Королева Илария. Глава 5

Глава 5. Кровь в канале и шепот Варга

Горе пришло не тихой печалью, а окровавленным ударом в самое сердце. Галию нашли на рассвете в дренажном канале за кварталом красильщиков. Не плавающей, а аккуратно, почти ритуально уложенной на спину среди тины и отбросов. Её прекрасное лицо было спокойно, будто уснула, но на лбу, прямо над переносицей, был вырезан странный, извилистый знак — не руна алфавита, а нечто более древнее и зловещее. Её горло было перерезано одним точным, профессиональным движением, а платье из синего шёлка, в котором она ушла из дворца прошлым вечером, было сухим и чистым. Её убили в другом месте, а потом принесли и оставили здесь, как послание.

Илария, когда ей доложили, онемела. Весь мир сузился до точки на карте города, где лежало холодное тело той, чьё тепло ещё вчера согревало её. Она не кричала, не рыдала. Она стала статуей из слоновой кости, треснувшей изнутри. На похоронах, устроенных тайно и поспешно (официальная версия — несчастный случай, падение в канал), она стояла недвижно, глядя, как земля поглощает гроб, и чувствуя, как вместе с ним в могилу уходит последний луч света в её жизни. Дворец, королевство, интриги — всё окрасилось в оттенки пепла и свинца.

Расследование, которое она вела лично через графа Инсцеала и своих самых преданных людей, двигалось со зловещей скоростью. Слишком быстро. Как будто кто-то сам подкладывал улики. И они привели к герцогине Флавии Вейнмар, дальней родственнице покойного короля, известной своей эксцентричностью и уединённой жизнью в своём мрачном родовом замке Чёрный Шпиль в северных лесах.

Флавию арестовали ночью, когда она, по свидетельствам слуг, впала в один из своих «приступов» и кричала на пустые углы комнаты. При аресте она не сопротивлялась, лишь бормотала: «Слишком поздно. Он уже голоден».

Пытали её не в общих застенках, а в глубоком каземате под королевским дворцом. Илария лично отдала приказ. Не из жестокости, а из необходимости добраться до правды любой ценой. Каждое утро капитан стражи докладывал ей бледный, с подрагивающими руками.

Сначала герцогиня твердила о своей невиновности. Потом, под давлением, заговорила. И ад разверзся.

Она рассказывала о ваннах, высеченных из чёрного мрамора в подвалах Чёрного Шпиля, которые наполнялись не водой, а тёплой, только что пролитой кровью. Не абы чьей — кровью молодых девственниц, крестьянок, которых похищали или покупали у бедняков под предлогом службы в замке. Она называла это «очищением», «омоложением».

Она говорила о пирах, где на серебряных блюдах подавали неведомое мясо, а её избранные «фаворитки», девушки из её свиты, одна за другой исчезали. «Они становились частью меня, — шептала Флавия в полубреду после дыбы. — Их жизненная сила перетекала в мои жилы. Так Он велел».

«Кто Он?» — требовал ответа следователь.

«Варг, — глаза герцогини, запавшие и горящие лихорадочным блеском, расширялись. — Повелитель Скрытых Теней. Он является в зеркалах, когда тухнет последняя свеча. Он шепчет. Обещает. Бессмертие… вечную молодость… и власть. Не ту, что даёт титул, а настоящую. Власть над самой тканью мира».

Создавалась картина не просто извращённой жестокости, а полноценного религиозного культа, где Флавия была верховной жрицей, а Варг — неумолимым божеством, требующим кровавых жертв. Но по мере того, как пытки продолжались, становилось ясно: герцогиня была не столько злодейкой, сколько безумицей. Она путалась в показаниях, плакала, называла следователя «новой сестрой», потом визжала, что Варг сейчас придёт за ним. Её бред был ужасен, но в нём была пугающая, искренняя убеждённость.

И вот, в одну из ночей, когда к ней в камеру пришла сама Илария, не в силах больше ждать, Флавия, прикованная к стене, заговорила более связно.

«Ты ищешь причину, королева? Причину, по которой я тронула твою любимую птичку? — её голос был хриплым шёпотом. — Он сказал, что это необходимо. Что твоя сила… сила королевы, избранной женщинами, чиста и могущественна. Но она была осквернена. Осквернена мужским семенем, что породило твоего сына. И пока жива та, кто делил с тобой ложе, напоминая тебе об этом… осквернении… твоя истинная мощь не проснётся».

Иларию пронзил ледяной холод. «Что ты несёшь, сумасшедшая?»

«Галия была ключом! — выкрикнула Флавия, и цепи звякнули. — Её смерть должна была стать жертвой, разрывающей последние цепи! Её кровь, пролитая по велению Варга, должна была открыть тебе глаза! Сделать тебя настоящей Королевой-Девой, Владычицей Теней! Мы должны были править вместе! Я — как твоя рука, тень за твоим троном! А ты… ты стала бы бессмертной!»

В её словах была чудовищная, извращённая логика. Флавия, в своём помешательстве, видела в Иларии не соперницу или правительницу, а предмет культа, богиню, которую нужно «освободить» через ритуальное убийство её возлюбленной. Она убила Галию не из ненависти, не из политических соображений. Она убила её как жертвоприношение. Во имя Иларии.

От этой мысли королеву стошнило прямо в темном коридоре за дверью камеры. Её любовь, её сокровеннейшая тайна, была использована как оправдание для самого гнусного злодеяния. Галия погибла потому, что какая-то безумная тень решила, что это «во благо» ей, Иларии.

Она приказала прекратить пытки. Флавия Вейнмар была признана виновной в чудовищных преступлениях, убийствах и ереси. Её ожидал публичный суд и костёр. Но для Иларии правосудия не существовало. Не существовало ничего, кроме холодной пустоты и нового, пронзительного страха.

Потому что если безумие Флавии было посеяно неким «Варгом»… то кто или что был этим Варгом? Проекцией больного рассудка? Или чем-то более реальным, что нашло в слабой душе герцогини благодатную почву? И что, если этот Варг — или та сила, что за ним стоит — ещё не закончил свою игру? Ведь он, согласно бреду Флавии, желал видеть на троне именно её, Иларию. Но какой ценой?

Она смотрела в темноту своих покоев, и ей чудился шепот в скрипе половиц, в завывании ветра в трубе. Шепот, который обещал бессмертие и власть. Ценой души. Ценой памяти о Галии. Ценой всего, что ещё оставалось человеческого в Королеве-Вдове.

Она приказала усилить стражу вокруг покоев маленького принца Эдрика. Впервые за долгое время Илария Блэкстил боялась не ножа в спину от лорда или восстания крестьян. Она боялась тишины в собственных покоях и тьмы в зеркалах, которая вдруг казалась слишком глубокой и живой. И в этой тьме, ей чудилось, двое глаз — одни насмешливые и любимые, винные глаза Галии, и другие, пустые и алчные, глаза Варга — смотрели на неё и ждали её выбора.