Ветер не смеётся над тобой

В горном тибетском монастыре молодого послушника Ниму считали способным каллиграфом. Его рука была точна, а иероглифы, в которых скрывалась вековая мудрость, ложились на ткань чисто и ровно. 

Когда в монастырь пришла весть о том, что обитель посетит сам оракул Тибета, чтобы подтвердить чистоту здешних практик, ни у кого не было сомнений, кто будет переписывать священную Сутру Сердца на длинный шёлковый свиток – дар для высокого гостя.

Узнав о послушании, Нима побледнел. В его голове зазвучали голоса: «А если я не справлюсь, а если вкрадется досадная ошибка?» И чем громче они становились, тем сильнее пальцы охватывала дрожь.

Чтобы справиться с волнением, он решил писать в самом дальнем углу монастырского сада, где никто не мог бы ему помешать. Он разложил свиток на большом камне, служившем подобием стола. Но стоило обмакнуть кисть в чернила, как поднялся ветер. Высокие стебли бамбука, раскачиваясь в потоках воздуха, зашумели.

Этот сухой, резкий шелест листьев больно отозвался в душе молодого монаха. Он напоминал Ниме, как много лет назад также шушукалась и посмеивалась над его неуклюжестью толпа мальчишек в его родной деревне. В памяти снова зазвучали те самые голоса: «Посмотрите на него… Сейчас он всё испортит… Куда ему…»

Нима второпях собрал свои вещи и побежал в келью. Там он плотно закрыл дверь и занавесил окна тканью. Воцарилась тишина. Нима старательно разравнял полотно. Но, взявшись за кисть, он заметил, что по свитку мечутся длинные тени бамбуковых листьев.

Безмолвные серые силуэты были похожи на осуждающие пальцы людей, готовых подчеркнуть любой изъян. Каждое мимолётное движение тени казалось немым упрёком: «Не так... Можно было и лучше».

В отчаянии Нима бросился на колени и начал громко читать мантры: «Ом мани падме хум, ом мани падме хум…»   

Его голос срывался, и в тишине монастыря он звучал не как медитация, но как мольба о помощи.

Дверь кельи тихо скрипнула. Нима вздрогнул и замолчал, глядя на стоявшего в проёме настоятеля. Его лицо было спокойным, а глаза наполнены мудростью сострадания.

Испорченные свитки, лежащая на полу сломанная кисть говорили сами за себя. Прятаться больше не было смысла. Нима, задыхаясь от подступающих слёз, выкрикнул то, чего боялся больше всего: 

— Учитель, простите меня или изгоните, но я не могу…  Ветер смеётся надо мной, а тени подталкивают под руку…

Настоятель положил руку на дрожащее плечо Нимы и тихо сказал:
— Я только что был в саду, слушал ветер… Но я не слышал смеха. У него без тебя много забот: он несёт прохладу крестьянам в поле, гонит дождевые тучи к иссохшим садам и крутит жернова на мельнице. Скажи мне, есть ли ветру хоть какое-то дело до твоего свитка?

—  Нет, пробормотал Нима.

— А тени, в которых ты увидел врагов, — это просто игра света. Не они причина твоего страха. Но признав его, ты сделал первый шаг. Я скажу, чтобы тебе принесли новый шёлк…

И уже почти выйдя из кельи Настоятель обернулся и тихо добавил:

—Тень облаков не ранит скалу. Блики луны не делают воду серебряной. Песни дождя … Кто их слушает, Нима?