На пять голов

  Топь дышала гнилью. Август выдался сухим, и мох хрустел под сапогами Архипа как старая пергаментная бумага, но стоило сделать шаг в сторону от едва заметной гати и земля тут же начинала чавкать и увлекать вниз, пытаясь стянуть обувь.

Архип вел за собой четверых.
Братья Лыковы: старший - Семён, с пудовыми кулаками, средний - Спиридон, вечно жующий кислую травинку, и младший - косой Митроха, который то и дело крестился на каждую сухую корягу, похожую на скрюченный палец.
Пятым шел заезжий барин из города - Андрей Матвеевич . На нем был английский макинтош, а в руке он сжимал револьвер, который здесь, посреди глухого бурелома, никого особо не пугал и выглядел глупее деревянной игрушки.

 -Ну, далеко еще? -хрипло спросил барин, вытирая платком испарину. От него пахло одеколоном и табаком - странным, чужим запахом.
- Сказано было: к пятому закату вынесет, - не оборачиваясь, бросил Архип. - Клад, он терпения требует. Не торопись, барин.

 Клад заговорил старый мельник Прохор Мука, тридцать лет назад, когда красные пришли жечь его амбары. Схоронил он церковную утварь да купеческое золотишко у Лохматого вяза, прочитал наговор по ветхой бумаге, что досталась ему от его  прабабки-ворожеи: «Лежать тебе без хозяина, пока пять голов не укладутся на сыру землю. Первая голова - ради жадности, вторая - ради страха, третья - ради крови, четвертая - ради правды, а пятая - чтобы землю держать». Нашли Прохора через день с перерезанным  горлом. А клад остался ждать.

Первый закат они встретили у старого, еле заметного на сырой земле, кострища.
 -Копать где? — спросил Семён, разминая шею.
 -Рано, — отрезал Архип. - Жди знак, он его сам даст.
Жадность была первой головой. Когда солнце село, Семён вдруг зарычал утробным рёвом, упал на колени и начал ногтями разгребать прелую хвою. Ему чудилось, что прямо под дерном звенят червонцы. Братья оттащили его силой, он тут же обмяк на их руках, с губ стала срываться пена смешанная  с кровью, а пальцы Семёна остались согнутыми, словно птичьи когти.

Второй закат принес туман. Плотный, белый, он лег на мох сплошным одеялом. Видно было только на три шага. Страх стал второй головой. Косой Митроха внезапно побелел до синевы, ткнул пальцем в пустоту и забормотал:
 - Господи! Спаси и сохрани...Идут… деда идёт… И другие все. Стоят! Неужели вы их не видите?
В тумане действительно кто-то стоял - темные силуэты без лиц. Спиридон вскинул ружье, пальнул на звук собственного сердцебиения. Заряд дроби выбил щепу из ствола того самого Лохматого вяза. Силуэты не шелохнулись, но туман после выстрела стал пахнуть гарью, паленым волосом и протухшей кровью.

Третий закат окрасил топь в цвет старой ржавчины. Кровь стала третьей головой. Барин споткнулся о корень и пропорол щеку. Капля сорвалась с подбородка, упала на мох и не впиталась - она осталась лежать тяжелой ртутной бусиной. Земля вокруг нее шипела.
 - Хватит морочить! — рявкнул Андрей Матвеевич, поднимая револьвер. - Где золото, сволочь?
И тут Архип улыбнулся. Улыбка сделала его лицо старым, как древесная труха.
- Третья кровь уже пролилась, Евгений Львович, — тихо пробасил он. — Только не моя. Вы же купца Кирюхина приказали в овраге прикопать перед тем, как сюда нанимать? Его это капля. Земля её помнит. Она всё помнит.
Барин вздрогнул, бледнея, но промолчал. Револьвер в его руке дрогнул.

Четвертый закат. Правда стала четвертой головой.
Небо очистилось, вызвездило так, что каждая игла на соснах отбрасывала тень. Тишина стала абсолютной.
Спиридон посмотрел на Архипа, потом на барина. Взял топор.
- А ведь ты нас сюда мертвецам на ужин привел, — прохрипел он. — Никакого клада нет. Продал нашу долю, старый черт?
- Есть, - спокойно ответил Архип. - Но делить его на пятерых нельзя. Наговор древний. Делится только на четыре доли. Одна лишняя.
Он перевел взгляд на младшего, Митроху. Тот всё понял первым. Икнул, попятился, оскальзываясь на мокрой коряге. Четвертая правда заключалась в том, что один из них должен стать землей, раствориться в ней, словно его и не было, и тогда остальные уйдут богатыми. Без пятого тела заговор не разомкнется.
Братья двинулись на Митроху синхронно, как единый механизм. Семён молча схватил парня за горло, Спиридон занес кол. Это была страшная, молчаливая крестьянская работа.

 - Стойте! — крикнул барин, выпуская пули в воздух. - Я археолог! За убийство меня повесят!
 - А кто докажет? - обернулся к нему Архип. - Топь всех примет. Бросай железо своё. Бери лопату.

Пятый закат застал их у ямы.
Митроху затянуло в торф по пояс - братья помогли, утрамбовали ногами. Земля приняла свою жертву охотно, сыто булькнув. Теперь нужно было отдать пятую голову - ту, что «землю держать». Ту, что скрепит договор.
Архип взял тяжелый осиновый кол, который только что заострил своим топором и подошел к краю свежевырытого раскопа, где уже блеснуло тусклым золотом оклад древней иконы, приставил острие к своей груди.
 -Ну? - кивнул он остальным. - Толкайте. Мне самому несподручно.

Семён и Спиридон переглянулись. Убить брата - это одно, а вот убивать отца или свидетеля-барина сейчас казалось опасным - мало ли как ляжет проклятие. Но и перечить отцовскому слову не могли, они уперлись руками в спину Архипа и толкнули. Старик рухнул вниз, прямо на сусальное сияние клада, щедро заливая его кровью.

Яма начала сужаться сама по себе. Черный торф пополз с краев, залепляя рот Архипу, смыкаясь над его седой головой. Золото исчезало под землей вместе с ним.

 - Забирай свой ящик и пошли, — бросил Спиридон барину. Голос его звучал глухо, будто уши заложило ватой.
Андрей Матвеевич смотрел на сомкнувшуюся могилу. Он победил. Он получил сокровище. Он спустился в яму, поддел ломом край тяжелого сундука. Дерево рассыпалось в прах, обнажив гору монет, крестов и камней.

Они шли обратно всю ночь. Барин нес два тяжелых холщовых мешка. Братья шли впереди, расчищая путь. Ни один из них не произнес ни слова.

Когда первые лучи солнца тронули верхушки деревьев и впереди показалась твердая дорога, Спиридон остановился. Обернулся. Посмотрел на Андрея Матвеевича пустыми глазами, перехватил топорище поудобнее. Семён сделал то же самое с другой стороны.
 - А как же уговор? — прошептал барин, нашаривая в кармане бесполезный револьвер. Мешки с золотом тянули его к земле свинцовой тяжестью.
 - Уговор мы выполнили, - сказал Семён. - Пять голов положили. Три твои, две наши. Клад заговорен на пять голов, мил человек. А ты думал, свои считать будем?
Топоры взлетели и опустились одновременно.

Тяжелые мешки плюхнулись в дорожную пыль. Солнце поднялось выше, осветив золото. Оно было холодным, прекрасным и абсолютно мертвым. Ровно пять шагов отделяли его от ближайшего ельника, чьи корни уже медленно, любопытно потянулись к добыче.