Ты очень хороший папа

В свои семнадцать лет, после окончания десятилетки и получения аттестата зрелости, Алексей получил от родителей путёвку в дом отдыха Ак-куль — Белое озеро, находившийся в массивном бору районного центра Алексеевка. В благодарность за успешное завершение среднего образования.

Из Целинограда он добрался поездом, а от станции Ак-куль до дома отдыха — на автобусе. Он впервые ехал сам, без сопровождения родителей, и от этого ещё больше гордился своей значимостью — ну как же, один, как взрослый человек!

В сосновом бору он быстро отыскал дом отдыха по доносившимся голосам и там же, по подсказкам отдыхающих, нашёл администрацию. Заведующая, крупная женщина, годившаяся Алексею в мамки, спросила, когда он протянул паспорт и путёвку:

- А где твои родители?

— Какие родители? Я сам приехал, не маленький! — с гордостью ответил Алексей.

Заведующая улыбнулась, заглядывая в паспорт и в путёвку одновременно, сверяясь, отозвалась:

— Не маленький. Мужичок с ноготок!

— Чего это с ноготок?! Метр семьдесят!

— Ладно-ладно! Не петушись, — улыбалась заведующая. — Меня зовут Анна Михайловна, но все кличут по отчеству Михайловной, и ты так зови.

Михайловна вернула Алексею паспорт и талончик с номерком, сказала, не снимая улыбки:

— Это номерок твоей палаты. Там уже есть один мужичок-с-ноготок, ты вторым будешь. Палата на двоих отдыхающих. Иди устраивайся.

Алексей поблагодарил заведующую и с небольшим чемоданчиком заспешил к выходу.

Войдя в палату, он остолбенел: ему навстречу, вставая из-за стола, дружелюбно улыбался во весь рот верзила под два метра ростом, в майке, плотно обтягивающей его атлетическую фигуру. «Ничего себе мужичок-с-ноготок!» — подумал Алексей и вслух произнёс:

— Я Лёха.

— Ха-ха-ха!!! — расхохотался сосед по полати так, что в единственном окошке зазвенело стекло. — А я Иван, тридцати пяти лет от роду. А тебе годов четырнадцать, угадал?

— Нет, семнадцать.

— В этом году школу закончил?

— Да.

— А теперь куда поступать думаешь?

— Пока никуда. Отдохну и работать пойду.

— А специальность есть?

— Нет.

— Так кем ты желаешь быть?

— Мне без разницы, куда возьмут. На будущий год, восемнадцать исполнится, поеду поступать в военное училище.

— Ну ты располагайся, вот твоя кровать, — и Иван показал на кровать у глухой стены. — А то я заговорил тебя, а моя у окна. — И он снова присел за стол.

                ***

Утро. В открытую форточку слышались тихие вздохи деревьев, просыпающихся в утренней прохладе. Первое утро Лёшки вдали от дома, в этом сказочном дыхании леса, и, открыв глаза, он с наслаждением потянулся, стряхивая с себя последние остатки тёплого сна. Кровать соседа Ивана была пуста и аккуратно заправлена.

Лёшка приподнялся, откинул одеяло, опустил босые ноги на пол, опять потянулся, сладко зевая, и в это время вошёл Иван с полотенцем через плечо, громогласно возвестив:

— С добрым утром! Засоня! А ещё офицером хочешь стать, а рано вставать и постель заправлять? Мамки здесь нет и отныне не будет. Вставай! Пробежись по лечебному аромату хвои, а затем — душ!

Лёшка, не споря, с улыбкой весёлого настроения, быстро влез в трико, схватил полотенце и, по пояс голый, выскочил в утренний, остро-смолистый запах бора, к ручью, стекающему к Белому озеру.

Там уже стояла вчерашняя девчонка, сидевшая за соседним столиком в столовой, с каким-то дядькой. Лёшка кивнул ей, мысленно подумав: «Красивая…» Вчера, за ужином, он так же подумал о ней, и она, как бы чувствуя его молчаливый комплимент, улыбнулась ему светлой, чарующей улыбкой. Сейчас он малость растерялся, не ожидая увидеть здесь вчерашнюю пленительницу мысли — «красивая». И плеснул пригоршней воды в лицо, остужая жаркий пыл волнительного трепета.

Юная девушка, глядя на Лёшку, как тот брызжет родниковой водой себе в лицо и на лохматую, со сна, голову, сказала:

— Здравствуй! Меня зовут Мила, а тебя?

Лёшка поднял мокрую голову, в удивлении взглянул на девушку и, приложив полотенце к мокрому лицу, отозвался:

— Странное имя Мила, первый раз слышу.

Девушка коротко засмеялась и ответила:

— Ты сто раз слышал это имя. Мила — это Людмила! Сокращённо и ласково — Мила. Так папа меня всегда называет.

— А дядька с тобой за столом сидел, он кто? — снова спросил Лёшка.

— Это мой папа, Иван Иванович Иванов, и я Иванова. А всё-таки как тебя звать?

— Лёшка, — ответил Лёшка. — Некоторые Лёхой кличут.

— Лёша, ох и тяжёлой будет ноша… — с улыбкой произнесла Мила.

— Люсь, вот на тебе и женюсь! — И оба доверительно рассмеялись. И назад возвращались, мирно беседуя, как давно знакомые люди.

— Ты где учишься, в каком классе? — спросила Мила.

— Я школу закончил.

— Да?! — удивилась Мила. — А я думала, что ты, как и я, девятый завершил.

— Нет, я работать пойду.

— А дальше учиться — что не будешь?

— Буду. На будущий год.

— А почему не сразу в этом году?

— Отдохнуть желаю малость от трудов правильных.

Мила улыбнулась, спрашивая:

— А куда думаешь податься с учёбой?

— В военное училище, танковое.

— Значит, военным хочешь стать?

— Да, офицером. Мне форма военная нравится, да и дисциплина. А ты, после школы, кем хочешь стать? — в свою очередь спросил Лёшка.

— Я врачом хочу быть, а папка советует экономистом — говорит, денежная работа, хорошая.

— А мама что советует?

— Мамы нет. Она умерла, когда мне было два годика, я её не помню, так, смутно что-то…

Расставаясь, Мила, пожимая руку Лёшки, предложила:

— Послушай, а приходи сегодня вечером на танцплощадку, потанцуем. Ты любишь танцевать?

— Не знаю, — пожал плечами Лёшка. — Я танцевать не умею.

— А я тебя научу. — И тут же спросила: — А ты плавать умеешь?

— Да, — кивнул Лёшка.

— А я нет. Вот ты меня научишь плавать, а я тебя — танцам. Идёт?

— Идёт, — согласился Лёшка.

А Мила, вспорхнув платьем, как бабочка, быстро пошла к своему домику-палатке, стоящему в обнимку с высокими соснами. А Лёшка, воодушевлённый общением с Милой, счастливо улыбнувшись, вошёл в свою палату.

                ***

Когда солнце скрывалось за высоким лесом, отдыхающие — средний возраст и молодые — тянулись к пятачку танцплощадки. Народ там был всегда, но никто не танцевал: музыка просто заполняла ожидание. Вечерние запахи леса осязаемо ложились на хрупкие плечи женщин в ожидании танцев, трепетно, как стихи поэтов о любви.

Лёшка и Мила подошли к танцплощадке одновременно и, радостно улыбнувшись друг другу, вошли на пятачок. Что творилось в душе у молодого человека, он пока сам не понимал. Он желал видеться с этой девочкой шестнадцати лет и вместе с тем опасался — нет, скорее боялся совершить что-то такое, от чего она обиделась бы или, чего хуже, расплакалась… И вместе с этим появилась неосознанная тяга, желание ласково касаться её горячего тела, тех ярких мест, зримо выделяющихся, и ощущать то состояние набухшего волнения…

Они танцевали вальс. Она вела его и негромко повторяла:

— Раз, два, три! Раз, два, три! — и кружила, кружила его.

А он, как понятливый ученик, быстро осваивал технику вальса. И тоже кружился с ней, и вдруг встал посреди музыки.

— Что?! — спросила она недоумённо.

— Я всё понял. Можно я тебя поведу?

— Да! — с красивой улыбкой отозвалась Мила, перекладывая руки в обратном направлении.

И закружилась, тесно прижатая рукой Лёшки к его корпусу. Только ноги красиво сплетались в круге вальса. Она, откинувшись на его руку, слышала его тяжёлое дыхание и стук его сердца — нетерпеливого сердца. Она практически ощущала его желание, чего и сама втайне желала и этим была волнительно покорена.

О чём думает молоденькая девушка пятнадцати-шестнадцати лет? Да конечно же о том, как она выглядит со стороны и нравится ли своим мальчишкам из класса, а в особенности тому, о котором её волнительные думы и мысли в девичьих дневниках.

У Милы это происходило впервые. В её сознании что-то произошло, когда она увидела этого мальчика в столовой с дядей Ваней, бывшим соседом и папиным учеником в прошлом. Здесь, в доме отдыха, в большей степени отдыхающие были из Целинограда, чуточку из Караганды и из разных мест степных областей Казахстана.

И вот здесь-то она ощутила то, о чём девчонки шептались ещё с седьмого класса. И она в душе осуждала их, считая: как можно так бестолково тратить время на пустяковые проблемы, на наряды, на помаду, на тени, да ещё ради этих оболтусов-двоечников? Лучше бы это время потратили на изучение знаний.

И вот теперь это происходило с ней. Правда, он уже взрослый, закончил школу, хоть и выглядит совсем мальчишкой, но от этого даже привлекательнее, чем те, постарше, лет на пять-десять, с отвратительно неприличными намёками под запах табака и перегара. А здесь — чистый юноша, и дух от него домашний, с молоком матери, которое она смутно помнила.

В доме отдыха Мила жила с тремя молодыми женщинами в небольшой армейской палатке. Четыре белоснежные кровати, четыре тумбочки, одно зеркало в виде небольшого трюмо на столе, вешалка при выходе, остальное — личное, женское, у каждой на тумбочке или в ней. У Милы ничего такого не было: отец был строг в этом отношении, да ей и не надо было ничего. Её природная красота перехлёстывала все эти женские заморочки столь очевидно, что прибегать к ним не было никакого смысла.

Днём отец всегда находился при дочери, а по вечерам, когда все расходились на покой — мужчины к мужчинам, женщины к женщинам, — только тогда Мила оставалась принадлежать сама себе. Правда, отец не запрещал Миле посещать танцы, иногда приходил с ней, постоит, посмотрит и уходит. Но чаще Мила ходила на танцы с женщинами из палатки. Так продолжалось уже вторую неделю.

И когда перед танцами женщины прихорашивались, а за окошками палатки появлялся бродивший в отдалении Алексей, женщины с улыбками говорили Миле:

— Иди, твой жених пришёл.

Чем немало смущали Милу. И тогда кто-нибудь постарше пресекал добрую насмешку:

— Перестаньте! Что сами молодыми не были? — и уже к Миле: — Иди и никого не слушай, пустозвонки. Всё у тебя будет хорошо!

И Мила, взволнованная, уходила с теплом думая об Алексее.

За это время общения на танцах Лёшка уже неплохо танцевал вальс, и Мила подумывала обучить его эротическому танго, на что Лёшка наотрез отказался, честно заявляя:

— Я вообще не люблю танцевать. Посмотреть, как танцуют, — с удовольствием! И если бы не ты, я бы этот пятачок обходил стороной.

И когда сегодня встретились, Мила спросила:

— А что нынче будем делать, чем заниматься?

— Пошли к ручью, где познакомились, там трава густая, мягкая.

И Мила с улыбкой произнесла слова из песни Аллы Пугачёвой:

— Посидим поокаём… — и оба рассмеялись, взялись за руки, молодые, счастливые, и кинулись по лесу к ручью.

Сидели долго, до темноты. Уже и музыка не долетала с пятачка — танцы закончились. Просто сидели и молчали, любуясь природой и вдыхая лечебный аромат леса. И вдруг Мила тихо спросила:

— Лёша, а ты целовался?

— Нет, — ответил Алексей и взглянул в лунное лицо Милы.

— И я нет, — вздохнула Мила, и они опять замолчали.

В лесу стояла тишина, птички угомонились, воздух был насыщен ароматом и весь застыл в лунном одеянии, как невеста в фате, в свежем запахе реки и далёком гудке паровоза. Нарушая спокойствие тишины, Лёшка с дрожью в голосе спросил:

— Мила, можно я тебя поцелую?

Она повернула к нему лицо и так же тихо произнесла:

— Поцелуй.

В каком-то перенапряжении Лёшка завалил Милу в траву и не умело, но жадно впился в её малиновый рот, каким-то неведомым инстинктом ладонью мягко прижал её кругленькую, маленькую грудь, ощутив твёрдый сосок, и по его телу с упоением прокатилась благодатная дрожь…

А Мила, увлечённая впервые трепетным поцелуем мальчика, ощутила всем своим существом его как мужчину и его желание на своих губах… И сейчас в душе у неё цвели одни только букеты благоухающих цветов, и не важно, кто из них первый предложил эту сладостную вольность поцелуя, — значит, это пришла взаимная любовь.

                ***

И с этого поцелуя у обоих наступила прострация любви: что один, что другая не ощущали окружающий мир из интригующего состояния находиться рядом друг с другом — всегда. И это было явно заметно среди отдыхающих дома отдыха. Молодые ещё не умели прятать свои тайны за пазуху.

Как-то вечером Иван, сосед по полати, сказал Алексею как между прочим:

— Лёша, остановись! Я эту девочку знал от горшка три вершка. Её папа был у меня классным руководителем, он физик, на пенсии. И причём мы соседи. Она ещё не совершенно летняя.

— Дядь Вань, ты что?! Мы даже не целовались! — соврал Лёшка. — Да, она нравится, а что, даже это нельзя?

— Я с тобой в полемику вступать не буду. Я сказал — ты услышал. Нет — увидишь небо в клеточку, а не офицерские погоны.

На другой день пришлось услышать доводы отца Милы. Он перехватил Лёшку, спешившего к ручью на встречу с Милой.

— Погоди-ка, паря! — остановил он Лёшку. — Ты знаешь, кто я?

— Да, вы папа Милы.

— Вот и прекрасно. Так ты объясни мне, что между вами происходит?

— Пока ничего. Она мне нравится, — ответил Лёшка, в волнении напрягаясь.

— Однако?! — произнёс папа Милы довольно смело. — И как это понимать?

— Я её люблю, — сказал он то, чего не говорил даже самой Миле. — Но вы не переживайте, я знаю, что она ученица и не совершенно летняя. Да и мне учиться надо, сам в ВУЗ поступать буду.

— Вот и хорошо. А раз любишь, то пожертвуй своей любовью ради Милы — уезжай. Я не говорю, что вы не пара. Отучитесь — встретитесь.

— А как же уезжай?! Я должен с ней увидеться, объясниться…

— Ты ничего ей не должен, равно как и она тебе. Прямо сейчас собери свой чемоданчик и уезжай. Не уедешь — будешь не мужик, а слюнтяй! И вот тогда ты ей не пара!

Лёшка потупил голову, его колотило мелкое отчаяние. Мила там, у ручья, ждёт его, а он здесь, на приговоре, и объясниться надо, и не хотелось в глазах Милиного папы выглядеть слюнтяем. Наконец, взглянув в глаза отца любимой девушки, Алексей ответил:

— Хорошо, Иван Иванович, я сделаю то, о чём вы просите. Только пообещайте мне, что вы ей скажете, что я уехал по вашей просьбе.

— По моему совету.

— Пусть быть так. Только пообещайте, скажите?

— Ну давай, парень, будем здесь играть в поддавки — ты мне, я тебе. Раз сказал — сделаю!

Лёшка уехал, так и не объяснившись. Их случайная встреча и столь неожиданно павшая разлука превратилась в эффект короткой, но яркой, драматической любви.

                ***

Вернувшись домой раньше путёвочного срока, Лёшка просто объяснил родителям:

— Надоело без толку слоняться по дремучему лесу, словно медведь. Работать хочу.

И устроился учеником автослесаря в моторный цех автобазы. Его приставили к пожилому дядьке-мотористу — таким ему казался Петрович, мужик пятидесяти лет, широкий в кости.

О Миле он думал постоянно, и тот его трепет она принимала с благодарностью в его жадных поцелуях. Но он не подходил к школе, где она училась в десятом классе: он твёрдо держал обещание, данное отцу Милы, — не мешать ей закончить школу. Хотя порой, со стороны, через дорогу, наблюдал за ней, а когда она со школьного двора выходила одна, без подруг, он провожал её до самого дома, идя следом по другой стороне улицы.

Он даже присутствовал на её выпускном — со стороны, наблюдал за ней воздушной, в тонко-кремовом платье, с широкой красной лентой через грудь с девизом «Выпуск 1965 год». И тогда не подошёл, не поздравил, хотя хотел. Но не хотел быть слюнтяем и с честью держал обет.

Когда подошло время уезжать для поступления в военное училище, отец посоветовал Лёшке:

— Не поступай в танковое, поступай в военно-инженерное.

— Почему? — спросил он.

— Там ты выйдешь инженером — не важно, какого профиля. Это даёт тебе шанс после увольнения из вооружённых сил легко найти работу на гражданке.

— А танковое тоже техническое, тоже на уровне инженерии, — возразил Лёшка.

— Да, — согласился отец. — Но оно танковое, чисто военное. А военно-инженерное даёт широкие знания, практически по всем отраслям. Ты сможешь работать и на стройке, и на заводе, и в крупном автопредприятии — да где угодно! Подумай о своём будущем.

Лёшка согласился подумать и уехал. Но перед этим через школьную подругу Милы передал короткую записку: «Жди меня офицером». И всё, больше ничего.

                ***

А Мила после отъезда Алексея из дома отдыха никак не могла понять — почему он так поступил. Она даже открылась своим соседкам-женщинам, повторяясь:

— Ну почему, почему он так поступил?!

— А шут его знает! — ответила самая бойкая на язык. — Ты лучше скажи: у вас что-нибудь было?..

— Мы целовались.

— Да не это! А то, что после поцелуев?..

Мила залилась краской — поднеси спичку, вспыхнет. Женщина постарше, которая всегда стояла на стороне Милы, отозвалась:

— Катька, прекрати! Она же девочка.

— Ага, девочка, которая хочет стать мамочкой!

— Бесстыжая ты, Катька, что несёшь непотребное?!

— Это тебе уже непотребное, а ей — в самый раз. — И, рассмеявшись, Катька выкатилась из палатки.

— Не слушай её, Милочка, она злая и завистливая. Хочешь, дам совет?

Мила только кивнула, вытирая платочком повлажневшие глаза.

— Ты говорила, что твой мальчик поселился с соседом, вашим с папой знакомым. Мужики иногда делятся между собой. Сходи, спроси.

И Мила в тот же вечер пришла к Ивану, вошла, поздоровалась, спросила:

— Дядя Ваня, что случилось? Почему Лёша так быстро уехал?

И Иван, по своей душевной простоте, как все, наделённые силой люди, без всякой задней мысли ответил:

— Так твой папка его и проводил, чтобы не пудрил тебе мозги. И правильно сделал — тебе учиться надо.

— Эх вы, дядя Ваня! — И Мила в слезах выскочила из деревянного домика.

А у отца, в помещении такого же домика, при народе, воскликнула со слезами:

— Ну зачем ты это сделал, папа?!

И вот теперь эта записка: «Даже не повидался», — подумала Мила и принялась за учебники без перекура, решив в этом же году поступить в институт. А институт — это не школа, серьёзное заведение, да ещё медицинское. И в этом году оба ринулись покорять вершины наук. Любовь не отошла, она только на время отодвинулась на второй план.

                ***

Тридцативосьмилетний полковник инженерных войск ехал на новое место службы. После пяти лет за границей он имел право выбора любого округа Союза и выбрал Туркестанский военный округ — свой родной город, в котором не был двадцать лет.

Родители ушли из жизни уже пять лет назад, как раз когда он был за рубежом. Можно было бы приехать на похороны, но он только что принял команду и постеснялся писать рапорт с просьбой о краткосрочном отпуске. И вот теперь ехал к ним, чтобы повидаться на могилках.

И ещё одна сокровенная мечта: увидеться с той далёкой девочкой, которая только лёгким теплом прошуршала по сердцу, подарив незабываемые, сладкие поцелуи в далёкой юности. Он переписывался с ней, пока она училась, да и он по каким-то причинам всё никак не мог приехать в родной город.

А потом письма оборвались. Она исчезла, будто испарилась. Он писал, писал — ответа не получал. Даже его собственные письма не возвращались. Он узнал через родителей, что адресат выбыл, а куда — неизвестно. И вот он ехал в надежде разыскать её и, где бы она ни была, забрать с собой на всю оставшуюся жизнь.

За окном всё больше разрасталась ковыльная степь, убегая к горизонту, который никак нельзя было догнать: с каждым километром он отодвигался и отодвигался, раскрывая величие степи.

По прибытии его уже встречали на перроне вокзала начальник штаба полка подполковник Пирогов и замполит полка майор Бессмертный. На привокзальной площади стояла в ожидании двадцать четвёртая «Волга». Познакомившись и отрапортовав Алексею Егоровичу, кто есть кто, двинулись к автомобилю.

Начальник штаба Пирогов Василий Яковлевич сказал, обращаясь к Алексею Егоровичу:

— Сейчас отвезём вас на квартиру, отдохнёте с дороги, а завтра начнём знакомство с полком.

— Нет-нет, — возразил Алексей Егорович. — Давайте сразу к штабу. Откладывать ничего не будем.

— Товарищ полковник, — подал голос майор Бессмертный Пётр Петрович, — сегодня вы всё равно ничего не успеете. Один батальон расположен в Вишнёвке, в шестидесяти километрах от города.

— Прекрасно! Вот завтра прямо с утра с него и начнём. А сейчас к штабу и на плацу выстроить весь имеющийся в наличии полк.

В армии не спорят. Если первое предложение отвергнуто и дано новое указание, оно выполняется точно и в срок.

На другой день Алексей Егорович побывал в Вишнёвке, ознакомился с тамошним батальоном, поинтересовался просьбами срочников, питанием, обмундированием и удовлетворённо вернулся в штаб.

Предоставленная ему трёхкомнатная квартира понравилась: просторная, с рабочим кабинетом и с телефоном. Алексей Егорович познакомился со всем офицерским корпусом полка, представился сам, и служба потекла на новом-старом месте, в обычном русле мирного времени.

                ***

Спустя месяц Алексей Егорович с водителем приехал на кладбище — повидаться с родителями и возложить венок от «непутёвого сына».

За этот месяц он наводил справки о Людмиле Ивановне Ивановой, и хоть кто-то хоть мало-мальски был с ней знаком, ничего сказать толком не мог. Говорили разное: кто-то — что она вышла замуж и уехал неведомо куда; кто-то — что она врач, живёт и работает где-то в районе, а где — не знают; кто-то вообще — что она не врач, а работает медсестрой в какой-то городской больнице. Всё путанно и с тайной за семью печатями.

Он даже разыскал школьную подругу Милы. Та ответила по телефону, что сама уже «лет сто» не видела её и ничем помочь не может, знает только, что Мила живёт в Ерментау и работает там же медсестрой в районной больнице.

— Почему медсестрой? Она же училась в мединституте!

— Бросила она мединститут. А почему — сама не знаю. Найдёшь — спросишь почему и почему про подругу забыла. Вот это всё, что я знаю.

— Спасибо и на этом. Это уже что-то. Поеду в Ерментау.

— А ты тоже хорош! Бросил девчонку, а ведь она сильно тосковала по тебе. Очень.

— Да не бросал я её! Это её папаша просил оставить её в покое. Вот и пришлось уехать и держать данное слово. Ведь я любил её, да и сейчас люблю!

— А сам-то что не женился до сих пор?

— Некогда было. Служил.

— Да брось врать! Все вы мужики одним миром мазанные, даже женатики, а ты «некогда было»…

— Нет, ты права. Женщины были, но это не любовь, а дань природе. Послушай, а у тебя адрес или телефон отца Милы есть? Может, он что подскажет…

— Отец Милы умер десять лет назад. Не пережил, что Мила бросила институт.

— Да-а… — протянул Алексей Егорович в трубку. — И всё равно спасибо тебе!

— Но теперь хоть ты не теряйся. А найдёшь Милу — приезжайте вместе, встречу по высшему разряду!

— А что на это твой муж скажет?

— Ничего не скажет. Я разведёнка.

— Ну хорошо. Спасибо. До свидания.

— Будь. — И в трубке зазвучали гудки.

И вот он на автомобиле заехал на кладбище. Водитель подкатил «Волгу» к могилкам родителей. Алексей вышел, вошёл в оградку, возложил красные розы и присел на небольшую скамью. Повернулся к водителю — тот понимающе принёс из машины свёрток с закуской: нарезанное сало, пару кусков хлеба и шкалик водки.

— А где стакан? — спросил Алексей.

— Сейчас, товарищ полковник, я мигом!

Водитель обернулся быстро, поставил стакан на столик, распечатал бутылку, спросил:

— Вам сколько, товарищ…

Но Алексей перебил:

— Лей полный!

Выпив двумя глотками половину, остатки вылил на две могилки покоящихся рядом папы и мамы. Закусывая салом с хлебом, задумался, опустив голову. Водитель вернулся в машину.

Рядом, за спиной и чуть в стороне, кто-то тихо всхлипывал. Под этот всхлип Алексей думал не о родителях, а о той первой любви, так загадочно исчезнувшей с его горизонта. Постепенно мысль стала осознанно воспринимать всхлипы — тоненькие, жалобные всхлипы женщины…

Алексей поднял голову, повернул её чуть в сторону и обернулся корпусом на скамье. За соседней оградкой стояла молодая женщина и плакала. Когда она платочком прижимала мокрые глаза, чуть повернув лицо в сторону Алексея, он вскочил, с удивлением и радостью воскликнул:

— Мила! Милочка, родная!

И, как молодой, перепрыгнул через ограду, схватил в объятья это юное создание, свою ту далёкую Милу, и, захлёбываясь слезами от счастья, всё теснее прижимал её к себе, повторяя:

— Милочка, хорошая моя, я нашёл тебя, слышишь?! Нашёл! Родная!

Но юное создание испуганно упёрлось руками в незнакомого человека, громко вскрикнув:

— Вы что?! Вы кто? Отпустите меня, уберите руки! — И, увидев удивлённое лицо незнакомца, да ещё при погонах, уже спокойней спросила: — Что с вами?

Только теперь Алексей увидел совсем юное лицо своей Милы, но это была не его Мила, а ошеломляюще похожая на неё. Он тут же спросил:

— А ты кто?!

— Я Лера.

— Прости, я ошибся. Ты так похожа на мою любимую девушку, её звали Мила Иванова.

— А я Лера Иванова. Мила — это моя мама, она здесь лежит. — И она показала рукой на обелиск. На глазах у девочки появились слёзы.

Алексей перевёл взгляд на обелиск. С него смотрела на него его Мила — с обворожительным лицом тридцатилетней женщины. Под фото была надпись: «Людмила Ивановна Иванова 1948 г. — 1984 г.»

Алексей подошёл к обелиску и провёл ладонью по фото. За спиной услышал голос девочки:

— Мама умерла год назад. Сегодня годовщина.

Алексей обернулся к машине. Водитель стоял рядом и смотрел на эту сцену. Алексей рукой подозвал его к себе, передал деньги и сказал:

— Сгоняй. Здесь недалеко продают цветы и венки. Купи венок и пусть на ленте напишут: «Милой Милочке от мужа». Понял?

— Так точно, товарищ полковник! — И водитель вмиг исчез.

А девочка, пошатнувшись, стала падать. Алексей подхватил её. Она тихо спросила:

— Как вас звать?

— Алексей Егорович.

— Боже мой… Вы мой папа. Мы так долго с мамой вас ждали. Вы мой папа, а я Валерия Алексеевна. Я дождалась тебя, папа. А мама нет. Она говорила, что ты очень хороший, папа…

                КОНЕЦ.