Королева Илария. Глава 9

Глава 9. Соль на ранах и звон стали

Горе — странный пейзаж. Сперва это выжженная равнина, где ничего не растет, только ветер воет в ушах памятью. Потом появляются трещины, а в них — острые осколки былого счастья, которые режут при каждом неосторожном движении души. Илария научилась ходить по этой земле осторожно, не дыша. Но тело помнило. Оно тосковало не по абстрактной любви, а по конкретности: по теплу другого тела в постели, по весу руки на бедре, по влажному шепоту в темноте.

Маргарита подошла к этой ране не как целительница, а как тихая тень, знающая свою боль. Она не лезла с утешениями. Она просто была рядом. Её присутствие было не навязчивым, а… устойчивым. Как скала, о которую можно опереться, когда ноги подкашиваются. Они стали чаще оставаться вдвоем после собраний «Лотоса». Сначала молча, потом — разговаривая о пустом: о новых винах, о глупости придворных мод, о проказах сына Иларии, маленького принца Эдрика. Маргарита, потерявшая собственного ребенка в младенчестве, слушала о нём с особой, тихой жадностью, и в её глазах Илария видела не жалость, а понимание той вселенской тревоги, что съедает мать изнутри.

Их первое настоящее прикосновение случилось в библиотеке. Илария тянулась за тяжелым фолиантом, нога подвернулась на скользком полу, и она бы упала, если бы не крепкие, уверенные руки Маргариты, подхватившие её под мышки. Они замерли в облаке поднявшейся пыли, тела прижатые друг к другу в нескладном объятии. Дыхание Иларии перехватило — не от испуга, а от внезапного, оглушительного напоминания. От того, как пахнет Маргарита — не духами, а кожей, теплой шерстью платья и чем-то глубоким, пряным, как корица. Их взгляды встретились, и в карих глазах Маргариты Илария прочла не просто испуг, а вспышку того же осознания: ты тоже живешь. Ты тоже плоть.

Они отпрянули, как ошпаренные. Но семя было посеяно.

На следующем собрании «Серебряной Розы» атмосфера была электрической. Учение Сариэля о силе, рождающейся из слияния, витало в воздухе, смешиваясь с обычной для ложи чувственностью. Пары перешептывались в углах, касания стали дольше, взгляды — темнее. После новой лекции Учителя Илария наблюдала, как Лилиан с какой-то новой девушкой из свиты герцогини Изабель скрылись за портьерой, и её собственное тело отозвалось глухой, настойчивой пульсацией.

Маргарита подошла к ней, держа два кубка с темным, почти черным вином.
«Похоже, сегодня урок практический, — тихо сказала она, и в её голосе не было ни тени насмешки. — Монах сказал, что энергия должна течь. А иначе она… застаивается».

Илария взяла кубок, её пальцы коснулись пальцев Маргариты. Искра побежала по руке, прямо в низ живота.
«Я не знаю,смогу ли я ещё… — начала Илария, но голос её сорвался. — Всё будет пахнуть ей. Звучать ею».

«Пусть пахнет, — ответила Маргарита, не отводя взгляда. — Пусть звучит. Мы не стираем память. Мы пишем новую строку. Не поверх старой. А рядом с ней».

Она не стала ждать ответа. Взяв Иларию за руку, она повела её не в общий зал, а в одну из маленьких, уединенных комнат, предназначенных именно для таких моментов. Комната была крошечной, как келья: диван, покрытый ворсистым ковром, низкий столик со свечой в матовом шаре, на стене — гобелен с изображением двух фениксов, сплетающих шеи.

Дверь закрылась, и мир сузился до размеров этого теплого, освещенного пламенем куба. Звуки музыки и смеха доносились приглушенно, будто из другого измерения.

Илария стояла, не в силах пошевелиться, пока Маргарита медленно, с невозмутимым спокойствием, расшнуровывала её платье. Каждое прикосновение к крючкам и шнуркам было ритуалом. Ткань, шелестя, сползла на пол, затем — нижняя сорочка. Воздух коснулся обнаженной кожи мурашками. Маргарита не спешила. Она встала на колени — не в позе подчиняющейся, а в позе исследовательницы. Её руки обняли бёдра Иларии, а лицо прижалось к животу. Губы, горячие и мягкие, оставили поцелуй чуть ниже пупка, там, где бился неровный, частый пульс.

«Ты вся дрожишь, — прошептала Маргарита, и её дыхание обожгло кожу. — Как лист на ветру. Дай мне тебя удержать».

Она повела Иларию на диван. Илария откинулась на мягкую ткань, чувствуя, как реальность расплывается, уступая место чистому, животному ощущению. Маргарита не набрасывалась. Она исследовала. Её губы и язык прокладывали тропы вдоль ключиц, обходили холмы грудей, задерживаясь на сосках, которые под её ласковым, то кружащим, то засасывающим вниманием набухали и твердели, посылая стрелы острого, сладкого огня прямо в лоно. Илария закинула голову и застонала. Это был давно забытый звук, рвущийся из самой глубины. Руки её впились в волосы Маргариты, не направляя, а просто держась за них, как за якорь.

И вот губы, мокрые и умелые, поползли ниже. По извивам рёбер, по впадине живота, к тому самому месту, которое сжималось в болезненно-сладком предвкушении. Маргарита раздвинула её бёдра с нежной, но непререкаемой властностью и остановилась, её дыхание обжигало самый чувствительный, сокровенный бутон.

«Я не Галия, — тихо сказала Маргарита, глядя снизу вверх на лицо Иларии, искажённое страстью и мукой. — Мои ласки будут другими. Мои поцелуи будут пахнуть по-другому. И твой оргазм будет другим. Это не предательство. Это продолжение. Прими это».

И она приняла. Приняла от  бесконечно нежного языка, который коснулся её не как инструмент, а как живое, любящее существо. Илария вскрикнула, её тело вздрогнуло, как от удара током. Но это не был удар — это было растворение. Маргарита не торопилась, не насаждала ритм. Она слушала. Слушала судорожные движения бёдер, прерывистое дыхание, мелкие стоны и находила ту единственную мелодию, которая вела к вершине.

Она целовала, лизала, слегка посасывала, её руки крепко держали Иларию за бёдра, не давая ей ускользнуть от этого нарастающего, неумолимого натиска блаженства. Илария чувствовала, как внутри неё что-то ломается, но не больно — а как лёд на реке весной. Трескается и тает, унося с собой осколки сковавшего её горя. На смену приходило что-то новое, дикое, всепоглощающее. Огонь. Чистый, золотой, освобождающий огонь. Он копился в самой глубине, в той самой «священной пустоте», и рвался наружу с каждой круговой, виртуозной волной языка Маргариты.

И когда кульминация настигла её, это было как извержение вулкана. Молчаливый крик застрял в горле, вырвавшись наруху хриплым, сдавленным рыком. Тело выгнулось в немой судороге, пальцы впились в ткань дивана, а из глаз, закрытых от наслаждения, брызнули горячие, солёные слёзы. Это был не просто оргазм. Это было землетрясение души, сметающее завалы старой боли и омывающее раны чем-то новым, острым и животворящим. Она падала с этой вершины долго, ощущая, как каждая клеточка тела поёт и вибрирует, наполненная странным, диким миром.

Маргарита медленно поднялась, её подбородок и губы блестели. Она смотрела на Иларию с таким выражением нежной, безмерной нежности и торжества, что сердце королевы сжалось уже от нового чувства.

В этот самый миг, когда мир состоял только из эха блаженства и тихого потрескивания свечи, дверь в комнату с треском распахнулась.

На пороге стояла Элси, юная служанка Иларии, её лицо было белым как мел, глаза — огромными от ужаса. Девочка, воспитанная в строгих правилах, на миг застыла, осознав картину, которую она прервала: обнажённую, растрёпанную королеву и герцогиню с разгорячённым, влажным лицом.

Но ужас пересилил смущение.
«Ваше Величество!— выкрикнула Элси, и голос её сорвался на визг. — Принц… принц Эдрик! На него… в саду… было нападение! Его… его кинжалом! Он жив, но…»

Дальше Илария не слышала. Мир, только что сиявший золотом и теплом, рухнул, сменившись ледяной, черной бездной. Сладкий, соленый вкус на её губах (она сама не помнила, когда коснулась рта) смешался с привкусом железа — вкусом страха.

Она вскочила, накидывая на себя скомканную сорочку, не глядя на Маргариту. Блаженство в её жилах мгновенно превратилось в адреналин, холодный и острый, как клинок. Тот самый клинок, что побывал в её сыне.

«Кто? — односложно бросила она, уже направляясь к двери, спотыкаясь о валяющееся на полу платье.
«Не знаю…стражник… он задержан… он… он что-то бормочет… про «очищение»…» — лепетала Элси.

Слово «очищение» прозвучало, как похоронный колокол. Слова Сариэля о «Культе Отсечённого Стебля», о варговских сектах, жаждущих уничтожения мужского начала, пронзили её мозг ледяной иглой.

Она выбежала в коридор, полураздетая, с распущенными волосами, забыв всё на свете — и новую близость, и учение Лотоса, и собственную наготу. Оставался только первобытный ужас матери и холодная, ясная ярость королевы. Враг сделал свой ход. Он добрался до самого священного. До её корня. И теперь война из теней и философий становилась войной самой что ни на есть кровной и реальной.