Биография

БИОГРАФИЯ.  == Детство, Юность и BioSpravka.
Николай  Гаврилович  Ботов

Краткая Биография и  Справка о гуманитарной,
 общественной и политической деятельности


Родовое происхождение, окружение людей, детство и юность

Родился в России на Южном Урале в городе Челябинске на «Святого Николу (Зимнего)» 19 декабря 1945 года в метель, пургу, большой снегопад, так что проезда не было и отец, запрягшись в сани-розвальни, через сугробы повез мать в ближайший роддом, находящийся у южной проходной станкостроительного завода №78 имени Серго Орджоникидзе (ЗСО). Вес при родах – 5 кг 400 (или 100?) грамм; белокож, розовопят, красногуб, ясноглаз и тп., - так что на «5+» и, мать много раз вспоминала, что врачи и медсестры меня носили  по палатам для показа роженицам. Среди 6 детей больший вес при рождении имела только старшая сестра Валентина (6 кг 100 гр; 1937 г.р.), для рождения которой мать самолетом доставили из г. Апатиты на Кольском полуострове в г.Ленинград.
Детство до 1954 года прошло в частном доме 58-б («барак» на 4 хозяев) в крупном барачном поселке «3-ий Участок» завода ЗСО №78. Небольшие комната и кухня, погреб, двор, чердак, большой сарай, огород, кошка, собака, куры, петухи, утки, поросенок, корова, 5 детей (до 1954), родители и часто жила с нами бабушка, и часто ночевали кто-либо из родни или друзей родителей. Старшие сестры мне говорили, что я пошел в 7 месяцев летом 1946 года, взяв кирпич в лесу на поляне на покосе/стоянке где-то под Челябинском, и что рано стал говорить.
Из раннего детства в память врезались такие, например,  моменты: -
(1) как приходили с войны (мест освобождений из лагерей?) мужчины в солдатских формах, а также из армии на побывку солдаты и матросы; помню 2-х ивалидов без ног, что катали себя на самодельных самокатах и имели очень сильные бицепсы и даже плавали в водоеме за нашим огородом под названием, кажется, «Лоханка»; 
-- 2) как мы, дети поселка, катались на самодельных коньках на этом водоеме сразу как только встанет первый лед, и однажды группа детей стала тонуть в воде, женщины кричали «Спасите!», и бежал через огороды голый по-пояс отец спасать нас и думая, что его дети тонут, но его опередил красивый и крепкий парень-москвич, которого вскоре арестовали органы, милиция, и ходил слух, что он – «политический»;
 --3) помню ряд моментов очень жестоких драк между парнями, солдатами пехоты и матросами, а также между пьяными взрослыми.

Помню, как мама носила меня зимой из детского садика, завернув в легкое одеяло, и при этом вела со мной достаточно взрослые беседы – например, на темы сказок о женихах и невестах, закрепляя тем самым во мне убеждение, что когда я вырасту, то женюсь не на богатой и некрасивой, но на красивой и бедной и трудолюбивой, и обязательно русской, и тп и тд. Помню детский садик, горшки для писанья и туалеты, его 2-3 этажа и деревья большие и кусты вокруг него, песочницы и ножички, пару драк с группой мальчиков с КБС, с которыми потом учился в старших классах, и помню ряд самых красивых девочек, из коих пара считались моими «невестами» к 5-ти годам... и я кажется тут получил впервые кличку «бабник»...

Другие клички раннего детства были семейные и соседские: «Голый-Весёлый» за то, что любил раздеваться почти догола, смеяться, танцевать, петь, беситься, тд; - «Ботов-Тыр» за то, что так прозвал нашего огромного кота, с которым иногда дрался. Помню, как отец подбрасывает меня до потолка в мои, видимо, год-два, как он зажигает печь, как точит ножи по ночам, сидя у догоревшей печи, как он в горшке томит-варит овсянную или пшенную кашу не молоке, запах подгорелого молока, и потом кормит меня, маленького.

Помню, как отец будит всех детей и мать ранним утром и даже в случае простуд кого-либо, он не дает лежать в постеле, считая, что клин клином вышибают. (Поэтому мать звала его иногда «Клин», имея ввиду, что у него, у них в деревне было всё как не у остальных людей, включая работу по ночам). Я гордился в детстве своим очень сильным отцом, но и очень злился на него, когда он напивался и становился иногда буйным, и даже бил маму.

Помню, что хотя мама была очень физически крепкой, она частенько болела – в основном, высокое давление у ней было, и видимо сердце. Она имела громкий голос, любила петь, имела очень богатый устный русский язык, родня и она сама себя считала «Царь-Бабой», звёзды с небы хватающей, «необразованной – но развитой». Помню, что мама меня и всех других детей очень развивала, учила нас красиво говорить, петь, танцевать, ставила на стул при гостях и приучала не бояться выражать свои способности на людях. Очень часто, много и очень красочно она рассказывала нам о своем детстве, о деревне, о родне  и других людях, событиях.

Помню, как в пять лет я чуть не сжег дом зимой, выбежал из дома босиком и раздетый и бежал от брата пару километров. А летом, как брат будил меня рано и вел далеко на окучивание нашей картошки, а я не очень этого хотел, но все дети должны были помогать родителям по хозяйству. Помню, как в 4 и 5 лет отец брал меня себе на спину и плавал по небольшому но холодному водоему в песчанном карьере.

В детстве я спал в одной маленькой постеле вместе с сестрой. В этом уголке сестра по вечерам часто делала уроки и поэтому в 6 лет я знал наизусть «Мцыри» Лермонтова и многие стихи Пушкина, и другие произведения литературы, еще не умея читать по русски.  Помню зимние вечера, когда я – в свои 4-5 лет –стою возле полной бабушке Насти перед сном и она читает нам Библию, толстую книгу на церковно-славянском, а я слежу за местами, которые она читает... и иногда задаю ей вопросы; -- поэтому я в пять лет знал церковно-славянский, и мог читать, а по-русски читать свободно не умел почти до 6,5 – 7 лет. Разумеется, к 6 годам знал почти все сказки и стал, благодаря старшим сестрам и брату, интересоваться «наукой», особенно астрономией. Сестры часто меня забирали из детского садика № 26 на КБС и мне запомнились эти вечера и ночи, звездное небо и их рассказы о Луне, Солнце, звездах, планетах, - и я в то время не мог представить как люди на другой стороне Земли или на Луне могут ходить кверхтормашками по отношению к нам и не падать. Культом образования была пронизана вся атмосфера нашего маленького дома в этом рабочем поселке с заводскими и паровозными гудками и «запахами» завода и транспорта. Эту атмосферу «образования» тщательно развивала мама и частично бабушка, которые имели старые родовые крестьянские секреты педагогики по развитию творческих качеств и навыков детей. Они же обеспечивали религиозное воспитание – молитвы, обряды, праздники, стряпня, посещение храма, чтение Библии, Евангелия и Псалтырь; в доме были две иконы в углу, и тд., - и часто, еще до школы, я слышал разговоры родителей и бабушки со старшими детьми о том, что им в школе надо скрывать от учителей и класса то, что происходило у нас и у родни в домах, не говорить о религии, о Боге, но носить пионерский галстук, не вступать в дискуссии. И хотя старшие дети родителей в школе постепенно становились «материалистами» и «атеистами», но , видимо, какие-то проблемы с религией, историей и политикой у них возникали. Так, например, одна из сестер –Валентина – которая в будущем, в Вузе г. Омска три года была комсомольским вожаком, и еще позднее членом КПСС, депутатов и директором предприятий, - она в 10-м классе была вынуждена уйти из школы, пойти на работу и доканчивать школу «вечернюю» или «заочную», так как возник конфликт в школе №37 по ее «политическим убеждениям». 

Все дети работали по дому, в хозяйстве и на огродах, рано вставали, отец никому не позволял залеживаться- ни детям, ни маме, не признавал легких простуд и температур и легких головных болей – всех отсылал из дома в школу. Сам он был отменного здоровья и большой силы, но на фронт не был призван, так как имел инвалидность 2-ой группы после диверсии и взрыва цеха на Аппатитово-нефелиновом заводе на Кольском полуострове, когда из примерно 240 человек выжило только 20. Работа на станках, за рулем машины и тп ему были противопоказаны. Отец и брат обеспечивали, в том числе, физическую защиту семьи в этом достаточно преступном рабочем поселке «3-ий Участок». В те послевоенные годы кругом было очень много банд и обычных хулиганов и воров; часты были жестокие драки, поножовщина, ограбления, убийства, изнасилования; часто по темным вечерам и ночами сквозь окна и стены дома доносились с улицы душераздирающие крики.  Отца же боялись. Если что не по-ему, подвыпивши он мог легко побить 4 – 6 мужиков или хулиганов; при этом он, в основном, поднимал человека и сажал его задницей наземь, то есть отбивал копчик, или большим пальцем руки бил в копчик. В печень бить пальцем остерегался, так как считал, что может убить человека, а это никчему – достаточно просто наказать, предостеречь. Говорили в семье (иногда на улицы), что он мог всадить свой большой палец в трухлявое дерево и не сломать его, или в молодости зубами поднять дубовый стол. Он владел также и еще целым рядом таких «борцовых» приемом, которые мне стали известными только в середине 70-х, когда в страну пришло каратэ. Говорили, что ими он научился в подростках в Курганской области и позднее в молодости на Кольском полуострове. О его матери, моей бабушки Анастасии Федоровне в родне ходила легенда о том, что в молодости она участвовала в соревнованиях борцов на поясах (районные праздники Сабантуй) и что один раз в финале она так бросила через голову крупного борца, что он сломал шею и,кажется, погиб. Отец обучил приемам борьбы старшего сына Анатолия, а тот тренировал меня. Поэтому в детстве и до 14-15 лет на улицы мне не было равных в моем возрасте (только 2 или 3 раза меня положил на лопатки более крупный и сильный мальчик моего возраста, - и это за 10 лет!), - бороться мне было интересно только с мальчиками на 2-3 года старше меня.

Помню, что в 7 классе я пошел из любопытства в районную секцию классической борьбы, но бросил ее через месяц, так как не с кем и не интересно было бороться, - я почти всех переложил на лопатки без всяких приемов, что нам преподавал опытный мастер. А в 9 классе пошел из любопытства в городскую и известную в СССР секцию самбо (школа самбо, вольной борьбы и позднее дзю-до Ибрагимова?), - там было очень интересно, нас юношей тренировали чемпионы республик и сам Ибрагимов, после 2-х месяцев тренировок я настолько быстро овладел многими приемами, что наверное достиг уровня кандидата в мастера спорта; изученные премы в этой школе ложились на старые знания и умения и в голове постоянно стали генерироваться новые и новые комбинации; в средней школе и других спортивных секциях юноши стали очень сильно остерегаться в любом виде игр-контактов со мной – я мгновенно из любого положения мог провести опасный прием. Ибрагимов стал отбирать среди нас новичков команду на Республиканские соревнования (наверное, среди школьников или просто юношей) и я прошел, в том числе из-за моей быстроты подхода к сопернику и мгновенного приема, что даже знание мной на отлично всего трех приемом, позволяло мне решить поединок за несколько секунд в своей весовой категории.

Но два обстоятельства не позволили мне поехать на эти соревнования и стать чемпионом России. Первое – на одной из тренировок я более крупному по весу сопернику, моему хорошему другу, из положения лежа навзничь, а он на мне, так умудрился провести прием «выхода вверх на него», что своим весом и захватом порвал ему большую мышцу спины, и он стал «инвалидом»; многие годы совесть меня сильно мучала за этот инцидент. Второе – в эстафетном забеге на стадионе при передаче мне палочки, бегун сзади меня вонцился своими шипами мне в пятку, - я пробежал свою дистанцию, но потом пятка несколько месяцев не заживала и ее надо было лечить. Так что в ту весну я не поехал на два республиканских чемпионата (самбо и л/а).

Возвращаюсь к периоду детства до 1954 года на «3-ем Участке» завода №78 в Челябинске.  В теплотрассах трех ближайших заводов - №78, ТЭЦ и ЧТЗ – квартировались, скрывались, замышляли дела и играли в карты уголовные банды и хулиганьё.  В свои 5 – 7 лет я спутался с двумя группами, участвовал на ряде «стремом» и слежкой за банками и магазинами в пять-шесть лет, но мама меня узнала на улице; был какой-то видимо скандал семьи с этой группой и меня больше не привлекали к участию в этих делах, но дружить я с ними и их детьми продолжал еще долго. Вторая группа квартировалась в ближайшей от дома теплотрассе, там был 35-летний «авторитет-картежник », их видимо «адвокат» и генератор идей по ограблениям.  Он меня «притеплил» -  взял под опеку, да так, что со мной на «вы» разговарили почти все хулиганы и бандиты старше 20 лет. Что разумеется льстило мне, 5-6-летнему. Видимо своими физическими, психическими и умственными качествами я подходил для будущей карьеры «вора в законе» и тп. Этот человек – имя не помню, но внешность да – научил меня профессиональной игре в карты и разными штучками, фокусами, приемами. Я часто с ним сидел в глубине большого промышленного колодца на «нарах» - возвышении, внизу проходили большого диаметра трубы теплотрассы, он со мной играл и учил, иногда я курил с ним, к нам спускались несколько человек и мы начинали с ними играть в очко, или буру, или покер. Я был так успешен в игре с ним на пару и «на лапу», что свою часть выигранных денег таскал сумками и не знал куда спрятать – уже мест почти не было под досками на чердаке в нашем сарае. И как родителям дать часть денег – тоже почти все идеи (типа «нашел в кустах») были уже использованы. Мать 2 или 3 раза меня водила в милицию сдавать сумку денег с документами, которые я , якобы, нашел «в кустах», имея «острое зрение». В этом, видимо, была ошибка «авторитета – вора – картежника»: не надо было мне давать столько денег и целыми сумками; мою часть выигрышей ему надо было как-то самому прятать для меня.
В результате брат меня выследил, включая то, что я стал курить, и донес отцу, так как сам он не имел «права и авторитета» решать вопрос со мной, -  по законам уголовного мира его за это могли прирезать.  Отец же этот вопрос решил очень просто: - крепко пару раз меня сильно избил, завел меня в темный сарай, скрутил «козяк», наполнив бумагу табаком и какой-то особой смесью (сухим куринным пометом?)  и заставил при нем выкурить. Я помню, что осилил только четверть или треть этой «сигары», задохнулся, поперхнулся, сильно закружилась голова и, наверное, я потерял сознание. От этого выработался такой хронический устойчивый рефлекс, что я до седьмого класса не мог выноситить дыма папирос, вечно воевал с отцом, чтобы в доме он не курил, и почти падал в обморок, когда внезапно в каком-либо доме подростки шутя пускали дым папиросы или сигареты мне в лицо. Отец, видимо, как-то по своему «поговорил» с этой бандой, что после некоторого 1-2-х месячного «напряжения» отношений они отстали от меня и от семьи. Только иногда я к ним «заскакивал», но уже не курил и не играл в карты, а только смотрел.
  Кроме семьи, большое «воспитание» получил «на улице», как и почти все дети того послевоенного времени. Из садика часто стал сбегать через высокий забор и ходить на детские разные «шалости и мероприятия», например воровать яблоки в охраняемом овчарками и людьми большом садовом питомнике; нас там ловили, так как забор был высоченный для 5-8 летних, но меня только два раза словили, так как быстрота бега, ловкость и прыгучесть мне позволяли увернуться и сбежать. Иногда, сбежав из садика, я катался по городу на травмаях без билета. А к концу дня возвращался в садик. Поэтому меня из садика исключили где-то в 6 ;  лет. В пять лет я научился ходить на лыжах и кататься на коньках, играть в детский хоккей (лыжи, клюшки, прочее делал мне отец, и сам я этому научился). В 6 лет в прыжках на лыжах через самодельные траплины я стал побеждать 10-12 летних, так что брат этому поражался.
Плавать я научился не сразу, --
все думали, что я плавать уже умею, но в свои 5 ; лет  я только научился далеко нырять, и изучив дно водоема и найдя камни под водой я просто доныревал до них, вставал на них и показывал всем, где я.  У меня был один хороший друг (фамилия на «П» - Пермяков?, звать кажется Саша), один кажется в семье, и жили они достаточно состоятельно, он имел коллекции марок и копеек, он был наверное на год старше меня, по крайней мере он не боялся со мной ездить на травмаях далеко по городу. Это тот редкий случай мальчика в нашем хулиганском поселке, который был воспитан, культурен, чист, положителен, - и память о нем я имел после долгие 10-20 лет. И вот однажды, перед весенним ледоходом, мы уехали с ним на травмае в далекий от нас район ЧГРЭС и реки Миас; вначале зашли попроведовать мою родню Добрыниных (бабушка, тетка, ее дети, мои двоюродные, отец которых пропал без вести на фронте, а мой отец им материально и духовно помогал), а потом перешли по старому мосту реку и сидели на высоком бугре на весеннем солнышке; часть земли была уже оголена, часть в снегу, лед на реке в проталинах и на льду были видны еще части троп людей от зимы, а чуть вдалеке – строящийся новый большой мост через реку с горами щебенки, выступающими над льдом; наполовину площади льда на реке уже выступала вода. Я очень хотел иметь у себя коллекцию чего-либо, что имел «Саша» - спичечных наклеек, марок, монет, шашек , тп. Мы с ним видели, как отдельные люди с нашей или другой стороны реки пробовали войти на лед и перейти реку, но все возвращались назад. И я поспорил с «Сашей» на коллекцию из ста монет (копеек?), что я реку перейду туда и назад.  Он отговаривал вначале, не верил, тем более, что плавать я еще не умел, потом согласился. Мы ударили по рукам и я пошел. Успешно перешел на противоположный берег реки зигзами, и дошел назад до половины реки. Тут лед подо мной проломился, часть пальто быстро намокла, я барахтался в холодной воде со льдом, издалека слышал женские крики, но ясно понимал, что никто мне помочь не сможет – взрослые до моего места не дойдут. Барахтаясь в воде и кусках льда поплыл налево к куче щебенки около строящего моста. Выбраться на твердый лед не мог, так как он обламывался. Добрался до кучи, выполз из воды, далее каким-то образом и один раз с помощью лежащей на льду длинной лестницы, от кучи к кучи стал пробираться к берегу. Перед самым берегом была уже большая и почти непреодолимая прогалина воды, и в этом месте мне помог мужчина на берегу среди с десяток столпившихся женщин, звавших на помощь помочь мне, спасти меня. Этот мужчина бросил мне лестницу и веревку и с его помощью я вылез на берег весь мокрый. Так как я не выполнил условия спора, а только с помощью первой «ничейной» лестницы и потом веревки и лестницы этого мужчины выбрался на берег, то спор я проиграл и «Саша» мне коллекцию не отдал (возможно отдал, но через неделю-месяц, - смутно помню). Но зато я в 6 лет и 3 -4 месяца научился плавать по-настоящему.

До семи-восьми лет было еще несколько рискованных для жизни случаев у меня (залез по холодному обледенелому железному каркасу 75-метровой «Парашютной Вышки», беганье по крытым вагонам медленно идущих поездов и соскоки с них в сугробы на земле, и тд и тп). В марте 1954 года, родители со мной и младшей дочерью Лидой  переехали на жительство в деревню Печенкино Еткульского района Челябинской области, купив там «развалюху» с большим огородом, которую летом отец перестроил в небольшой дом. Старшие дети остались в Челябинске; старшая сестра Раиса (1935 г.р.) уже училась в ветеринарном институте г. Троицка, Валентина (1937 г.р.) – в с/х академии (вузе) г. Омска, брат Анатолий (1939 г.р.) – в ФЗУ и вечерней школе.

«Глухая» деревня Печенкино (Еткульский район)

        В те 1950-ые годы деревня Печенкино была «глубинка», толко одна песчанная, частью щебень, дорога соединяла деревню с районным центром и деревнями окрест. Вокруг – поля, болоты, озера, березовые рощи и леса, и большой сосновый «Еткульский бор» с «метеоритным» и очень глубоким озерцом в центре бора, с туберкулезным санаторием на опушке бора и берегу Еткульского озера, и с несколькими пионерскими лагерями и коровниками вблизи деревни.  Мне взрослые говорили, что мы приехали в колхоз, и я несколько дней спрашивал их где же тут колхоз, где же трубы, гудок и забор?? – так как привых к городу и заводам, и колхоз-совхоз представлял как окруженное большим забором предприятие.   
В первый же день, когда я вышел в пальто на улицу, и уже чувствовалась весна , меня встретили два мальчика и стали смеяться, дразниться и лезть в драку. Мы подрались. Меня оценили, и в школу я пришел уже имея знакомых, и они меня представляли другим детям. Пара сильных со мной поборолись, и дни покатили нормально: - в учебе, в чтении, в беготне, в проделках, в сборе грибов и ягод, купании, походах вглубь леса, лазании по деревьям, зорении гнезд птиц, и тд и тп. В деревне образовалось две соперничающихся группы мальчиков моего возраста (+- 2 года), одну возглавил я , вторую – Саша Печенкин, красивый, статный и сильный мальчик, с которым мы часто боролись, пару раз подрались на виду у всех. Я вскоре из своей группы образовал более организованную «шоблу пацанов», мы украли в пионерлагерях лодки и шлюпки, которые прятали в камышах, и тп, и совершали мной организованные набеги на лагеря в сончас или по ночам.  Часто основная группа «пиратов» служила отвлекающей на себя внимание группой, а я под прикрытием 2-3-х проводил основное мероприятие по изъятию пищи, но в основном одежды и обуви.
Для чего? Для справедливости!

Так как в те годы в деревне было много бедных и многодетных семей, дети из которых даже в школу ходили босиком; зимой тоже была у них проблема что одеть и обуть; кукол и других игрушек почти ни у кого в деревне не было. В лагерях же отдыхали дети шахтеров и заводских рабочих, и у них этого всего было навалом.  Это было не честно, не справедливо, и надо было у них забрать часть для деревенской бедноты. Что я и делать пытался со своей группой. 
Взрослые работники лагерей стали объединяться и пытаться делать на нас засады и облавы. Днем, летами 1955 – 57 годов, показываться деревенским пацанам около заборов или между лагерей почти стало невозможным. Особенно они старались поймать меня, так как я жил в городе, имел городские навыки, переодевался в пионера, и как разведчик смело проникал днем на территории лагерей, при задержаниях и вопросах легко выходил из «ситуации» и тд и тп, либо убегал и погони за мной успеха не имели из-за моей скорости и ловкости. Много было и опасных и смешных случаев.

Пару раз в мае до заезда детей, когда в лагерях работало много строителей, плотников и художников, и было много инструмента на дорожках, меня в городской пионерской форме задерживали художники и просили им позировать «пионера-героя» для плакатов.  В перерывах меня кормили, я представлялся сыном какого-нибудь «начальника», заранее точно зная их имена, фамилии и должности, или по-ходу их выпытывая. Но в этот момент перерыва  я успевал украсть и передать в засаду деревенским пацанам часть инструмента и красок, которые мы потом в деревне делили на всех или отдавали в бедные семьи, - а сам быстро возвращался в столовую или на площадку и как ни в чем не бывало беседовал, ел, удивлялся и ругал деревенских пацанов-воров, получал благодарности и подарки по окончанию позирований, а они бывало тянулись и два и три дня.
Летними же днями иногда художники тоже рисовали плакаты, и пару раз я этим тоже воспользовался, когда проникал на территории лагерей с утра или в сончас, и воспитатели спрашивали, почему я тут разгуливаю. Художники меня защищали. Один раз это было в момент засады и облавы на мою группу и на меня лично. Я быстро ворвался в один отряд, который в сончас отдыхал уже, своровал подходящую девичью форму, одел ее прямо на трусы и майку, надел косынку и галстук, подбежал к художнику и сказал ему, что меня послали «позировать» ему девочку-пионерку (не то партизанку?) 20-30-40-х годов. Пробегающая группа взрослых парней, учителей физкультуры и воспитателей  остановилась, стала художника распрашивать не видел ли он меня, такого-то пацана, а на меня в девичьей форме почти ноль внимания.  Художник что-то им отвечал типа «нет, не видел, не пробегал», потом стал со мной что-то обсуждать, планировать, приспосабливать. А когда погоня за мной скрылась из вида и была уже далеко, то я рассмеялся, снял девичье одеяние, художник раскрыл рот и потерял дар речи, а я прихватив кисть и еще что-то , и одежду эту, прошелся на руках, сделал сальто и скрылся из его глаз.
Так что ряд портретов-плакатов, списанных с меня висело несколько лет в ряде лагерей, и мой облик за счет этого и личных контактов, ситуаций был известен работникам лагерей, но лично и на месте или в погоне они словить меня не могли.  Поэтому они подобрали какого-то развитого парня или двух-трех, которые залезали на высокие сосны, откуда сверху деревня и ее улицы были достаточно хорошо видны, просматриваемые, -- и оттуда сверху они вычислили мой дом, когда я в него возвращался после наших набегов на лагеря, - и однажды группой нагрянули в дом с облавой, рассказали обо мне родителям, провели обыск дома, сараек, бани, колодца и огорода, и кое-что немногое нашли, но основную массу – нет. Так как часть ее я закопал, а большая часть давно была роздана в бедные семьи. Они также прошли с обыском в часть таких домов, и кое-что в них нашли. Вообщем же эти взрослые работники поняли меня, мои действия и их причину, и не имели ко мне больших претензий. Как и учительница и часть других грамотных людей в деревне. Родители же, конечно, меня отпороли крепко и запретили этим заниматься.

В 1955 году родилась младшая сестра Ольга.  В деревне Печенкино жила в то время и продолжает жить сейчас моя двоюродная сестра 1920 г.р. (то есть мне в тетки по возрасту годящаяся, и я так ее и зову – «тетя Стюра» и «дядя Гена» -ее муж) Анастасия Сергеевна Кожевникова (урожд. Афанасьева), старшая дочь дяди Сергея-новомученника, учительница и библиотекарь по образованию и работе. Это была семья деревенских интеллигентов, и они жили в крепком и хорошем доме, и всю свою жизнь помогали племянникам родным и двоюродным, дарили книги, учебники, тетради и прочее к школе; вся большая родня их очень любила и любит. Тетя Стюра мне носили пачками книги из районной библиотеки и я их залпом прочитывал. Например, «Войну и Мир» и «Молодую Гвардию» прочитал за день-два.  Так что другие работники библиотеки в это поверить не могли. И к концу 4-го класса я прочитал почти весь художественный фонд этой библио-теки ( а после 7-8 класса уже художественную литературу читал очень-очень-очень редко).
 
Шахтерский городок Коркино

Он имел шахты и самый крупный в Европе открытый угольный разрез бурого угля.
К 5-му классу семья переехала жить в шахтерский город Коркино, купив частный дом в поселке «Шахтер» по улицы Мичурина, дом 21 (или 20?), но деревню я всю жизнь вспоминаю и часто туда ездил после 5-го класса. Даже через 25 лет, будучи на зоне, мне вспоминались деревенские пейзажи, природа, жизнь д. Печенкино, - да и сейчас иногда это все вспоминается и я продолжаю держать переписку с Кожевниковыми, а мои сестры в Челябинске их часто навещают. В Коркино я стал заниматься спортом в секциях, один мой рисунок возили в Москву на выставку, но вскоре я отказался рисовать, так как учителя стали требовать, чтобы я рисовал стенгазеты, а это мне не нравилось. Но учитель рисования был прекрасный и умелый мужчина, и он однажды преподнес нам очень хороший урок доброты и морали о том, как плохо бить палками бездомную собаку, что мне было очень созвучно и на всю жизнь запомнилось.
Детскую городскую секцию легкой атлетики (л/а) вела жена главного инженера разреза, бывшая чемпионка СССР по пятиборью (Валентина Тышкевич-???), окончившая в Питере институт физкультуры. Я лучшего и более грамотного тренера по л/а потом не встречал по жизни. За 2 года она многому нас и лично меня научила, - и методикам развития выносливости, и разминке, и упражнениям, и техники бега обычного и с барьерами, и старту, и баскетболу и тд. Рассказывала нам как проходили л/а реальные российские, всесоюзные и международные соревнования, и показывала нам фотографии известных спортсменов и чемпионов, включая чернокожих и белых американцев, и рассказывала нам о методах тренировок некоторых чемпионов. Поэтому после пятого я уже знал ряд имен и мечтал участвовать в будущем в олимпийских играх. В то лето на стадионе впервые наблюдал бег на 10 км одного местного рекордсмена, и по ходу его бега видел, как тяжел его бег, и чувствовал, что через пару-три года я смогу пробежать так же, а скорее всего лучше, легче и быстрее.
           Один раз участвовал в городских соревнования на лыжах, наверное на три километра, но не победил, а был второй или четвертый, так как бежал в валенках, на грубых лыжах, и хорошей техники бега еще не имел. Победил же мальчик на год-два старше, в красивой форме и лыжах на ботинках. 
         Девочек в школе и на улице защищал от грубости и щупанья пацанов.  Начал влюбляться, особенно в двух самых красивых в классе – Давыдову и Сулейманову. Последняя стала оказывать предпочтение Орешникову и однажды я ее ударил ногой сзади в район печени за что-то, и ее увезли в больницу, где ей вырезали аппендицит. Ее отец – военный, майор и класная  со мной вскоре мягко беседовали после уроков, стыдили и надеялись, что я в будущем буду всех девочек защищать от грубиянов, что я и делал. Завелся у меня друг-семикласник, красивый и более уже развитый в девичьих делах пацан Виктор, которому из нашего класса понравилась достаточно красивая и сексуальная девочка (Уткина).  Мы с ним стали бывать в ее доме, говорить с ее молодой матерью-медсестрой, и видили там ее хахаля. И вскоре мой друг подбил меня, и вместе мы подбили Давыдову и Уткину, и встретились в каком-то большом доме. Вскоре он с Уткиной уединился в отдельную комнату, а мы с Давыдовой сидели на кровате в другой и не знали что делать и о чем говорить.
А летом после пятого класса я повез этого друга в Печенкино, где вечером побывали на танцах взрослых на речном помосте, потом пошли ночевать среди связанных сенных матриц и слышали всю ночь девичьи крики в бору около или среди пионерских лагерей.  Кроме спорта и учебы, и общения с большой родней (дедушка, семьи и дома родной тетки и четырех двоюродных сестер, брата) моя жизнь в Коркино протекала на улице среди пацанов, игрищь, бегов, стреляния из рогаток и самострелов и прочего.
Близкими моими друзьями были на улице Мичурина Егоров и Овчинников, а противником Ермаков, хулиган и почти ровесник, чьи братовья старшие были почти уголовники, и он в их лице имел защиту от меня после того, как я с ним жестоко подрался и тем стал разрушать его «авторитет». Плюс, мстя ему и его братьям, я пострелял много их ценных голубей и что-то еще перебил в их дворе дома. Братовья его со мной поговорили и увидели, что я могу  сжечь их дом, а когда я подрасту, то им может несблаговолиться; и дело мы порешили почти миром.

Челябинск вновь
 
Мы жили в Коркино до 1959 года; переехали в Челябинск на «3-ий Участок» в тот же самый дом на четыре семьи, что жили раньше. И я пошел в феврале доучиваться в 6-ой класс прилегированной в Ленинском районе школы № 37 на КБСе.   Некоторое время, месяц-полтора, были проблемы с алгеброй из-за пропусков учебы до этого, потом все наладилось, и в мае я уже участвовал в районной олимпиаде, и все годы потом регулярно. Геометрия очень здорово давалась мне и еще одному мальчику из класса ( Вове Новокрещенову), сыну уборщицы в бане, который потом свой талант растерял и стал простым рабочим. К нам в 6 класс (кажется) на стажировку пришел преподавать физику один молодой мужчина, который быстро оценил мои способности и предложил мне самостоятельно пройти остаток учебника и отчитаться в виде решения 50 или ста задач. Я увлекся и это сделал.
С того года я и полюбил физику, а также способ досрочно сдавать курсы по физике, математике и химии.  Этим освобождалось время, которое я проводил в спортзале, и частично решался вопрос скуки на уроках, необходимости на них сидеть. По другим же предметам я с 6 по 11 класс в этой школе часто занятия срывал.  В сумме разных дел и выходок в школе и моей аполитичности,  и наверное достижений в учебе и спорте, учителя мою «личность» помнили не менее 10 лет, а некоторые 20 лет после ее окончания.

С  6 по 8-ой класс взаимопритяжение было между мной и Галей Махно. Достаточно красивая, фигуристая и умственно развитая девочка, которая после школы сразу вышла замуж за моего друга Сергея Хорькова (лидера), а в 22-23 года она, к сожалению, стала проституткой и сейчас уже померла.
А моим близким другом с 6-го по 10-ый класс стал Виктор Гусаров, сын начальника или замнач Челябинской тюрьмы. Нас объединило частично то, что Галя и Виктор пришли в эту школу примерно в то время, что и я.  Семья Виктора имела дом в «Порту», что располагался на территории между КБС и вокзалом, и я часто бывал у него дома. У них в доме была достаточно богатая утварь, вывезенная его отцом после войны из Германии. Его отца я никогда не видел, а мать была симпатичная блондинка-медсестра, и наверное она тоже была на фронте. 
На соседней улице жили две красивые девочки пятикласницы, через год – 6-ти класницы, и я подбивал Виктора сманить их в его дом, но он был робок и неопытен. Видимо, одна из этих девочек запала глубоко в память, и хотя я об этом забыл на ряд лет, но однажды увидел ее 30 августа или 1-2-3 сентября 1963 года на площади, где нас школьников собирали на уборку картофеля и автобусы уже нас ждали.  Вспыхнул к этой девочки непонятный мне самому интерес, ее облик, смех, улыбка, глаза  не выходили из памяти, и я стал ходить всю осень в школу в ее смену, чтобы на нее посмотреть. От этого мне было стыдно самого себя и друзей, так как я до этой осени проповедовал вслух тезис, что знакомиться в школе или даже в районе – это подобно «анонизму».  В ноябре я решился, встретил ее с подругой вечером после школы и сзаду по ледяной дорожке подкатил к ней и обнял, развернул, сказал давай познакомимся, назвал свое имя и спросил ее, и пытался сразу же ее обнять и поцеловать, она увернулась, я ее проводил до дома. Так я познакомился со своей будущей женой Тамарой Панариной.  Мы переписывались, дружили, встречались. В январе 1966 признались в любви. В августе 1968 поженились.

Возвращаюсь в годы 1959-60-...   Точную причину я не знаю, но Виктор Гусаров был первым другом, который открыто со мной говорил о политике, о Хрущове. Он был по сути такой же антисоветчик, что и я.
Мы с ним стали в классе поднимать эти политические около-антисоветские вопросы; в основном я при его поддержки и репликах, так как ему было опасно из-за того, что он учился на 3 -4 только и учителя могли легко зарезать его отметки, а мне было нипочем в этом смысле.  Мы с ним сорвали много уроков, доводили учителей иногда до бешенства.
Часто просто так и без причины и цели, мы с ним приводили класс в хохот, срывали сборы макулатуры и металлома, хоры и прочее, безобразия делали на демонстрациях и коверкали слова песен, если нас с ним загоняли петь в хорах. И прочее, прочее... Виктор был хороший физкультурник, лыжи и л/а. Мы наводили «шорох» и в секциях. Поэтому нашу пару-спайку боялись все парни до 10 класса.  Вне школы он был скромный малый, на танцы не ходил, не стиляжничал, робел с девочками. Но в школе и в нашей с ним спайке он был другой,- смел, нагл, силен, и шутник.  После школы мы с ним виделись только несколько раз. У него была прекрасная фигура, он занимался культуризмом, женился и родил двух, при встрече в 1985 он говорил, что продолжает бегать на лыжах, что сын очень спортивен. 
А в 7-8 классах именно Виктор мне показал «коньковый бег» на лыжах при спуске с «гладких» горок. В то время и еще лет десять или более этот стиль еще не был изобретен в мире.  Наверное это у него получилось случайно. Этот стиль я быстро перенял от него, но тренера меня не понимали, когда я пробовал этот стиль применить на соревнованиях на подходящих для этого отрезках трасс. Наверное, они это не принимали из-за того, что в те годы лыжные трассы были в основном «мягкие», снежно-глубокие. Я же толком им не мог объяснить, что коньковый стиль иногда быстрее, чем обычный. 

Примерно в период 1959 – 1962 годов в нашу школу учителем физкультуры приехал вновь поработать известный тренер по лыжам и судья международных л/а соревнований Григорий Михайлович Рябинков, который умел быстро (за год) довести студентов-лыжников до мастерских нормативов, но иногда они получали болезни (сердце?) от таких тренировок и он был вынужден переезжать в другой город. Наша школа пару раз в 50-ые и 60-ые годы становилась такой его «отсидкой». В 40-х он бегал, выступал с самим Павлом Колчиным и занимал места, близкие к первому.  Сразу по приезду в Челябинск и через год я выступил на районных соревнованиях по лыжам и обогнал 18 и более 30 человек. Для этого мне физрук (учитель) дал ботинки, но они были мне малы и гвоздь в них был. Так что я бежал почти босиком и нога после была вся в крови. Когда же с секцией стал заниматься Рябинков, то он сразу обратил на меня внимание, и в 8 и 9-ом классах стал меня и Володю Лозового тренировать дополнительно и индивидуально. Передал мне ряд своих технических секретов. Иногда пристраивал меня позади команды студентов вуза или какого завода на некотором отдалении и просил «удерживаться» за ними. Через пару-три км эта команда уже начинала волноваться, ускаривать бег, а я не отставал. Так что многих мастеров спорта по лыжам на дистанциях 15 и 30 км я в те годы мог бы обогнать. Но в то время юношам до 18 лет запрещалось бегать эти дистанции, а мне было всего 16.
В 1985 году мне мой друг по школе и лыжной секции, хороший спортсмен и после школы (кажется, мастер спорта или около того по велосипеду и конькам), Владимир Лозовой-Чесноков сказал, что Рябинков  был арестован за сотрудничество с немцами во время войны на оккупированных территориях, и судом приговорен к расстрелу. Я думаю вряд ли это так – за давностью лет его могли осудить лет на 10 -ть тюрьмы.

После окончания 8-го выпускного класса  я  уже знал почти весь учебный материал средней школы и запланировал месяца за два его доучить и к осени экстерном сдать экзамены и поступить в университет. И несмотря на нижеописанный инцендент, я это бурно делал часть того времени лета, которое не было занято отцом на работы по хозяйству. Событие же состояло в том, что после сдачи выпускных экзаменов, наш класс (или два) под руководством классной руководительности поехал на вылазку на р.Миасс и пригородской бор. До этого пять-семь девочек договорились со мной, чтобы я подобрал тихонько активных пацанов, и чтобы мы группой остались на ночь в палатках, да запастись алкоголем надо было и едой для этого. Вся эта подготовительная часть была сделана. День прошел интересно, но когда к вечеру класс(ы) пошли домой- к городу на автобусы, троллейбусы, - то с дороги свернуть и остаться пацаны и 2 девочки сдрейфили. Поэтому остались на ночь только я да пять девочек, трое из которых точно не собирались идти в 9 класс, то есть им почти ничто не грозило, кроме родительских нотаций. Конечно, из-за отсутствия и трусости парней праздник был испорчен, вечер и костер – не столь интересны. Но слегка выпивали и шутили. Когда полезли в палатку спать, то Галя Махно по праву нашего с ней взаимоинтереса объявила, что она будет спать со мной.  Это был наш угол палатки. Мы спали вполуобнимку почти голые (в трусах); губы были близки...
Но я все же сробел, не целовался и не предложил выйти из этой палатки и леч отдельно от всех, где скорее всего могло бы произойти и соитие.  Часть родителей в это время подняли «шум» в городе, событие столо известным руководству школы, нас всех ждал отказ в принятии/переводе в 9-ый класс. Всех вызывали и допрашивали. Моя мама и отец Гали месяца полтора ходили в школу и уговаривали завуча. И нас двоих оставили. Остальные девочки школу покинули. Мой план обратиться с заявлением-просьбой в гороно и сдать экзамены за среднюю школу заколебался, но я продолжал учить дома остаток материала до конца августа.  Завуч дала совет забыть на полгода-год эту идею. Я это тоже понимал.
Я был даже рад уже тому, что меня совсем не исключили из школы.

Пошел в 9 класс вначале радостно – новые люди, из других школ пришедшие девочки и пацаны, новые тренировки и соревнования, много новых учителей. Но вскоре стал ощущать духовный гнет как в «тюрьме».  Его выгонял из себя только баловством, срывами или пропусками занятий, спаньем под партой во время уроков, двумя тренировками в день в 2-х секциях и дома, посещением танцев (после 9-го класса) и прочим. Да стал регулярно читать популлярные журналы по физике, заниматься дома решением усложненных задач, да изучать физическое содержание ( без высшей математики) учебников по физике для вузов. В результате три тома учебника общей физики для студентов МГУ я изучил к середине 10 класса. Читал и разные другие учебники для вузов. Например, химию и массаж, физкультуру по учебникам для Пед-Институтов.  Побеждал по математике и физике на районных и городских олимпиадах. На всесоюзном заочном конкурсе по математике при его спонсировании газетой «Комсомольской правдой» , - наверное, это было в финале, сейчас я уже не помню, - меня либо не поняли (мои способы решения ряда задач), либо специально засудили, -- так как уже учась в МИФИ, я перепроверил мои решения всех тех задач, и нашел их абсолютно верными. Но какой-то поощрительный «приз» они мне дали, - наверное, за оригинальный способ решения какой-нибудь задачи (не помню). 

После уроков меня часто до дома провожали способные в науках друзья (Брайчев и др) и я им рассказывал об атомной физике или тому подобном. Ко мне часто приходили к дому и домой мои новые друзья-спортсмены и друзья по танцам, «тусовкам». Слушали музыку, перешивали брюки на модный лад, шили цветные плавки для пляжа, поднимали штангу и гантели, обменивались методиками по культуризму, накачиванию мышц – либо в доме, либо в оборудованном мной под маленький спортзальчик сарае.  Каждый год с 7-го класса по разу-два к дому подходили стайки девочек из школы и вызывали меня на улицу. Отдельные подсылали пацанов вызвать меня.  Но мне редко кто из них нравился, а если я пробовал встречаться, то мама меня и эту девочку так умело обсмеивала, что встречи эти я прекращал. Мнение матери на сей счет я очень ценил. Если клички мне с детства по 7 класс присваивали типа «черт», «бес» (за быстроту и реакцию, в основном), то с 5 по 8 класс девочки меня стали иногда называть «бабник».  Попытки пацанов меня называть «Ботик» я грубо пресекал, говоря встречь: «Ботик ? --  Х тебе в ротик!» и бил в морду. 


       Итак, родился в многодетной православной рабоче-крестьянской семье; родители- малообразованные; четверо из шести их детей получили высшее образование; одна из моих старших сестер – Валентина – была крупным  хозяйственным руководителем и заслуженным зоотехником России в области птицеводства; старший брат – Анатолий – был крупным военпредом, - инженер-механик, ракетчик, подполковник (1939 – 1984).
Бабушка Анастасия (со стороны отца) была образованной и в пять лет я с ней уже регулярно читал Библию; дедушка Афанасий (со стороны матери) тоже был образо- ванный, староста деревенского прихода до 1930, знаток с/х , известный в ряде районов Зауралья «народный метеоролог» и «народный батюшко», в раннем детстве регулярно занимался со мной арифметикой и логикой. Гражданская война, коллективизация и раскулачивание разбросали большую родню по разные стороны отношения к советской власти. Те, кто вступили в пионеры и комсомол (иногда вопреки воли отцов), прошли ликбез и окончили техникумы и институты, - стали крупными специалистами. Другие были раскулачены, репрессированы, сосланы или сами добровольно скрылись, сбежали на Кольский полуостров или в Сибирь. Но Великая отечественная война – почти всех уровняла: многие воевали и погибли, некоторые мужья моих репрессированных и сосланных теток стали Героями Советского Союза. В ближайшей же моей родне отголоски репрессий, раскулачивания и ссылок продолжали сохраняться до 1970-х годов.
Я впитывал эти отголоски и с детства интересовалался этими страницами истории СССР.

Дедушка Афоня (Афанасий Иванович Афанасьев-Ножкин) и его сын, мой дядя Сергей в
Гражданскую войну помогали красным и считались «красными партизанами», но позднее были объявлены «врагами народа» и раскулачены; дядя Сергей был зверски замучан за религиозную и общественную деятельность в 1934 году, и его шесть детей стали сиротами

По линии матери - крестьянские роды Афанасьевых и Зибаревых – прослеживаются вглубь истории на 300 и более лет, и многие из дедов были грамотны и общественно деятельны. По памяти большой родни на Урале и в Зауралье наиболее древним и известным признается «легендарный Антип» (области Центральной России, наверное 1600-ые годы), который был избранным представителем крестьянства и три раза «ходил» к Царю с жалобами народа на бояр, помещиков, управляющих. Два раза его ловили, возвращали и пороли, но на третий раз он дошел и передал Царю «грамоту-жалобу», после чего – не дожидаясь наказания от Царя – боярин/помещик и управляющий сами покончили с собой.  Одними из (пра- ?) правнуков Антипа  были в Центральной России «Антиповы-Афанасьевы» и три известных в родне брата: Егор, «Волк» и «Медведь» Афанасьевы, которые по всей видимости дали начало родам Афанасьевых – «Егоровых», -«Волковых» и –«Медведевых», а один из сыновей Егора – Егор Егорьевич Афанасьев – поимел кличку «Ножка» за быстроту, спортивность («быстр, одна нога здесь, а другая уже там») и был грамотен, приказчик, и руководил переселением большой группы крестьян в Курганскую область в 1800-х годах. Видимо от него в Центральной России остался род «Ножкиных», а в Курганской и др. областях – роды «Афанасьевых» и «Афанасьевых-Ножкиных», в коих приставку «Ножкин(а)» получали только такие потомки, который обладали схожими спортивными, общественными и умственными способностями, что имел Егор-«Ножка». 
Я предполагаю, что известный бард, автор песен « А на кладбище всё спокойненько»,  «Последняя электричка», « Я люблю тебя, Россия», «Пил я берёзовый сок» (с ненаглядной певуньей в стогу ночевал, надышался я пыли заморских дорог, был я смел и удачлив, но счастья не знал...) и других, известный киноактёр (серия «Секретный агент», и другие фильмы) и теле-сценарист (КВН, Голубой Огонек,...) 1960-1970-х годов – Михаил  Ножкин – является потомком от наших прадедов «Афанасьевых-Ножкиных», оставшихся в Центральной России, так как он и внешне походит на двух-трёх моих двоюродных дядей, и частично я на него, а главное по другим трём главным аспектам, которые он описывает в своих воспоминаниях и интервью: -1) особый тип крестьянского воспитания в детстве, который одинаков был в его семье и в семьях моей ближайшей родни, и этот тип воспитания передавался по наследству не менее чем 225 лет в нашей семье и его, я думаю, но в большинстве других русских семей он отсутствует; - 2) физические кондиции и развитие – способность к бегу и прыжкам; Михаил Ножкин мог перепрыгивать через стул с места в свои 60-т лет, я – тоже, а моя мать (Ножкина-Афанасьева), две сестры и я в детстве в деревне постоянно прыгали через заборы, а мать умела делать джигитовку на коне в свои 15 лет; - 3) способности и любовь к пению, игре на гитаре и балалайке, к сочинительству песен и стихов, и частушек у Михаила и у многих из моей родни, близкой и дальней Ножкиных-Афанасьевых.

Не секрет, что до 1930 года люди в деревнях России повально пели и плясали, и имели громкие и звонкие голоса, но после 1935-го это пошло на убыль в деревнях и городах СССР, пока в 1950 – 1970-х и далее почти совсем не исчезло.  Мой же дед Афоня сумел с рядом мужиков (-«кулаков») не только схоронить от большевиков церковную утварь и иконы из ряда церквей в конце 20-х – начале 1930-х годов, но и всю жизнь проводить у себя в доме «церковные спевки» домашних хоров, часто прикрываясь видом обычных застолий-гулянок. Его дочери пели громко и звонко с детских лет, а после в 30-40 годы мать и тётку не раз приглашали петь в хоре Пятницкого.
Моя тётка, Хрёстная мать моя, почти до 75 лет пела в церковном хоре, а с моей матерью они могли переговариваться вдоль улицы на расстоянии до 1 км, - настолько легко они могли приподнять свои голоса, и это голоса «летели» по воздуху...  Дочери же их и сыновья, включая меня, и внуки, родившиеся уже в развитое советское городское и полу-городское время такими голосами не обладали, так как не развили их в детстве и в обществе сеялось презрение ко всему народному, русскому. И воспитанностью человека стало считаться тихая и скромная речь. Но одна из нашего большого рода  «Афанасьевых» всё же поёт сейчас в Челябинской опере, правда она – наполовину еврейка по-матери. 

Этим длинным отрезком текста я, в частности, хотел отметить то, что в детстве и юности в нашем доме часто по вечерам пела мама, часто проходили гулянки родни, либо родители часто выезжали на гулянки к родне и забирали с собой меня и младшую сестру, и где всегда было коллективное пение. Запечатлелось в памяти и такое: поздний вечер или уже ночь, мы дети уже на печи или в постелях, мама что-то шьёт или починяет одежду, а подвыпивший отец сидит на полу на корточках или на стуле и просит маму спеть; та тихо начинает петь протяжные русские песни («Летят утки», « Один я в темнице» и другие), а по лицу 36 – 55- летнего отца медленно из глаз текут слёзы...; он что-то иногда пытается подпеть, но не получается это сделать красиво и плавно и он замолкает на некоторое время и слушает, а мы дети постепенно засыпаем...

Три брата Афанасьевых, «Ильичи» их отчество, мои двоюродные дядья, были крупные инженеры и хозяйственники Челябинской области во время войны и после (торговля, облсельхозтехника и гл.технолог ЧТЗ по танкам и тракторам) – и они, кажется, не имели эту приставку «Ножкин» в мнении моей родни, и наверное не из-за их талантов, а по причине «измене веры отцов и дедов». Дед Афоня, его сын Сергей-новомученник, моя мать Мария – имели право носить эту приставку. Моя большая родня с моего раннего детства прививали мне чувство и мысль, что я похож и наследую качества  «легендарного Антипа», Егора-«Ножки», деда Афони, Сергея-новомученника и некоторых других, включая одну «народную мстительницу 30-х годов», --  то есть всех таких предков, кто был спортивен, быстр, храбр, умен и активный общественный лидер. Наверное, во многом из-за этого, мать и тетки мне красочно описывали «старую жизнь», историю, события и людей, -- и я со временем стал «антисоветчиком», поддерживал веру и церковь, среди студентов и интеллигенции «сеял» разного рода «сомнения» и несколько раз организовал такие коллективные акции или совершил такие индивидуальные действия, за которые власти исключали людей из Вузов и НИИ, но не был пойман или люди меня «не сдали».

«Под колпаком КГБ» был частично еще в школе, и потом в период 1976-1989, что привело в 1977 году к запрету защиты диссертации на степень доктора наук в прямой последовательности «кандидат – доктор» (согласно мнению и рецензиям ведущих специалистов и НИИ в СССР).   Много раз встречался и обсуждал ряд вопросов с академиком Андреем Дмитривичем  Сахаровым (1979 – 1989 гг),  побывал в тюрьме за антисоветскую деятельность (точнее, «за убеждения», так как написал только рукопись книги «Россия на пороге 3-го тысячелетия» да политический цикл стихов, да в книгах дома имел мои пометки на полях по их текстам, но «распространения» этих материалов – его не было), а в перестройку – в 1987 году создал группу икон на дереве к 1000-летию Крещения на Руси и помогал людям создавать первые независимые газеты, был идеологом, консультантом и региональным лидером ряда первых партий, движений и групп (1986 – 1992 гг). В этот период круг моих друзей, единомышленников и знакомых – это мои «ученики» - молодежь и зрелые люди, общественники, экологисты, политические деятели из народа, и «диссиденты», а также – круг «надзора» из МВД и КГБ, которые выполняли свои прямые обязанности.

После эмиграции в США в 1990 году ( по причине «усталости от политики» и желания заниматься только наукой) – продолжал заниматься общественной деятельностью в свободное время: - гуманитарная помощь сиротам в России, политические консультации, взаимо-обмен «русской национальной» информацией, помощь историкам в сборе архивных документов, отправка в Россию в библиотеки научной литературы из США, помощь ученым, инженерам, педагогам и «экологистам» на Урале, в Сибире и на Волге организовывать и проводить их региональные и международные конференции, и тд.

В период 1987 – 2000 годов отредактировал и помог опубликовать в газетах много статей моих друзей-единомышленников, и сам много написал и опубликовал публицистических статей под разными псевдонимами, а также написал несколько книг (документальные повести, история, «русская методология», «пути России»), две из которых были депонированы в Библиотеке Конгресса США. Круг моих друзей, знакомых и единомышленников в США и России в 1990 -2009 годы – это ученые, инженеры и, в основном, русские православные деятели и люди.

ВЫВОДЫ; Хронология части событий и деятельности

1. 5 - 7 лет – 12 лет:  (чтение, математика, астрономия, рисование, карты, хулиганство, риск для жизни, плавание, религия, «галстук»,   )

2. Спорт: --  Упоминаю спорт потому, что к науке позднее относился «как к спорту», то есть быть первым, а иначе нет смысла; фраза «работник научный» - претила слуху и чувству. Целенаправленные и увлеченные занятия спортом в разных секциях начал с 5-го класса (с 1957 года). К концу школы имел (показывал результаты) с десяток первых разрядов. Шли любые виды спорта. В 20-21 год достаточно было потренироваться 2-3 месяца в новом виде, чтобы показать результат первого разряда. Особенно удавались бег, лыжи, самбо (и разумеется, уличные драки, в которых с 17 лет мне смешно было участвовать один на один, но приятно один против 2 – 4х). Повезло с 4-мя тренерами, чьи секреты техники я вмиг схватил и они со мной позанимались индивидуально. Поэтому, например, я в 16 лет мог показывать мастерский результат, обгонял мастеров спорта по лыжам и бегу на более длинные дистанции, чем было разрешено для юношей, а по самбо мне в мои 17-20 лет было интересно бороться только с кандидатами и мастерами спорта.
Мой школьный городской рекорд по лыжам на 5 км держался более 7 лет. По бегу на 800 метров дважды ставил перед собой цель попасть в сборную СССР и участвовать в олимпийских играх, и для этого посчитал, что стоит ради этого бросить ВУЗ и время посвятить только тренировкам, если я босиком – без кроссовок – покажу результат кандидата в мастера спорта (тк в те 60-ые годы очень редко кто показывал норматив мастера спорта в беге на 800 и 1500 метров), - но в обеих случаях не дотянул до норматива десятые доли секунды, и поэтому отказался, что видимо было неправильно, так как я с тренерами это не обсудил и   дорожки на стадионах в Челябинске и на Лужниках были излишне мягко-рыхлыми, и время соревнований было осенним (очень прохладным). Поэтому в Вузе стал от тренеров скрывать свои результаты, «отбрыкиваться», в том числе по бегу на лыжах  и самбо (по причине мнения врачей о моем насморке и нежелательных для здоровья и ума нагрузок, я уже и сам не хотел лыжами и самбо заниматься).

В студенческие годы (1964 – 1970) ограничился членством в сборных института и района по бегу на средние дистанции, да подпольно и за оплату выступал за сборные заводов, один раз установили командой рекорд Москвы на 5-10 лет в шведской эстафете, да занимал 2-3-4 места регулярно и почти без тренировок в личных забегах на 800 и 1500 метров. Так как организм требовал более емких нагрузок, чем давали эти нерегулярные тренировки и соревнования, то занялся зимним туризмом, и в 1968 командовал горным зимним походом мастерской категории.  В 1976-78 годах увлекся каратэ, - и весь предыдущий опыт выносливости, координации, йоги, единоборств, драк и точного метания ножей и камней, - помогли мне быстро набрать форму и овладеть приемами, техникой. Но травмы двух коленей не позволили активно продолжить эти занятия; некоторое время помогал тренеру. Это и другие спортивные навыки пригодились на тюрьме, где я мог легко постоять за себя, если ситуация этого требовала, и это было не раз и не два...  В конце 80-х  в Туле и в начеле  1990-х в США эти навыки тоже несколько раз помогли успешно выбраться из ряда обычных уличных и «уголовных» нападений.  Два раза в Нью-Йорке участвовал в л/атлетических соревнованиях в своей возрастной категории и занимал 1-2-3 места в ряде видах спорта. Но берегу колени и плечи (старые травмы и операции) и поэтому отказываюсь от участия в такого рода соревнованиях в последние 8 лет, хотя при желании могу в них побеждать даже и при наличии травм, если немного потренироваться нацеленно.

3.  Школа (1953—64):--  Учился в шести школах г. Челябинска, г.Коркино и д.Печенкино. С середины 6-го класса  в одной – школа № 37 города Челябинска – по 11-ый класс; школа была с научным уклоном после 8-го класса. Регулярные оценки за поведение – 2 и 3, за успеваемость – 4 и 5; оценки часто на балл занижались из-за поведения, срыва уроков. Основное ощущение от школы у меня было – это «тюрьма» и «тупость» учителей и учеников. Одна отрада была – это спорт, физкультура, баловство, хулиганство, срыв уроков, пропуск занятий. Но много читал, самостоятельно занимался в доме и в библиотеках.  Учителя считали меня «цельным и более взрослым», поэтому некоторые из них защищали меня, «ручались» за меня (в конце школы –своими партбилетами) и не позволяли дело довести до полного исключения. Из-за излишнего уровня подготовки первые полтора года почти не учился; в деревенской школе было учиться поинтересней, так как два класса были только наполовину перегорожены и можно было одновременно слушать объяснение учительницы и решать задачи своего и на год-два старше класса.         
В пионеры специально не вступал, но бабушка советовала мне не раз скрывать свои убеждения, свои знания религии и носить галстук «де-факто». В школе я его часто вызывающе снимал, но на улице защищал, когда хулиганы приставали, - но тут действовал личный психологический контекст неподчинение насилию, угрозам, нахальству.  Этот же контекст часто приводил меня к физическому отпору хулиганам и грубиянам при защите слабых и девочек от них.  Трое старших детей в семье родителей – учились в институтах; мы, трое младших и родители, жили достаточно бедно, вели хозяйство, было всегда много домашней работы, я как самый старший из троих отцом всегда привлекался к физическому труду; отец был против моих занятий спортом, советовал беречь здоровье и работать только на себя, он был против и моего большого чтения, но мать всегда была «за» и создавала в семье «культ образовыния», и скрывала от отца мои «выходки» в школе; она «пролила много слез» из-за моего поведения, как впрочем и бабушка, и часть учителей.  И часть соседей и пацанов окрест тоже меня «опасались». Отец меня несколько раз очень крепко бил за выходки и поведение, но это давало мало проку. 

3. Стихи (рифмо-ритмы): -- Первый раз их написал с десяток в 1974 году. Развивал у старшей дочери способность к запоминанию и написанию стихов в ее 5 – 10 лет (1974 – 1979 гг);  несколько ее стихов и песен были опубликованы в детских журналах и даже газете для взрослых; ее сборник выпустил самиздатом в 1979 году; водил ее в литературный кружок при дворце пионеров; сам читал поэтические журналы. Поэтому научился рифмовать и написал в 1979-80 годах много «стихов» и их циклов, включая «политические», часть которых позднее на следствии и на суде были признаны «анти-советскими». Но в основном, это была «лирика». Находясь в одиночной камере в 1981 году продолжил сочинение «рифмо-ритмов» лирического и политического смыслов. Позднее «рифмо-ритмами» занимался очень редко; в США всего три-четыре раза, где два моих стиха на английском победили в конкурсе. В архиве дома имею несколько тетрадий этих гражданских, лирических, политических и тюремных стихов, но публиковать их отдельной 1 -2-мя книгами не планирую из-за недостатка времени  Мой псевдоним обычно «Н. Гаврилин».
4. Политическая книга «Россия на Пороге 3-го Тысячелетия» -- написана в 1979- 80-х годах. Рукопись изъята Прокуратурой и КГБ СССР. Фотопленки ее были на сохранении друзей в Москве, Питере и Челябинске. У меня часть текстов из нее есть в архиве в закодированном (цифровом) виде. Когда два-три друга в 1989 году достали из «храна» фотопленку и прочли, то оценили, что по законам СССР до 1987 года власти меня осудили правильно – эти мысли и оценки и прогнозы были запрещены в то время; и друзья посоветовали мне ее издать, но я отказался, так как мои основные мысли и оценки событий к концу 80-х стали общедоступными.
5. Научные книги: - рукопись 1975 года по анализу радиоактивной аварии АЛВЗ-67, в которой время, место, имя и мощность аварии не были указаны, как и само слово «авария» заменено на «натурный эксперимент-наблюдение», - эту монографию я сам не решился подавать в издательство по разным соображениям, хотя 2-3 друга ученых мне советовали ее представить, говоря что ее обязательно переиздадут на Западе, и я заработаю 30-100 тысяч долларов после вычета налогов.  Докторская диссертация (по плану и оценкам крупных спецов :  кандидатская – докторская) 1977 года в области технической кибернетики была мной оформлена в виде рукописи монографии, заснята на ряд фотопленок, издана самиздатом и разослана ряду крупных ученых и в библиотеки в СССР, а также передана ученым, специалистам и ряду фирм и библиотек на Западе. Двухтомник 1978 года – оттиски опубликованных работ – «Математическая Экология. Кибернетика. Охрана Среды» - послан в фонды 9-ти центральных республиканских библиотек СССР. Наверное, он изъят КГБ или находится в «спецхране» этих библиотек. Возможно, что пару фотопленок этого двухтомника я передал на Запад в 1979-80 или 1985-86 годах. В 1986 – 87 годах я кое-что из моих научных опусов передавал акад.Сахарову и помогал ему с информацией и некоторыми идеями в написании его двух общественно-научных статей и докладов для международных форумов в Москве. Большая достаточно (122 стр)  рукопись книги «Математический и системный анализ последствий радиоактивной аварии 1967-72 годов на Урале» была передана в виде фотопленок на Запад и в АН СССР в 1988 году; одну фотопленку руководство адвентистов мне возвратило, вторую – передало в КГБ, третья фотопленка дошла до Голландии и Англии и попала в руки историка и биолога Жореса Медведева, о чем он упоминает в своей большой статье 1990 или 1991 года в журнале «Урал» и приводит в ней ряд для него новых понятий, терминов, фактов из этой моей работы.  Под видом «Планов-Предложений» я после Чернобыльской катастрофы разработал тексты и в них расскретил имя, место, время, мощность и ряд расчетных параметров аварий ВУРС-57 и АЛВЗ-67 на Урале, и это все официально – чтобы за зря не угодить в тюрьму или чтобы быстро оттуда меня освободили - направил в АН СССР, ВС РСФСР, ВОЗ и МАГАТЕ, а также разослал группе мне известных специалистов, директоров НИИ, депутов и «экологистам» на Украине и на Урале. За ряд таких официальных и неофициальных действий мне было предъявлено обвинение (по статье до 7 лет тюрьмы и 5-летней ссылке после) Тульскими  КГБ, гражданской и военной прокуратурами, и выдано ими «предупреждение», взята «подписка» и начато следствие в 1987 году или вначале 1988 года. Мой научный архив (пара чемоданов) был взят на экспертизу. Это объвинение с меня было снято в 1989 году, я перестал быть «секрето-носителем», научный архив мне был возвращен за редким изъятием ряда материалов, и мне было разрешено эмигрировать в США.
6.   В 1988 (или 89) я написал документально-историческую и экологическую 120-стр повесть «Температура Живота», машинописанные экземпляры и фотопленки которой были переданы экологистам и депутатам Челябинской области.   
7.
8. \\\ может быть как-нибудь допишу; сейчас же (2009—2011 гг) нет времени...///