Игорёк

Это единственная вещь, которую я выставляю как на Стихире, так и на Прозе.ру.
Почему?
Это проза. Но стихи и песни Игоря есть на Стихире.
Сразу после внезапной, неожиданной для всех смерти Игоря Панькова 28 февраля 2012 года многие написали о нем. Меня тоже попросили сделать это. Я не смог.
Почти через два года я «созрел». Писал ему живому.
Книга его так и не вышла.
Простите, больше не скажу.


                ИГОРЁК

      Игорёк, Игорёк...
      Как ты всех обхитрил, даже меня. Да, я понимаю, что не жульничал, не скрывал ничего, но вот так вышло – будто обхитрил. Ладно, будем считать шуткой судьбы.
      Обычно мы по инету вообще не переписываемся, а по телефону достаточно спросить, мол, как жизнь, как дела, то да сё надо сделать, приезжай туда-то. А сейчас случай выдался к тебе обратиться в эпистолярном жанре, да без ограничений по объему и по времени. Или почти так.
      Времени, как всегда, не хватает. Вертимся, аки белки в колесе, в поисках хлеба насущного – за нами ведь дети. И как только что-то для души написать успеваем, ума не приложу.
      А помнишь, как мы познакомились? В Кисловодске фестиваль проходил, меня с Таней Санкиной в жюри позвали. Отсудили. Саша Елдышев повел всех своих то ли в художественный салон, то ли в мастерскую. Там ты: взгляд сурьезный, волосы ёршиком. Посиделки. Песни по кругу – как без этого. Я спел «Голубя», а ты спрашиваешь строго: «Чье это?» Я скромно отвечаю, что мое. И тут ты ко мне обниматься: «Все, Валерка, теперь я тебя люблю!..» Поначалу я был ошарашен, сам-то привык быть сдержанным. Потом понял, что это твоя натура: при чуть-чуть выпитии раскрываешься нараспашку и о любви, и ненависти, уважении и презрении говоришь прямо в лицо.
      А на каком-то собрании литераторов Кисловодска (и гостей города) мне пришлось тебя даже выводить на улицу и читать лекцию о дипломатичности, ибо ты опять в бой понесся – в бой с бездарщиной и графоманством. Уж что-что, а правду ты всегда говоришь без сожалений. Но ты расстроился все равно. Может, я неправ, что тебя остановил. Извини.
      Знаю, не любишь ты, когда в калашный ряд всякие черти лезут. Ну тебе-то что до этого? Пусть N фигню несуразную пишет. Пусть издает. Пусть расхваливают кукушки петуха. За русскую литературу обидно? Сколько раз тебе говорил: русская литература и не таких переживала, и новых пережует. Время все расставит по полочкам. А понты, награды и литературные премии от всяких Союзов – это ведь не признание людское... Ты и раньше говорил, что больше не будешь на них внимания обращать... Ну, окей, верю.
      Какие-то твои песни я сразу полюбил, к другим шел постепенно. Когда я узнал, что ты гитару в руки по-серьезному взял только в 2000-м, и стихи по большому счету только тогда начал писать, просто обалдел. Ведь до твоего уровня другому всю жизнь идти – не дотопать. Значит, Тот Самый, сверху который, тебя отметил. Жизнь, разумеется, к тебе не только ликом светлым поворачивалась. Но только другие и тяжельше нашего переживали, а сказать об этом так не сумели. Значит, ты поэт. Не, с большой буквы Поэт. Это я тебе говорю.
      Что? Не все это понимают? Конечно, не все. Большинство вообще к поэзии строго параллельно. Огромная толпа на шансоне невысокого пошиба сидит. Другие вообще в тумане. Солнце всем греет, но не все о нем хоть что-то знают. Точно. Пошли они куда подальше. Не будем обращать на таких внимания.
      А как ты шубертовскую Ave Maria пел под полуночной луной в чужом дворе, помнишь? Ага, вышла соседка и сделала тебе ну очень строгое замечание в матерном выражении. А ты ей – ошибся, мол, с кем не бывает! Зато нам теперь есть что вспомнить.
      Мы с тобой все по творчеству да по творчеству: вот это хорошая вещь, вот этот молодец, а вот это лажа... О детях с любовью, но немного. О работе вообще вскользь. О журналистике у нас мнение общее: литературное ремесло, важное, интересное, но все же ремесло. Конечно, работа с людьми. Тоже творчество. Но ты в рамках темы, в рамках задания, в рамках жанра. Короче, в важной для общества, интересной для себя, но все-таки в клетке. А творчество в клетке, пусть даже социально значимое, носит какой-то ущербный характер. Песни, стихи (а ты еще и прозу классную пишешь) – совсем другое дело. Там говоришь о том, о чем думаешь, о чем сердце болит. Там ты свободен, свободен абсолютно.
      А посиделки в санатории помнишь, которые превратились в наш смешанный концерт? Всего несколько человек, но эти несколько человек были на одной волне, слушали так, будто были вместе с нами. А фестиваль в Буденновске, где мы жюрили? Еще пытались каждому автору растолковать, что конкретно у него не так, над чем еще поработать... А Петаккорд? Да, от последнего впечатления мрачноватые. Там народ приехал себя показывать и завоевывать призы плюс авторитет, а внимали единицы... Ну, да леший с ним, с Петаккордом, сколько людей, столько мнений.
      Многих твои песни трогают до физической боли, до слез. Как ты умеешь простыми словами вызвать такие глубокие чувства? На этот вопрос ты всегда улыбаешься и пожимаешь плечами.
      И в памяти множество картинок всплывает.
      На одной ты деликатен так, как может быть деликатен только настощий Большой Человек (не говорю «интеллигент», нынче это слово какое-то рискованное). Случайно увидел то, чего видеть не должен был, отвернулся и ни полусловом, ни полунамеком потом не обмолвился.
      На другой ты споришь о любви, пытаешься доказать, что у любви не должно быть никаких ограничений, что ее никогда и никак нельзя осуждать – у нас ведь многие уверенно с патриархально-матримониальных позиций судят тех, кто осмелился любить «не по правилам». Кажись, их ханжами называют. Они и Анну Каренину заклеймят, и от Ромео с Джульеттой камень на камне не оставят.
      На третьей ты говоришь о смерти – как врач и как поэт. Как врач ты понимаешь бренность и безысходность для тела. Как поэт ты летаешь и знаешь, что душе предела нет...
      При встрече с другом ты улыбаешься такой лучезарной улыбкой, что радость твоя почти зримо разливается вокруг.
      Еще ты бываешь философски-ироничен (это при обсуждении некоторых «произведений»), внимательно-серьезен (на своей работе и на работе в жюри), тяжело озабочен (увы, наши извечные материальные проблемы), открыто нежен (это любовь – к детям и не только)...
      Разные картинки. Ведь ты сам разный. Не всем ты приходишься по вкусу (это их проблемы), но близкие и друзья тебя любят очень. На всех картинках.

      ...Знаю, не ответишь. Да я, в общем-то, и не задаю вопросов, вспоминаю только, хочу, чтобы и ты вспомнил.
      Когда мне сказали, что ты ушел на небо (я так своей внучке объясняю свое будущее отсутствие), был шок. Много-много дней я пребывал в отчаянном недоумении: «Как? Как?..» Со временем улеглось чуть-чуть. «Обхитрил» – конечно, шутка, ты юмор понимаешь лучше остальных. Разумеется, ты этого не хотел. Ты ведь ценишь и понимаешь жизнь поболе, чем другие (поэты вообще больше понимают и ценят). Ты вовсе не хотел причинить боль ни мне, ни другим.
      Так получилось. Так вышло. Мы, на земле которые, так говорим, когда не знаем, что сказать. Наверное, пришло время. А жаль. Нам, оставшимся здесь, безумно жаль. Нам больно оттого, что тебя нет здесь, с нами. Но, может быть, там действительно лучше. Ты это уже знаешь, а мы нет. Хочется верить.
      Как часто люди не замечали не то что тебя, даже присутствие твое. Многим это казалось обыденным и – прости, они не доросли – неинтересным. Сейчас все взвились. Вспомнили, что потеряли. Им же свойственно осознавать, только когда теряют. Я не думал, что потеряю тебя, но при каждой встрече был рядом и старался слушать и слышать, и делиться и делить.
      Меня попросили написать о тебе. Отказался. Не могу. Не хочу писать о тебе – лучше тебе напишу. Так проще, так мы разговаривали. И сейчас вот говорим.
      Теперь о том, что произошло за это время.
      Познакомился с твоей дочкой. Отличная девочка, как ты и описывал. Редкая. Добрая и умная. Можешь гордиться.
      Света Горбачёва тоже ушла на небо. Ну, вы там видитесь.
      Внуки растут, и твои, и мои.
      Стихи и песни пишутся со скрипом. Видно, такой период. И он пройдет.
      За тебя пью и буду, пока здоровье позволит (конечно, без перегибов).
      Грецкие орехи в нонешнем 2013-м очень хорошо уродились.
      Хотим книгу издать твою, и прозу, и стихи, и песни. Еще (не смейся, так полагается) воспоминания. Думаю, получится. Очень надеюсь.
      Политико-экономическая обстановка без изменений. Финансово жить становится труднее, жить поэтому становится веселей.
      Солнце, дожди, снег, ветер. Травка по сезонам зеленеет. Всё как обычно. Всё своим чередом. Значит, нормально. Так что не беспокойся.
      Блин! Сегодня 30 декабря. Забыл тебя с Новым Годом поздравить. Вот и поздравляю. Всем, кто после тебя, здоровья и удачи. Чтобы ты радовался.
И все-таки больно.
      Не смогу теперь попросить тебя спеть «Дорогу», «Бабье лето». И «Безумную любовь». Записи есть. Это хорошо, конечно, но все-таки совсем не то.
      Жаль.
      Ладно. Закругляюсь.
      До скорого.

      P.S. I Love You. У Битлов песня такая есть. Ты всегда с уважением относился к моему увлечению The Beatles. Оказывается, они писали не только музыку.
      Постскриптум (чуть переиначенный). Мы любим тебя.

      2013.12.30