переписывать было поздно. Она сложила лист, запечатала его сургучом и позвала:
— Шон.
Дворецкий появился почти сразу. Он, видимо, ждал её вызова. Было видно, как он устал, но держался ровно, как всегда.
Арефрина поднялась, протягивая ему письмо, и встретилась с ним взглядом. Ей было важно, чтобы он понял, насколько это важно.
— Отправь как можно быстрее, — сказала она, и голос её звучал властно, хотя внутри всё дрожало. — И следи, когда придёт ответ.
Шон принял письмо, едва заметно кивнул и вышел.
Рина осталась одна. Она смотрела на дверь, за которой он исчез, и чувствовала, как тревога усиливается, сжимая грудь, словно стальной обруч. Теперь оставалось только ждать. И это ожидание было хуже любого действия.
Через несколько мгновений она встала и подошла к окну. За стеклом бушевала метель. Снег бил в стёкла, ветер завывал в трубах, и ночной сад казался белым, безжизненным, словно мир за окнами уже умер и ждал, когда его похоронят. В стекле отражалась она сама, такая же как этот пейзаж. Рина не узнавала себя, и это её пугало.
Юная леди закрыла глаза. Пыталась успокоить дыхание, выровнять его. Воздух был холодным, и каждый вдох казался слишком громким в этой тишине.