Инцидент с запятой

Аркадий Борисович, доцент кафедры прикладной лингвистики и человек с непереносимостью лактозы и глупости, получил письмо в семь утра. Письмо было от его научного руководителя, профессора Загваздина, но написано оно было, вне всякого сомнения, машиной. Аркадий Борисович чуял синтетический текст нутром, как пёс чует колбасу в сумке прохожего.

Письмо гласило:
«Глубокоуважаемый Аркадий Борисович! С неизменным восхищением ознакомился с Вашими тезисами. Признаюсь, редко встречаешь столь смелую интерпретацию очевидных вещей. Ваша способность превращать банальность в открытие — это дар, который я, признаться, не вполне способен оценить по достоинству, ибо масштаб мыслителя познаётся лишь на дистанции. Продолжайте в том же духе. С неизменным уважением и надеждой на дальнейшее сотрудничество, проф. Загваздин».

Аркадий Борисович перечитал письмо трижды.

С одной стороны, это была совершенная, кристаллическая ирония. «Смелая интерпретация очевидных вещей»? «Превращать банальность в открытие»? Это же пощёчина, упакованная в бархат. Загваздин, старый макиавеллист, явно хотел его уничтожить — но уничтожить красиво, чтобы не к чему было придраться на Учёном совете.

С другой стороны — а что, если нет? Что, если Загваздин просто скормил нейросети свои тезисы, приписал «сделай комплиментарный ответ, но без щенячьего восторга, с достоинством» — и машина, перебрав миллионы академических некрологов и свадебных тостов, собрала вот этого Франкенштейна? Что, если старый профессор действительно восхищён, а вся ядовитость — это статистическая флуктуация, рождённая перекосом в entrenamiento dataset?

Аркадий Борисович почувствовал, как у него начинается изжога, хотя лактозу он сегодня ещё не употреблял.

Он начал анализ. «Редко встречаешь столь смелую...» — так, стоп. В корпусе текстов Загваздина за последние сорок лет слово «смелый» встречалось либо в кавычках, либо в связке с «волатильностью рынка», но никак не с «интерпретацией». Это минус в пользу иронии.

«Масштаб мыслителя познаётся лишь на дистанции» — Господи, да это же прямое обещание, что его уволят, как только подвернётся случай! Или... или это нейросеть выдала метафору дистанционного обучения? Пандемийный след в языковой модели? Аркадий Борисович вспотел.

Он пошёл на кухню, выпил воды. За окном чирикали воробьи — беззаботные твари, не знающие проблем герменевтики. Он им позавидовал.

Нужно было ответить. Но как? Если это была ирония — нужно отвечать с ещё более изысканной иронией, показать, что ты считал слой скрытой агрессии и парировал его, не опускаясь до прямого конфликта. Если же это была искренность, даже вывернутая наизнанку кривыми руками нейросети, — язвительный ответ станет актом экзистенциального хамства, самоубийством.

Аркадий Борисович сел и написал ответ. Своими руками. Без ИИ. Коротко и сухо:
«Уважаемый профессор Загваздин! Благодарю за отзыв. Рад, что тезисы показались Вам достойными внимания».

Ни иронии, ни злобы. Ноль. Пустота. Идеальная безэмоциональная капсула, ответ чистого разума на неопределённость. Он нажал «Отправить» и выдохнул.

Через час пришёл ответ. Аркадий Борисович дрожащей рукой открыл письмо:
«Аркадий! Ну что Вы как неродной, ей-богу. Я же искренне. Или Вы решили, что это ChatGPT ядовитости накрутил? Бросьте, я сам писал. Заходите вечером на чай. Загваздин».

Аркадий Борисович закрыл лицо руками.

Профессор написал сам. Без машины. Искренне. А он ответил сухой канцелярской отпиской, достойной автоответчика налоговой службы. Теперь уже его письмо выглядело как синтетическая пассивная агрессия. Абсолютно нечитаемая тональность. Робот, обиженный на человека за то, что тот оказался человеком.

Он хотел написать: «Простите, ради бога, я идиот, это всё проклятая эпоха неразличимости», но остановился.

Проблема была в том, что теперь, после того как Загваздин признался в авторстве, появилась новая неопределённость: а что, если это письмо — о том, что он «писал сам», — как раз и есть самая изощрённая ирония? Петля замкнулась. Истина ускользнула. Воробьи за окном замолчали, кажется, из уважения к масштабу катастрофы.

Аркадий Борисович пошёл заваривать чай. Без сахара. Сегодня всё было слишком горьким, чтобы добавлять подсластители неопределённого происхождения.