Кушетка для лишних

Кушетка для «лишних»

Р.S. Будет перенесена в раздел "Пьесы", но отсылка к разделам "препарирование литературных персонажей" знаковая.

Р.S.S. В тексте над даже намёка на психотропные вещества. Приписка - чисто ткпяа реакция ИИ.

Комедия в одном действии и шести сценах

Действующие лица:

Психолог — женщина лет 55-ти, опытный семейный психолог с огромным стажем, усталым взглядом и непробиваемым профессиональным прагматизмом.

Секретарь — затюканный молодой человек в очках, вечно испуганный, с охапкой блокнотов. Коверкает фамилии пациентов, панически боится гнева начальницы.

Печорин Григорий Александрович — 25 лет. Офицер с благородной осанкой, скрывающий под маской холодного цинизма глубокую душевную пустоту. Одет в походный мундир XIX века.

Базаров Евгений Васильевич — 28 лет. Человек науки, лекарь и нигилист. Одет во врачебный халат. Своим нарочито грубым материализмом пытается заглушить зарождающиеся романтические чувства.

Рудин Дмитрий Николаевич — 35 лет. Высокий мужчина, гегельянец, философ, вечный студент. Одет в потёртый, но опрятный и чистый сюртук.

Обломов Илья Ильич — 33 года. Приятный мужчина с мягкими чертами лица, исповедующий тотальный покой. Одет в просторный, засаленный восточный халат и домашние тапочки.

Сцена первая

XXI век. Кабинет семейного психолога. Высокое окно, массивный стол, две уютные кушетки. Психолог сидит за рабочим столом перед компьютером.

Входит секретарь, топчется на пороге, не закрыв дверь.

Психолог. Дверь закрой!

Секретарь выходит, закрывает за собой дверь.

Психолог (громко). Войди и закрой за собой дверь!

Секретарь входит, закрывает дверь. Молчит.

Психолог. Кто там у меня на сегодня по записи.

Секретарь (запинаясь). Печёнка…

Психолог. Печень у меня на обед. Когда вы уже запомните, что у Григория Александровича фамилия – Печорин. Вы бы ещё его «печенькой» назвали. (пауза) А кто потом?

Секретарь. Ну этот, который базарит с волосами такими (пауза) ну такими (роняет блокноты, делает жест двумя ладонями, показывая какие у пациента длинные волосы вдоль лица. Собирает блокноты)

Психолог. Поняла. (Печатает на клавиатуре, повторяя). Базаров на полдень… Ну, разумеется. Ни минутой раньше, ни минутой позже. А следующий кто? Не заставляйте меня тянуть вас, как кота за хвост.

Секретарь (оживлённо). А потом Синеглазка… Ну этот, которого тянуть не надо – особенно за язык не надо тянуть. Вот его бы к вам в секретари. Вы его лично в Москву перевели через своё содейство (1. Переделанная фраза из «Горе от ума») Его фамилия ещё похожа на фамилию горного гнома из «Хоббита». А вспомнил – Рдуин!

Психолог. Может, Рудин? (декламирует) «Во глубине сибирских руд храните гордое терпенье…» (2. Начало известного стиха А.С. Пушкина к декабристам) (пауза). Боже, пошли мне хоть толику терпенья!

Секретарь. Да! Ваш любимый Дмитрий Николаевич Рудин.

Психолог (бьёт по столу клавиатурой компьютера). Все любят котиков! Особенно невских маскарадных с синими глазами. Кто дальше?

Секретарь. А в самом конце приёма – Облом. Он ваши кушетки уже до дыр протёр. Я сейчас новые закажу.

Психолог (подходит к кушеткам, садится на одну). Дас. На Обломова мебели не напасёшься. Надо ему цену за сеанс поднимать раз в пять. (Возвращается за стол). На сегодня больше никто не записан?

Секретарь (листает блокноты). Нет. Больше никого.

Психолог. А уже кто-то пришёл? Вроде ещё рано.

Секретарь выходит, не закрывая дверь. Быстро возвращается.

Секретарь (подходит к психологу, наклоняется к её уху). Там печень…

Психолог (еле сдерживая смех). Куриная или говяжья?

Секретарь. А вы у него спросите. Печорин пришёл ни свет ни заря. И принёс печень (пауза) готовую.

Психолог. Без шуток? Тогда запускай Печорина в кабинет. А печень – в холодильник. Это хорошо, что пациенты заботятся о правильном питании своих врачей. Особенно когда необходимо улучшить печёночные маркеры.

Секретарь выходит.

Занавес.

Сцена вторая.

Входит Печорин. В руках кожаный саквояж. Здоровается. Устаивается на кушетке, закидывает одну ногу на другую.

Психолог. И вам утро доброе, Григорий Александрович. Да, я помню, что в прошлый раз назначала вам сдать анализы. Но принести печень! Вы решили сдать орган целиком? Что же вы мне принесли для анализов жидкостей? (пауза) Боюсь предположить.

Печорин вынимает из саквояжа две бутылки. Подходит. Ставит их на стол.

Печорин. Чистейшие «Ессентуки-4» и «Нарзан» со средней газацией. Утренний сбор.

Психолог. Странно, что у вас чистейший коньяк не выходит.

Печорин. Мне и самому странно, как это шампанское не выходит. Мы же – аристократы шампанским каждое блюдо в течение всего дня запиваем.

Психолог. С шампанским в организме у нас и сейчас полстраны ходит – его берегут, не сдают на анализы. Особенно по утрам 1 января. (Берёт бутылки по очереди и смотрит их на просвет, слегка встряхивая). Но газация в ваших жидкостях всё равно беспокоит. Ладно, присаживайтесь. Рассказывайте, как ваша экзистенциальная тоска? Или вы только сдать анализы и узнать расшифровку?

Печорин. Увы, доктор, я не только с анализами. У меня проблемы. Опять. Ничего не помогает.

Психолог. С чем или с кем?

Печорин. С женщинами.

Психолог. Это понятно, а конкретнее?

Печорин. С любовью.

Психолог. А где она?

Печорин. Кто?

Психолог. Любовь.

Печорин. Так я же и говорю — у меня с ней проблемы.

Психолог. А у неё с вами нет проблем? Приходите с Любовью. Хочу услышать мнение обеих сторон.

Печорин. Доктор, вы меня не поняли. Любовь — это не имя черкешенки или княжны, а то самое чувство, которое, как утверждают поэты, движет солнце и светила.

Психолог. Так и запишем: «Нет любви». Как буквы «ь» в слове «любовь» нет — так и самой любви нет... Может, у вас конкретно с кем-то проблемы?

Печорин. Да! С Верой.

Психолог. Вот. Знаем. Где Вера?

Печорин. Она с мужем...

Психолог. Опять???! Что же у вас вера какая-то изменчивая… Вы даже вздохнуть не успеваете – у неё уже новый муж.

Печорин. Вот я и говорю — опять у меня с Верой проблемы.

Психолог. Так и запишем: «Любви нет, веры тоже нет». (пауза) Может, у вас есть надежда?

Печорин. Какая Надежда?

Психолог. Ну, хоть какая-нибудь... маленькая... Может, вы забыли?

Печорин глубокомысленно и меланхолично молчит.

Психолог. Пишем: любви нет, веры нет, надежды тоже нет. А может, у вас хотя бы дети есть?

Печорин. Нету...

Психолог. А может, есть, но вы забыли? Вы не делали процедуру по криоконсервации биоматериала?

Печорин. (недоуменно хмурится) Процедуру... чего? Позвольте, доктор, какого материала?

Психолог. (терпеливо, как ребёнку) Семенного, Григорий Александрович. Проще говоря, вы сперму на будущее не замораживали?

Печорин. (краснеет, запинаясь) Н-н-нет...

Психолог. А надо бы... заморозить... такой генофонд пропадает.

Печорин. А может, какие-то лекарства?

Психолог. Поздно... Впрочем, я думаю, что вам и криоконсервацию делать поздно — вы и так уже весь промороженный. И, смею вам сказать, дети, если нет любви — они не родятся. Дети вообще только по большой любви родятся.

Печорин. Но также невозможно жить — без любви, веры и надежды.

Психолог. Это хорошо ещё, что вы это понимаете.

Печорин. А вы сами любили?

Психолог. Во-первых, женщин, а тем более врачей, об этом спрашивать неприлично. Но вы пришли раньше, платите хорошо, печень принесли. Потому отвечу: да, мне повезло. Первой любви в её пошлом понимании, со всеми этими вздохами и интригами, у меня не было. Дружила с будущим мужем с четырнадцати до двадцати четырёх лет... Ну, минус два года, пока он в армии был. То есть чистая дружба — восемь лет. На этот год мы в супружестве уже тридцать три года и два месяца... Детей нет... Но это и есть настоящая любовь — потому как у него тоже до меня никакой любви не было. А насчёт детей — от них одни проблемы, мы их сразу из планов удалили. Вот у вас нет любви — и с ней проблемы, а у нас нет детей — и никаких проблем. И вообще, любовь — это только когда встречаются две половинки одного давно разлучённого ветрами судьбы и времени целого.

Печорин (искренне, с тоской в голосе). А я тоже так хочу... Как две половинки.

Психолог. А вы рылом не вышли...

Печорин. Это как так? Я военный, красивый, здоровенный.

Психолог. Для мужчины красивый — не главное. Мужчина, а конкретней, муж — должен быть чуть симпатичней обезьяны, чтобы на него другие не засматривались. А насчёт «здоровенный» — это ростом как Тургенев, или его Дмитрий Николаевич Рудин. Вот это — здоровенный...

Печорин. Рудин??? Этот краснобай и трус?

Психолог. Во-первых, он не трус — он в любых ситуациях остаётся тем, кем есть на самом деле. А во-вторых, вот вы бы полезли на баррикаду просто так — из спортивного интереса?

Печорин. Я что — дурак?

Психолог. Вы не дурак…. Хотя как поглядеть – дуэль на краю обрыва… Просто у вас нет ни любви, ни веры, ни надежды. И по ходу дружбы у вас тоже нет... убили вы дружбу на дуэли и морально вторую... Да что там вторую — вы и третью, дедовскую, ветеранскую дружбу умудрились уморить своим ледяным равнодушием! Из вас же токсичность фонтаном бьёт, Григорий Александрович. Вы — ходячий радиационный фон для любого, кто к вам по-человечески потянется. И были у вас дружбы мужского пола... В общем, пишу вам диагноз: устойчивое отсутствие веры, надежды, дружбы... Обострённое наличие «любви к самому себе» и ещё более острое наличие «саможаления». Не беспокойтесь, это тоже не лечится.

Печорин. А какие рекомендации?

Психолог. Кастрация...

Печорин. И тогда у меня наконец не будет проблем с любовью?

Психолог. Гарантирую!

Печорин. Спасибо, доктор!

Печорин выходит из кабинета.

Психолог. Минус несостоявшийся носитель генофонда.

Занавес.

Сцена третья

Тот же кабинет через минуту. Печорин снова входит в дверь. Стоит на пороге во фрунт.

Печорин. Похоже, я у вас сегодня единственный пациент?

Психолог (смотрит в компьютер). Нет. Но следующий только в полдень. Ровно в полдень. А что вас беспокоит? Моя рекомендация?

Печорин. А можно с вами просто поговорить?

Психолог. За отдельную оплату.

Печорин кладёт на стол деньги. Садится на кушетку.

Печорин. А к вам вообще кто-нибудь с похожими проблемами приходил? Или вы исключительно семейный психолог и к вам только парами ходят?

Психолог. Приходили и поодиночке — и мужчины, и женщины. Но о них я вам ничего не скажу, это строжайшая врачебная тайна. Никаких имён и фамилий! Я вот тут, знаете ли, книгу пишу на основе практики, так там у меня все под псевдонимами.

Печорин. И много у вас таких... зашифрованных?

Психолог. Достаточно. Вот, к примеру, полистаем... Был у меня на приёме некий господин — красивый, здоровенный, с синими глазами. И всё сокрушался, что у него колоссальные проблемы с Натальей.

Печорин (ехидно). И как же вы, доктор, лечили этого синеглазого страдальца?

Психолог. Подошла к вопросу профессионально, как клиницист. Попросила его раздеться до талии. Осмотрела со всех сторон. И представьте!  Никакую Наталию у него на талии не обнаружила! В общем, вынесла вердикт: раз нет никакого новообразования, значит, и проблемы не существует.

Печорин (хохочет). Гениальный метод! Представляю, как этот философ оскорбился. И что он?

Психолог. Спросил в растерянности — что же ему теперь делать? Я его успокоила: вера у него есть, надежда тоже, дружба имеется. Я с ним, признаться, за эти его синие глаза даже бесплатно дружу.

Печорин (ревниво). Вот как? Бесплатно? А с меня, значит, по полному тарифу?

Психолог. Разумеется! И печень с естественными жидкостями в придачу. Григорий Александрович, я вам любовь вычеркнула не просто так. А для него любовь — вообще не главное. Такие, как он, детей всё равно между страниц книг находят исключительно по мере необходимости. Умных детей — в умных книгах, глупых — в глупых.

Печорин. Послушайте, доктор... У меня родилась идея, как избежать вашей рекомендации насчёт кастрации. Что, если мне искусственно увеличить себе рост и вставить синие линзы?

Психолог. И сбрить усы, и загореть, и волосы в каштановый покрасить.

Печорин. Надо всё это мне будет обмозговать. (пауза). А вот интересно, тот, который с Анной на шее, к вам приходил?

Психолог. Конечно.

Печорин. И что вы ему посоветовали? Гильотинирование?

Психолог. Ему удалось снять Анну без отсечения головы. Но если бы не удалось — тогда не гильотинирование, а трепанация черепа, потому что у него проблема больше хирургическая. У вас в душе нет ничего, а у него Анна на шее имеется. Это к хирургу.

Печорин. А что, сама Анна тоже приходила? Сама Каренина?

Психолог. Она самая. (зажимает рот рукой). И вот у неё как раз была классическая проблема со второй половинкой. Вернее, с её полным отсутствием при наличии живого мужа и официального любовника.

Печорин (скептически). И как же вы попытались распутать этот великосветский бермудский треугольник?

Психолог. Я ей сразу прямо сказала: «Анна Аркадьевна, завязывайте вы с этими поездами и тяжёлыми наркотиками, у вас просто дефицит железа в организме и избыток свободного времени».

Печорин (ухмыляясь). Коротко и ясно. Представляю её лицо. А рецепт какой выписали?

Психолог. Посоветовала ей официальный развод, лёгкую утреннюю гимнастику и кружок по вязанию для успокоения расшатанных нервов. Но она меня не послушала, решила, что её драма слишком велика для обычного расписания поездов. Вот к чему приводит нежелание вовремя обратиться к специалисту и упрямая вера в какую-то там роковую любовь. Вы, Григорий Александрович, на её общем фоне со своей идеей про синие линзы и ортопеда выглядите просто как образец здравомыслия и непреклонной воли к жизни.

Печорин (искренне возмущён). Но позвольте! Как она могла оставить ребёнка?!!!

Психолог. Такс... Немного подпишу вам в диагноз: «Гипотетических детей любит в принципе».

Печорин. Тогда, может, одобрите мне ту самую процедуру по заморозке ну этого… генофонда?

Психолог. Вычёркиваю «Кастрацию». Пишу направление на криоконсервацию биоматериала с обязательной предварительной проверкой наличия любви к детям.

Печорин (задумчиво). Значит, к другим врачам идти... А направление вы мне дадите?

Психолог. Дам, конечно. (Выписывает бланк, ставит печать и протягивает Печорину). Вот вам бумага на комиссию. Сдадите анализы, пройдёте тесты на гипотетическую любовь — и на заморозку. Свободны, Григорий Александрович.

Печорин (берёт направление, бережно прячет его в карман мундира и искренне улыбается). Спасибо вам, доктор. Вы вернули мне надежду.

Психолог (ухмыляясь). Надежды у вас по-прежнему нет, это я вам как специалист говорю. Но шанс на продление рода теперь имеется. Следующий!

(Занавес.)

Сцена четвёртая

Дверь приоткрывается, и в кабинет робко, совершенно нерешительно входит Евгений Базаров. Руки тщательно вымыты, взгляд растерянный, плечи опущены.

Базаров. Доктор, помогите. У меня безвыходное положение.

Психолог. Безвыходные положения бывают только у безногих инвалидов.

Базаров. А у меня бывают... У меня проблемы с лягушками.

Психолог (медленно откладывает ручку, поднимает очки на лоб и внимательно смотрит на него). Евгений Васильевич, вы дверью ошиблись? С лягушками — это в ветеринарную клинику, к серпентологу, ну или в крайнем случае на кафедру биологии. Я — семейный психолог. Я людей лечу от душевных кризисов, а не пресноводных амфибий. Да вы садитесь.

Базаров (сев на кушетку и положив длинные ноги на другую кушетку). Доктор. Вы перепутали серпентолога с герпетологом.

Психолог. А вы перепутали кушетку с подставкой для ног. И мне вообще фиолетово на точные подвиды гадов, мешающих вести нормальный человеческий приём.

Базаров снимает ноги на кушетку. Сидит с таким видом, будто не знает, куда поместить ноги.

Базаров. Биология тут ни при чём! Нет у них никаких болезней, я их сам прекрасно препарирую. Проблема во мне. Они мне сниться начали. Семействами! Вы тут сидите со своими психологическими терминами. А лягушки сидят рядками, лапками машут и квакают хором: «Где ваше разбитое сердце, Евгений?».

Психолог. Семьями, говорите, снятся? И про разбитое сердце спрашивают... Интересная проекция. А почему вы решили, Евгений Васильевич, что дело именно в амфибиях? Лягушка — существо бессловесное, у неё в голове только мухи да болото. Она про разбитые сердца рассуждать не станет. Это вам не лягушачий хор вопросы задаёт. Это вы сами через них с кем-то поговорить пытаетесь. У вас в реальной жизни, среди людей, в последнее время никаких подобных разговоров не случалось?

Базаров подпирает щеку кулаком, положив локоть на колено.

Психолог. Евгений Васильевич, а вы как лягушек препарируете? Вы их что, прямо живьём режете? Или под анестезией? Может, они вас снятся в знак протеста.

Базаров. Так ведь если я буду их разрезать мёртвыми, я же не смогу наблюдать ни сокращения мышц, ни реакции… Как можно? (фыркает, отворачивается и смотрит в окно). А романтизм — чепуха и гниль. Я человек науки, а не салонный краснобай. Просто бабы в последнее время совсем с ума сошли. Крутятся вокруг, загадки загадывают, а у самих в голове — пустой флирт да кружева с перьями. Смотришь на неё — тело как тело, анатомия чистейшая, а ведёт себя так, будто она из какого-то другого, высшего биологического вида.

Психолог. Ну вот, наконец-то вы вспомнили про прекрасный пол. А то всё говорили — лягушки... Значит, анатомия чистейшая, а подступиться к ней не можете?

Базаров. А как подступиться к полу? У баб пол — плоский, взгляд холодный, оценивающий... Вот как мне к этому полу подступиться?

Психолог (в сторону). В лежачем положении... (Базарову, громко). Евгений Васильевич, вы сейчас можете сколько угодно прятаться за анатомический атлас и строить из себя глухого, но скальпель в глазах женщины вас явно зацепил. Ваше подсознание просто выдало защиту. Превратило гордую даму в болотную лягушку, чтобы вам не так страшно было её анатомию изучать.

Базаров (резко вскакивает). Я? Испугался? Что за ненаучная чушь! Вся эта ваша психология — сплошное словоблудие!

Психолог (абсолютно невозмутимо). Спокойно, Евгений Васильевич, сядьте на место. Раз уж вы признаёте только практику и осязаемые факты, у меня для вас есть одна официальная медицинская рекомендация.

Базаров (садится, хмурится, передёргивает плечами). И какая же?

Психолог. Метод исключительно физиологический. Прописываю вам каждый вечер по два часа лежать на голом, холодном полу. Обязательно на животе.

Базаров. Позвольте... Почему именно на животе? На спине с точки зрения анатомии...

Психолог (перебивает). А потому, Евгений Васильевич, чтобы вы на личном эмпирическом опыте убедились — лежать на тёплой женщине гораздо удобнее, мягче и полезнее для мужского репродуктивного здоровья. Надеюсь, в следующий раз вы придёте ко мне вместе с Анной Сергеевной Одинцовой... Один.

Базаров.  И как это понимать?

Психолог. С Анной Сергеевной. Значит, вы будете — Один, а она — окончание Цова...Что тут непонятного? Сама поняла… а вам всё равно непонятно. Хотя нет — если у вас не будет с ней проблем, можете не приходить.

Базаров (несколько секунд молча переваривает информацию, густо краснеет, затем резко выпрямляется и застёгивает сюртук на все пуговицы). Эмпирический метод, говорите... Что ж, гипотеза требует верификации, хотя ваши выводы глубоко ненаучны. Сколько с меня за... лекцию?

Психолог. С вас по стандартному тарифу для нигилистов. И помните, Евгений Васильевич: если через неделю лягушки не уступят место тёплым женщинам — принудительно выпишу вам направление на криоконсервацию. Генофонд у вас, конечно, попроще печоринского, но науке ещё пригодится. И да, на следующий приём принесите лягушачьи лапки. В качестве анализа на скрытые паразитарные инфекции... Ну и мне на обед под бокал «Ессентуки-4» от предыдущего пациента. Свободны!

Базаров (быстро кладёт деньги на стол, кивает и нерешительно, но поспешно пятится к выходу). До свидания, доктор. Пойду... подготовлю пол к эксперименту. А лапки... лапки я вам в формалине заспиртую, так гигиеничнее.

Психолог (кричит вдогонку). Только попробуйте! Мне лапки свежие нужны, а не трупный яд в банке! Экспериментатор... лягушачий... А вроде не француз... Следующий!

Занавес.

Сцена пятая

Дверь открывается, и в кабинет робко входит Дмитрий Николаевич Рудин.

Психолог. Дмитрий Николаевич, если вы не перестанете ко мне приходить в мои рабочие часы, я буду вынуждена брать с вас плату за посещение! Неужели вам не хватает наших философских вечеров по моим выходным — с тринадцати часов дня до утра следующего дня?

Рудин. Прошу прощения, но у меня и в ваше рабочее время проблемы... Они меня гнетут... Я не могу из-за них воспарить. Готов платить...

Психолог. Сколько мне ещё раз повторять — нет у вас проблем!

Рудин. Я недостоин, чтобы у меня не было проблем.

Психолог (в сторону). Ваши проблемы — мой хлеб насущный... (Рудину). Но с вас я деньги не возьму. Садитесь.

Рудин смущённо пристраивается на самом краешке кушетки.

Психолог. И с чем у вас опять проблемы?

Рудин. Со всем.

Психолог. Совсем или «со всем»?

Рудин (смущённо). Совсем со всем... С концами.

Психолог. Хм... (в сторону). А я думала, что он у мужчин один...

Рудин. Вот я и говорю — один! Но вариантов-то масса: что в омут, что в петлю, что под пулю...

Рудин встаёт и подходит к открытому окну.

Психолог (резко перебивает, меняясь в лице). Дмитрий Николаевич, стоп! Сядьте! Немедленно! Или мне придётся звать секретаря вас укладывать. И вам с этим «одним» — строго к психиатру, а не к семейному психологу! Писать направление?

Рудин (вернувшись на кушетку). Я уже был. Мозгоправ сказал, что надо концы свести с концами, и чтобы он был один — наверняка... Написал, что я должен быть в Париже, в переулке предместья св. Антония, именно 26 июня 1848 года.

Психолог (хватается за голову). Господи, Дмитрий Николаевич... Да что же это за специалист такой вам путёвку на тот свет выписал? Какое двадцать шестое июня? Нашли тоже мне способ концы с концами сводить — под пули на баррикады лезть! Направление у него, видите ли, официальное... Вы чемодан свой романтический немедленно распакуйте и пафос обратно приберите.

Рудин (разводит руками, синие глаза полны тоски). Но как же так, доктор? Я думал, хоть там, во Франции, с развёрнутым знаменем в руках смогу совершить нечто великое... Как подобает истинному мыслителю!

Психолог (вздыхает, смягчаясь). Мыслитель вы мой ненаглядный... Знамя он развернёт. Я вам и как психолог, и просто как давний друг говорю: ваш «конец» должен быть один — благополучный и в глубокой старости.

Рудин. Так что, у меня еще есть надежда?

Психолог. Надежда у вас лично есть всегда, и вера тоже... А любовь — она вообще не обязательна. Тем более что вы можете детей при необходимости найти на страницах книг.

Рудин (встрепенувшись, подаётся вперёд). Значит... вы предлагаете мне остаться? Но куда мне девать этот бушующий поток мыслей, который не находит выхода в обывательской жизни?

Психолог. Куда-куда... Записывайте всё в тетради, потом книгу издадим. (В сторону). А если уж совсем невтерпёж станет — дождёмся субботы, тринадцати часов дня, и будете мне про свои баррикады до самого утра рассказывать. Бесплатно. Но строго по выходным!

Рудин (встрепенувшись). До субботы...

Психолог. Дмитрий Николаевич, а что вы вообще едите в этих своих бесконечных скитаниях?

Рудин. Чем кормят у мелких помещиков, то и ем. Жирные щи с салом, тяжёлые дрожжевые пироги, жареных гусей в масле... Понимаете, доктор, хозяева ведь от чистого сердца угощают. Что на стол подали — тому и рад.

Психолог. Хм... Жаль, я раньше не поинтересовалась. Теперь понятно, в чём ваша основная проблема. Свободны, Дмитрий Николаевич.

Рудин (светлеет лицом, целует Психологу руку). О, вы вернули мне смысл бытия! Пойду распаковывать чемодан.

Рудин окрылённый выходит из кабинета.

Психолог. (смотрит на часы, встаёт из-за стола и потягивается). Обеденный перерыв... Завтра суббота. Надо прикупить к тринадцати часам для Рудина овощи и фрукты… чтобы убрать его единственную проблему — нарушение микрофлоры кишечника.

Занавес.

Сцена шестая

Тот же кабинет после обеда. Психолог сидит за столом, сытая и довольная.

Дверь медленно, со скрипом открывается. В кабинет, заспанно щурясь и метя пол длинным ярким восточным халатом, протискивается бочком Илья Ильич Обломов. На автопилоте двигается в направлении – к кушетке.

Психолог. Илья Ильич, стоп! Назад от кушетки! Вы опять успели в уборной переодеться и нацепить свой этот... плед с рукавами?

Обломов (замирает на полпути, запахивая халат). Доктор, помилуйте... Ну какой же это плед, это мой домашний... Я в цивильном немецком костюме от Штольца до вас еле доехал, у меня от этих брюк вся мысль сковывается...

Психолог. У вас не только мысль от брюк сковывается (в сторону) но и нижний мозг… (к Обломову). А вам не холодно в халате-то будет? Окно открыто. А сейчас лето дождливое.

Обломов (испуганно ёжится, глядя на окно). Ой... Дождливое? Сырость — это первый враг нервической системы. Можно я тогда поскорее на кушетку прилягу? Подниму ноги, укутаюсь...

Психолог. Нет! Кушетки у меня после вас и так на ладан дышат. Секретарь только что новые заказал.

Секретарь (приоткрывая дверь, весомо). Да! Заказал! Я хороший… (исчезает).

Психолог. Так что с сегодняшнего дня правила меняются. Будете у меня стоять!

Обломов. (с ужасом, едва не плача). Как стоять?!

Психолог. Прямо... И подпрыгивать!

Психолог включает на компьютере песню Высоцкого «Утренняя гимнастика».
Звучит «Вдох глубокий, руки шире,
Не спешите, три-четыре!
Бодрость духа, грация и пластика.
Общеукрепляющая,
Утром отрезвляющая
(Если жив пока ещё) гимнастика!»

Обломов (запинаясь). Гимнастика? После сытного обеда - почки заячьи верчёные головы щучьи с чесноком… (3. Фраза из «Иван Васильевич меняет профессию») (мечтательно глядя в потолок) И сосиска в тесте.

Психолог. Вы бы мне ещё тут целое ресторанное меню наизусть рассказали. Довольно! Прописываю вам анализы. На следующий приём до прихода ко мне не есть ничего.

Обломов. А можно съесть хотя бы «ничего»?

Психолог. Нельзя!

Обломов. А что же мне делать с едой? Ведь приготовлено с любовью.

Психолог. Ну раз Любовь готовила – пусть сама и ест! Что же это вы Любовь голодной держите? Теперь понятно, почему у вас с Любовью проблемы.

Обломов (потирая затылок). Как это я сам не додумался…

Психолог. А вы попрыгайте. Мысль вернётся… Да. В следующий раз принесите-ка вы мне эти ваши почки на анализы. Можно одну. Пригодится. Печень уже съедена.

Обломов (делает три ленивых, едва заметных прыжка на месте, придерживая обеими руками полы халата). Не возвращается... доктор... только в левом боку как-то тоскливо заныло. Это, верно, от почек. От верчёных. Они, когда в желудке вертятся, всю гармонию нарушают.

Психолог (печатает на клавиатуре). Записываю: «Реакция на вертикальные нагрузки — отрицательная, мыслительная деятельность блокирована кулинарными излишествами». Штольцу вашему так и передам. И Ольге Сергеевне. Напишу, что вы к сбору справок не просто непригодны, а потенциально опасны для государственного аппарата, потому что уснёте прямо на бланке строгой отчётности и зальёте его слюной.

Обломов (вздыхает, потирая затылок). Я вообще-то с проблемой личной — по поводу Ольги Сергеевны… У нас же с ней до свадьбы почти дошло. Но там надо было... (испуганно шепчет) справки собирать.

Психолог (вскидывает брови). Справки? Илья Ильич, вы сейчас серьёзно? Вы слили породистую невесту, у которой даже фамилия под ваши имя-отчество «ильичевские» была заточена, просто потому что вам в МФЦ было лень сходить?

Обломов. Так там же очереди! Бюрократия! Бумажки из Обломовки запрашивать... У меня от одной мысли о госуслугах вся мысль сковывается и давление прыгает!

Психолог (делает пометку в блокноте). Пишу диагноз: «Острая госуслугофобия на фоне запущенного халатного синдрома». Ну и где сейчас ваша Ольга Ильинская?

Обломов (печально). У Штольца... Андрей быстро все справки собрал. Без очереди. У него премиум-аккаунт.

Психолог (медленно опускает очки на нос и внимательно смотрит на него). Так, значит, Илья Ильич, вы сегодня ко мне не с проблемами, а за банальной справкой?

Обломов (оживляясь, умоляюще складывает руки). Да, доктор! Справку мне дайте! Напишите там, что мне по состоянию моей нежной нервической системы категорически противопоказано собирать любые другие справки! И из дома выходить нельзя — на улице сырость, лето дождливое. Андрей Иваныч Штольц сказал, без медицинского освобождения от бюрократии Ольга со мной даже разговаривать не станет...

Психолог. Справку от справок? Издеваетесь?

Обломов (глаза вспыхивают надеждой). Выпишите, голубушка! Христом Богом молю! И печать поставьте. Самую большую, круглую, чтобы Андрей Иванович издалека видел и даже не подходил ко мне со своими планами по осушению болот в Обломовке.

Психолог (распечатывает бланк справки на принтере, подписывает ручкой). Держите. Справка о тотальной экзистенциальной непригодности. Предъявлять по месту требования каждый раз, когда от вас захотят человеческой активности.

Обломов. (выхватывает бумагу со скоростью, которой от него никто не ожидал, бережно прячет её во внутренний карман халата) Век за вас Бога молить буду... (начинает пятиться к двери, шлёпая тапочками). Пойду... прилягу... Справку надо примять, чтоб не улетела… (в дверях тормозит). А печать?

Психолог. Печать у секретаря. Идите уже, Илья Ильич. И то с него уже цивилизация сыплется сквозь дырки в кушетках

Обломов выходит, аккуратно прикрыв за собой дверь. Через некоторое время слышится громкий звук. Это секретарь ставит печать.

Психолог (вздрагивает. Затем с облегчением откидывается на спинку кресла, выключает компьютер). Всё. Лавочка закрыта. Секретарь! Мыло… верёвку… (тихо). Помоюсь – и в горы. (громко). Мыло и полотенце. И упакуй мне с собой анализы, если что осталось.

Секретарь (выглядывает из-за двери, сияя очками). Уже несу! Я хороший... А там, кстати, на крыльце какой-то господин в заграничном плаще Штольца ищет... Говорит, у него премиум-аккаунт завис.

Психолог (машет руками). Штольц сам себя потерял? Не мудрено. Значит он явился к семейному психологу вместе с самим собой? Гони их обоих в шеи! До понедельника я для всех вне зоны доступа, даже если придёт ну этот... с топором!

Секретарь. Расколотый?

Психолог. Он самый – Родион Романович. Даже если придёт с Достоевским и с сонным освящённым в церкви мармеладом с личным катехизисом на анализы. Всех шли лесом! А у меня завтра суббота, тринадцать часов дня, и чистый, неразбавленный Рудин во ржи!

Секретарь. Почему «во ржи»?

Психолог. Чтобы веселее было, но в пропасть не свалиться.

Занавес.