ДОМ

Улице  Ульянова  от  Рюрикова  до  наших  дней  -  неизменной  участнице  и  вдохновительнице  изданий   «Памятных  записок  старых  нижегородцев».

Нижний  Новгород,  улица  Ульянова,  дом  № 52.  Этому  дому  сто  лет.  Ещё  сохранился    дубовый  паркет,  невысокая  парадная  лестница,  освещаемая некогда    прямоугольным  окном-фонарём,  уместившимся  между  косяком  дубовой  входной двери    и  потолком,  отчего  дневной  свет неизменно заливал  квадратуру просторного  зала,  куда  выходили  двери  восточной   и  западной    анфилады  комнат.   Дом  был  построен  в  стиле  итальянской  виллы,  со  всех  сторон окруженный   парком,  ограждённым  каменной  оградой с  деревянным  дрекольем,  разделяющем  башенки  ограды.    К  ограде  примыкали  въездные  ворота и входная  калитка,  вмонтированная  в  каменную  арку. Прямо  от  ворот  начиналась  асфальтированная   полоса,  ведущая  в  глубь  двора к  сараям  и гаражу,  напоминавшему  небольшой  ангар,  куда  загонялся  иногда  грузовик  или  ещё  какой-либо «драндулет».  Ангар  с  одной  стороны  вплотную  примыкал  к  сараям,  а  с  другой  -  к  флигелю,  где  обитала  семья  Бурмистренкова,  автоводителя  по  профессии,  в  те  времена  довольно  редкой.  У  Бурмистренкова  было  два  сына.  Старшего  звали  Алькой  (соседи  говорили,  что  Альку,  родившегося  задолго  до  войны,  нарекли  Адольфом,  но  быть тёзкой  ненавистного  Гитлера не  хотелось  никому,  поэтому  имя  было  изменено  в  пользу  Альки,  т.е.  Александра).  Альку  я  помню  очень  смутно,  он  с  нами  не  играл,  он  вращался  в  кругу  более  взрослых  ребят. В  нашей   компании  был  младший  Валерка,  настырный  задиристый  мальчишка,  важно  въезжающий  в  наши  игры  на   сколоченном  из  деревяшек  самокате  на    гремящих   подшипниках.  Самокат,  как  и  велосипед,  был  несбыточной  мечтой  многих  из  нас -  детворы  военной  поры.  Наши  интеллектуальные  отцы,  погрязшие  в  словарях,  справочниках,  научных  трудах,  лекциях  и  диссертациях,  не  умели  сколачивать  самокаты  и  добывать  к  ним  колёсики  на  подшипниках. Зато  Валерка,  несмотря  на  своё  малолетство (он  был  младше  меня),  высоко  задирал  нос  и  хвалился:
      - Да  мне  отец  ещё  подшипники  достанет! -  и,  ловко  отталкиваясь  босой  ногой,  делал  невероятные  виражи  на  асфальтовой  дорожке.
  Ещё  у  Валерки  в  кармане  потрепанных  штанов  водился хорошо  выструганный  чижик.  Если   его  ловко  подцепить  фанерной  дощечкой  (лапты,  конечно,  ни  у  кого  не  было),  он  мог  залететь  далеко  и  спрятаться  среди  картофельной  ботвы наших  огородов.
  Наши  детские  ристалища  проходили  чаще  всего  на  «заднем»  дворе.  В  дровяной  трухе  возле   пустующих  летом   сараев  водились  необыкновенной  красоты   и  размеров    жуки  с  мохнатыми  лапами   и  щупальцами. Их  панцири  напоминали  доспехи    средневековых  рыцарей.  Мы  их  ловили  и  загоняли  в  спичечные  коробки,  любуясь  время  от  времени  своими  трофеями.  В  летние  месяцы  военных  лет  мало  кто  выезжал  на  дачу.  Родители  работали  без  выходных  и  отпусков. Наш  двор, с  выломанными  на  дрова калиткой,  воротами  и  дрекольем,  перекопанный   на  огороды, был  для  нас   вместилищем  всех  чудес  и  красот родной  природы.  Мы  ловили  бабочек,  подбирали  после  грозы  полуживых  птенцов,  мы  подкармливали  вечно  голодных  кошек   (сохранивших,  несмотря  ни  на  что,  свою  популяцию в  эпоху  революций  и  войн),  мы   умели  любоваться  самым  жалким  цветочком,  пробившимся  сквозь  трещинку  в  асфальте,  удовлетворяя  тем  самым   свой  эстетический  голод,  тоску  по  гармонии,  красоте,  по  мироустройству,  наконец.  Со  всех  сторон  нас  окружали   остатки  былой  роскоши, архитектура  домов усадебного  типа,  превращённых  в  коммунальные  муравейники   с  чадом  керогазов,  примусов  и  керосинок,  с  оцинкованные  тазами  и  прочими  атрибутами  «разворошённого  бурей  быта».  Ощущение  было  такое,  что  мы  ступаем  по  осколкам  какой-то  невероятной  красоты.  Однажды  по  весне  под  окнами  цокольного  этажа (там в  полуподвальчике  помещалась  какая-то  кафедра  медицинского  института) из-под  земли стали  пробиваться   стрельчатые  листья  с  белыми  полосками.
-  Что эта за трава?  - спросили  мы  кого-то  из  проходящих  мимо  соседей.
- Царская,-  небрежно  был  сброшен  ответ. - Здесь  газон  когда-то   был.  Цветы  росли…
 Углубившись  в  раскопки,  мы  обнаружили  осколок  матового  стекла  необычайной  формы. Видимо,  это  был  кусок  плафона.   Вот  он, осколок  от  царской  лампы, решили  мы.
          Я,  конечно,  не  предполагала  тогда,  что  подлинная  царская  грамота  1907  года о  присвоении  моему  прадеду  Николаю  Абрамовичу  Рудакову  звание  почётного  гражданина  Нижнего  Новгорода  преспокойно  висит  в  нашей  квартире  в  большой  комнате,  называвшейся  у  нас  столовой  (одновременно  и  кабинетом ),  над  пианино  на  гвозде,  вбитом  в  дощатую  перегородку, отделяющей  столовую  от  спальни.  Только  эта  грамота,  красиво  обрамленная,  была  хитро  замаскирована   выцветающей  репродукцией картины    малоизвестного  немецкого  художника  Боденгаузера,  изобразившего  красивую  полнотелую  женщину в  пеньюаре  с  упитанным  младенцем  на  руках.  Мать  и  дитя  просто  лучились  от  счастья.  Длинные  свободно  разметавшиеся  чёрные  волосы  матери тепло  контрастировали  с  белизной  полупрозрачного  ночного  наряда  и обнажённым  младенцем,  дрыгающим  ножками.  Эта  картина,  вызывавшая  неизменный восторг  у  наших  нечастых  гостей,    удивительным  образом  гармонизировала  хаотическое  нагромождение  разнородной  мебели  самого  неожиданного  происхождения.  В  центре  столовой,  большой  угловой  комнаты,  освещённой  тремя  большими  окнами  (венецианского  стекла,  приобретающего  иногда  под  лучами  солнца  радужные  отблески),  два  из  которых  выходили  на  юг,  а  боковое  окно  -  на  восток,  стоял  огромный  стол  на толстых  колоннообразных  ножках.  Отец  им  страшно  дорожил -  ведь  стол  был  вывезен  из  какого-то  монастырского  подворья,  как  и  прекрасный  шкаф  красного  дерева,  высотой  своей  доходивший  почти  до  потолка .  Шкаф  состоял  из  двух  частей:  в  верхней части  за массивными  стеклянными  дверцами   на  полках  стояли огромные  фолианты  книг  по  ботанике  не  только  на  русском,  но  и  на  английском,  французском,  немецком  языках  и  соответствующие  словари,  включая  латинский,  поскольку  названия  растений,  как  мне  объяснили  ещё  в  детстве,   всегда  пишутся  по-латыни.  В  некоторых  фолиантах    были  цветные  рисунки  с  изображением  строения  цветка,  которые  мне  очень  нравились.
    В  нижней  части  хранились   инструменты:  клещи,  молотки,  отвёртки и  огромные  садовые  ножницы,  которые   мне  очень  нравились  своими  внушительными  клешнями,  впрочем   давно   отупевшими.  Этот  инструментарий  относился  к  эпохе  «до  моего  рождения»,  когда  отец  участвовал  в  различных  ботанических  экспедициях  и  собирал  гербарии,  оснащая  учебным  материалом  кафедру  ботаники  сельскохозяйственного  института,  которой  он  заведовал.  Шкаф  выглядел  настолько  важно,  что  к  нему  можно  было  обращаться  по-чеховски:  «Дорогой  многоуважаемый  шкаф»!  Шкаф  этот  также    был  вывезен  из  какого-то  монастырского  подворья  и  вообще мог  даже  в  своё  время  находиться  в  покоях  архиерея.
В   двадцатых  годах,  когда  разграбление  церквей  достигло  апогея,  а  население  за  годы  голода  и  разрухи  успело  пустить  на  дрова  всю  мало-мальски  пригодную  для  этого  мебелишку (вспомните  дневниковую  запись  Блока  о  том,  как  он,  замерзая, сжёг  конторку    Менделеева),   монументальная  мебель  из  епархиального  хозяйства   растаскивалась  со  страшной  силой.  Каким  образом  она  досталась  моему  отцу,  я  не  знаю,  но  он  любил  при  случае  подчеркнуть  её  происхождение.  Письменный  стол  учёного - своего  рода  токарный  или  фрезерный  станок,  без  которого  производство   замерзает.  Письменный  стол  отца,  расположенный  возле  восточного  окна,  из  которого  открывался  вид  на  двор  адриановского  дома  с  водонапорной  колонкой  вдали  и  старой  липой  вблизи,  представлял  собой внушительное  сооружение.  Столешница,  обитая  зеленым  заляпанным  чернилами  сукном,  опиралась  на  две  тумбы  с  выдвижными  ящиками,  где  хранились  документы,  бумажник,  кошельки , фотографии  отцовского  прошлого  (поездка  на  Соловки,  на  Урал),  записная  книжка   и  зачётка  студента естественного  отделения   физико-математического  факультета  Московского  университета  1918  года    (выгнанный  с  волчьим  билетом из  Подольской  учительской  семинарии  за  участие  в  студенческих  революционных  волнениях,  он  двенадцать  лет  жил  в  Москве,  давая  частные  уроки  и   числясь  вольнослушателем  народного  университета  Шанявского,  где  читали  лекции   крупные   учёные  того  времени:   Зелинский,  Тимирязев,  Ферсман  и  др.  В  этот  же  период  слушателем  университетских  курсов  по  гуманитарии  был  С.Есенин. Весной  1918  года он  сдал  экстерном  на  аттестат   зрелости  и  был  принят  в  МГУ  сразу  на  третий  курс.  Он  был  в  первом  красном  наборе,  так как до  революции   поступление  в  университет  ограничивалось  сословным  цензом,  т.е.  надо  было  иметь  дворянское  происхождение  или  духовное -  прим.  М.Н.).  Однако  страшный  голод  и  холод,  поразивший  первопрестольную,  выдавил  моего  отца  в  Нижний  Новгород  к  родителям  и  сёстрам,  которых  подкармливал  будущий  начальник  СЛОНа,    служивший   тогда  в   инспекции   Водонадзора  (читайте  моё  стихотворение  «Родному  городу»,  сб.  «Подмосковный  апрель»),  но  главным,  конечно,  было то,  что  в  Нижнем  Новгороде  открылся  университет,  на  агрономический  факультет  которого  отец  и  перевёлся. Позднее  он  стал  работать  там  в  области  генетики,  достиг  научных  успехов,  но  вовремя  открывшийся   сельскохозяйственный  институт  спас  его  от «лженауки»,  так  как  генетика  там  не  преподавалась,  но  зато  туда «взяли»  мою  мать,  так  как  внучке  Почётного  потомственного  гражданина  Нижнего  Новгорода    был  закрыт   доступ   в  другие  вузы  (а  вообще-то  она  хотела   стать  писательницей!).
    Нетрудно   себе  вообразить,  какие   вихри минувших  страстей, невзгод, испытаний,  поворотов  судьбы,  злоключений,  падений  и взлётов  клубились  в  нашей  в общем-то  очень  тихой,  благопристойной  квартире,  где  мой  отец,  давно  перешагнувший  сорокалетний  возраст,  но  хорошо  сохранивший  крепость  тела  и  бодрость  духа,  и  молодая, в  чём-то  ещё  наивная  мать,    благоустраивали  свою семейную  гавань,  создавая  свою  особую   глубоко  интимную,  независимую  ни  от  каких  внешний  воздействий  обстановку.
   Кроме  монолитной  монастырской  мебели   в  квартире  нашей  была  турецкая  оттоманка, кресло,  пуфы,  тоже  турецкого  происхождения,  обитые  ковровой  материей  с  традиционным  восточным  орнаментом. Всё  это  было  куплено  в  1907 году  на  Нижегородской  ярмарке,  когда  бабушка  с  дедушкой,  сыграв  свадьбу  в ресторане  гостиницы  «Европейская»  (См . описание  этого  заведения  в романе  Мельникова-Печерского  «На  горах»), занялись  обустройством своего  семейного  гнёздышка.  Впрочем,  вскоре  они  переехали  на  более  сытные  хлеба  в  Оренбург,  где  мебель  продолжала  служить  на  славу.  Мирный, по-русски   добропорядочный  и  комфортабельный  быт  в  Оренбурге  был  нарушен  революцией  и  ужасами гражданской  войны,  которыми   моя  восьмилетняя  на тот момент мать  насытилась   вдоволь  и  не  могла  забыть их до  конца  дней.  Но  во  всех  этих  передрягах  прочнее  всего  оказалась  мебель.  Она  выдержала  все  переезды и   честно  служила  нам  в  доме  на  Ульяновской    улице и  даже  пережила   вселение   в  новую  квартиру     на     Арзамасское   шоссе  (ныне  проспект  Гагарина)  летом  1958  года.  Там  старый  дедовский  диван  уместился  в  родительской  спальне,  а  моя  годовалая  дочь  ещё  успела  поиграть   ободранными    кисточками  турецкого  пуфа.
             Всё  же  остальное    в    нашем  доме  казалось  эфемерным,  как  те  бабочки  и  стрекозы,  которые  порхали  над  нашими  огородами,  игнорируя  наши  жалкие  попытки  поймать   их  ладонью,  так  как  никаких  сачков  и  в  помине  не  было.  Ещё  предметом  нашего  восхищения,  обожания  и  любования  был  пион,  который  был  кем-то  когда-то  посажен  на угловом  газоне  заднего  двора  в  тени  старой  липы  и   высокой  кирпичной  стены,  отделяющий  двор  от  литейного  завода, занимавшего  обширную  территорию. Заводская  проходная   была  на  Провиантской  улице .
  Этот  заводик  иногда  окуривал   нас   издержками  литейного  производства - густым  сиреневым  дымом,  от  которого   плотно  закрывали  окна  и  двери.  Детей  загоняли  со  двора  в  комнаты  и   выпускали  только  тогда,  когда    воздух  очищался.  Зато   на  заднем  дворе в  тени  каменной  стены,  к  которой  примыкал  треугольный  газон  происходили   вещи совершенно  изумительные.
 Каждый  год  в  июне на  маленькой  полузатоптанной  клумбе  пион  выбрасывал  на  стрельчатом  стебле   кудрявый  розовый  цветок,  похожий  на     голову  болонки.  Странно,  что  этот  пион  никто  не  срывал,  несмотря  на  то,  что  вокруг  немедленно  прикарманивалось  всё,  что  плохо  лежало.  Видимо  рука  не  поднималась  посягнуть    на  эту    красоту,  царящую   над мерзостью  запустения  разорённой  усадьбы.
Мом  родители  вселились  в  этот дом   году  в  1935.  Несколько  раньше  в  квартире  №1  поселилась  семья  Гапоновых со  своим  старшим  сыном  Андреем (ныне  академик,  Герой  Соцтруда).  Их  младший  сын  Сергей  родился  чуть  позже  меня, и  в  детские  годы  он  был  неизменным  участником  наших  забав. Виктор  Иванович  Гапонов  -  доцент  ГГУ,  физик,  математик.  Помню  его  высоким  черноволосым,  погруженным    в  какие-то  раздумья  (вероятно,  научные),  не  обращавшего  ни  малейшего  внимание  на  нашу  возню  и  беготню. Его  жена   Мария  Тихоновна   Грехова   (мать Андрея  и  Сергея) под  стать   мужу   была  учёной  дамой,  вокруг  которой  группировались  известные  в  те  времена  физики  и  математики:  Г.С.  Горелик, А.Г.  Майер,  А.А.Андронов (академик)  Их  семья  занимала  самую  большую  квартиру    из   четырех  комнат.  Правда, все  эти  комнаты  выходили  окнами  на  запад, и  солнца  в  них  было  мало,  так как  окна  упирались  в  высокую  кирпичную  стену,  ограждавшую  наш  двор  от  Литейного  завода.  Самой  солнечной  комнатой  была  угловая  с  большим  итальянским  окном.  Эта  была  детская. Мебели  в  ней  почти  не  было,  за  исключением  кровати  и  стола,  поэтому простора  для  игры  было  всегда  предостаточно.  За  детской  была  маленькая  комната  старшего  Андрея,  который  к  тому  времени  уже  был  старшеклассником  или  студентом и,  конечно,  с  нами  не  общался.  В  большой  комнате,  посреди  которой  стоял  стол,  а  вдоль  стен  книжные  шкафы,  происходили    сборища  прославленных  физиков,  которых  благодаря  Сергею  мы  знали  пофамильно.  Скоро  стало  очевидным,  что  главной  вдохновительницей  этих  таинственных  сборищ  является   Мария  Тихоновна  Грехова,  доктор   физико-математических  наук,  профессор.  Мы  уже,  конечно,  разбирались  в  научных  степенях  и  званиях  и  понимали,  что  профессор  выше  доцента!    И  вдруг  среди  примелькавшихся  лиц  Горелика,  Андронова  и  Мейера  появился  на  нашем  крыльце  некий   молодой  красавец  с  иссиня  черным  крылом  волос,  прикрывавшим  высокий   бледный лоб.  Его  нервные  губы  слегка    изгибались  в  улыбке,  когда  он  что-то  быстро  говорил  Марии  Тихоновне.
- Гинзбург,-  небрежно  бросил  Сергей.
Виталий  Львович  Гинзбург,  будущий  лауреат  Нобелевской  премии,  был  приглашён  читать  лекции  на   радиофизический  факультет  университета,  только  что  открытый  благодаря  стараниям  Марии  Тихоновны,   как   единственный  факультет  в  СССР.  Студенты  радиофака  получали  повышенную  стипендию,  не  взирая  на  тройки, и  пользовались   отсрочкой    от  армии.   На  этот  факультет  и  поступил  Андрей  Гапонов  сразу  после  окончания  десятилетки.  Теперь-то  мне  кажется,  что  Мария  Тихоновна  пеклась  не  только  о  развитии  новой  отрасли  в  науке - радиофизике,  но  также  и  своём  сыне,  которому  стукнул  призывный  возраст,  а    бог  войны   требовал  новых  жертвоприношений. Вскоре  наш  дом  потрясла  одна  трагическая  история,  героем  которой  стал  Андрей  Гапонов.    Его  одноклассник  Тринклер  влюбился  в  девушку,  которая  предпочла  Андрея.  Тринклер  в  попытке  самоубийства  бросился под  поезд,  но  неудачно:  жизни  он  не  лишился,  а ноги  потерял.  Позже  он  стал  биологом,  защитил  диссертацию  и  по  каким-то  делам  заезжал  на  инвалидной  машине  к  моему  отцу.  У  него  были  голубые  красивые  глаза,  обожжённые  внутренним  страданием.  Мне  он  очень  нравился,  и   было  его  жаль,  тем  более,  что  жена  Андрея,  частенько  мелькавшая   возле  нашего  дома,  на  мой  взгляд, особой  красотой  не  блистала.  В  её  внешности  было  что-то  холодное  и  беспристрастное.
К  тому  времени  Мария  Тихоновна   Грехова   стала  директором  ГИФТИ  (Горьковский  исследовательский  физико-технический  институт),  расположившийся  в  самом  начале   улицы  Ульянова,  почти  впритык  к  знаменитому  домику  Карамзина,  где, скрываясь  от   Наполеона,  великий  историк,  как  известно,  писал  историю  российского  государства,  от    Рюрика  и  до  Бориса  Годунова.  Смерть   историка  остановила  работу  над   периодом  Смутного  времени ,  в которое   он  невольно  погружался ,  разглядывая  Нижегородский  Кремль  из   маленьких  окошечек  невзрачного  на  вид  домика.  В  Нижнем  Новгороде  тогда  нашли  приют    и  другие  москвичи.
   «Питомцы  волжских  берегов,  примите  нас  под  свой  покров, - велеречиво обратился  тогда  к  нижегородцам  Василий  Львович  Пушкин,  дядя  великого  поэта.- Мы  дети  матушки  Москвы».
  Тогда  же  зародилось  у  меня  стихотворение  «Карамзин  в  Нижнем  Новгороде»,  которое  много  позже  вошло  в  мой  поэтический  сборник  «Полнолуние»  (М.  Сов.пис.  1984):
         Старинный  герб  на  шпиле  красной  башни.
         Олений  рог  луною  озарён.
        И  этот  бой,  как  прежде,  рукопашен.
        И  каждый  сам  себя  не  узнаёт.
        Москва  в  дыму… Кутузов  стар  и  страшен
         (Уж  доживёт  ли  он  до  февравля),
        А  ты ,  как  прежде,  пишешь  день  вчерашний
        И  поселился  около  кремля.
       Сбежавший  от  пожара  и  француза,
       Едва  до  смерти  сам  не  угорел,
       Ещё  никем  не  спрошен  и  не  узнан,
       Ещё  свести  знакомства  не  сумел,
       Ещё  той  самой  дивной  тайной  мучась,
       Перо  в  руке  изящной  теребя,
       Великой  смуты  тягостную  участь,
       Как  схиму,  принимаешь  на  себя.
       Спокоен  ум.  Порукой  день  вчерашний.
       Ты  видишь  бой  во  сне  и  наяву,
       И  на  листе  воинственно  пожарском
      Решаешь  огнестрельную  главу.
Так  постепенно  создавался  мой  нижегородский  цикл:  «Бунин  в  Нижнем  Новгороде», «Прощание  с   Кизеветтером»,  «Братья  Веснины» и др.
     Вспомнилось: уже  заканчивая  университет  в  50-х  годах,  я  осваивала  в  одном  из  кабинетов  ГИФТИ  систему  машинного  перевода,  которым  тогда  увлекалась.  И  хотя  мы  уже  к  тому  времени  переехали  в  новостройку   на  Арзамасском   шоссе,  всё  равно,  что-то   тёплое  и  родное  аукнулось  в коридорах   ГИФТИ,  внутри  которого  я  была  впервые.
Этот  институт  мне  памятен  тем,  что  там восстанавливались  перегоревшие  электролампочки,  так  как  новые  лампочки  в  годы  войны  и позже  составляли  немыслимый  дефицит.  А  ещё  там был  какой-то  стеклодув,  который  снабжал  нас удивительными  стеклянными  фигурками,  которыми  мы  украшали  наши  бедные  ёлки.  Вот  была  радость,  ведь  красивых  стеклянных  шаров   и  прочих блестящих  украшений  тогда,  конечно,  не  выпускали.
      Однажды  в  наших  руках   оказалось  неведомое  сокровище  желтоватого  оттенка ,  отливающее  блеском  шёлковой  нити.  Это  был  кокон   дубового  шелкопряда, принесённый  кем-то   с  опытной  биостанции  на  Щёлковском  хуторе,  где    генетик    Сергей  Сергеевич  Четвериков  (ныне прославленный  и  увековеченный  на  барельефе, что  укреплён на  фасаде  биологического  корпуса  университета)  задумал  снабдить  армию  парашютным  шёлком  советского  производства.  Кажется, из  этой  затеи  ничего  не  вышло,  но  память   о  чудесных  дарах  природы,  управляемой  человеком  в  самых  лучших  и  благородных  целях,  осталась  у  меня  навсегда.
     Помню,  что   великий  генетик  иногда  по  какой-то  причине  заходил  к  нам,  к  моему  отцу.  Он  мне  запомнился   в  тёмном  костюме  (тройке),  с  галстуком  бабочкой  и тёмной  шляпе,  из-под  полей  которой,  словно  глаза  орла  или  коршуна, светились  стёкла  выпуклых  очков,  да  и  в  лице  его  чудилось  что-то  птичье:  остроугольная  бородка, вздёрнутая  голова,  нос,  чем-то  напоминающий   клюв  птицы.  После  печально  известной  сессии  ВАСХНИЛ   1948  года,  когда  была  объявлена  охота  на  генетиков,  приравненных  к  врагам  народа,   Четвериков,  изгнанный  из  университета  и  оставленный  без  средств  существования  (жил   на  средства  брата),  иногда  появлялся  на  откосе  (в  летние  вечера  вся  нижегородская  научная  элита  выходила  полюбоваться  закатом,  прогуливаясь    по  излюбленному  маршруту  от  Александровского  сада  до  памятника  Чкалова)  в  том  же  неизменном  тёмном  костюме  и  в  шляпе,  низко  надвинутой  на  лоб.  Прогуливался,  как  правило,  в  гордом  одиночестве,  сухо  отвечая   на  редкие  приветствия  знакомых.  Вероятно,  общаться  с  ним  боялись. Генетиков  тогда  не  только  отлучали  от  «кормушки»,  но  арестовывали    и   отправляли  в  зоны  по  этапу, как  это  произошло,  например,  со  знаменитым  генетиком  Владимиром  Павловичем   Эфроимсоном,  отбывавшим  срок  на  рудниках  и  шахтах  Джезказгана.  Эфроимсон   был  знаком  с  Четвериковым.  Оба  ценили  друг  друга,  общались  на  научной  ниве,  и  хотя  слушать  лекции  Четверикова    Эфроимсону  не  довелось,  но  Владимир  Павлович  считал  себя если  не  учеником  Четверикова,  то  его последователем,  справедливо  считая,  что  такие  гении,  как  Четвериков,  рождаются  раз  в  сто  лет.  Законы  естественного  отбора,  По  Эфроимсону,  наплодили    мерзавцев-следователей,  а  от них  народилась  номенклатура.  Так  что  даже  в  работе  репрессивной  машины  учёные  видели  подтверждение  своей  правоты.  Как  известно  «лжеучёным- генетикам»  был  противопоставлен   «истинный  марксист-ленинец»  академик  Трофим  Денисович  Лысенко.  Все  курсы  школьного  естествознания,  начиная  от  ботаники (5  класс)  и  кончая  основами  дарвинизма (9  класс),  были  наполнены  восхвалением теории  Лысенко  и  критикой «завравшихся вредоносных  генетиков».  Мои  родители,  конечно,  всё  это  прекрасно  понимали,  и,  приходя  из  института,  не  стеснялись в  своих  ехидных  откровениях  и  мнениях  насчёт  Лысенко.  Не  питая  особого  интереса  ни  к  одному  из  этих  предметов  и  в своих  ответах  у  доски  чаще  всего  не  поднимаясь  выше  тройки,  я  однажды  разрисовала  портрет  Лысенко  в  учебнике   так   забавно,  что  вызвала  гомерический  смех  отца,  случайно  заглянувшего  в  мои  книги.  Осуждения  моему  озорству,  конечно,  не  последовало.  Весной  1954  года  я  оканчивала  школу  №1  г.Горького,  как  вдруг от  родителей  узнаю  о  том,  что  в  город  приезжает  Лысенко  и  будет  выступать  в большом  зале  Дома  Советов. У  родителей  были  пригласительные  билеты,  они  небрежно  швырнули  их  на  стол  и сказали,  что они не  пойдут.   Движимая  необычным  любопытством, я   взяла  билет  и  отправилась  на  выступление  Лысенко.
   Дом  Советов  в  Нижегородском  Кремле,  построенный  в  стиле  конструктивизма,  был  возведён  на  месте  взорванного  Преображенского  собора,  в  подклете  которого   находилась  гробница  Козьмы  Минина.  Мои  родители  помнили,  как   уничтожали  этот  древний  храм,  мрачно  иронизируя  по  этому  поводу,  что  кости  Козьмы  Захарьича  полетели  под  откос вместе  с  камнями при  взрыве,  хотя  сейчас  известно,  что  гробница  Минина   нашла  пристанище  во  дворе  дома  Рукавишникова,  известного  как  краеведческий  музей.  И  только  позже,  когда  Архангельский  собор  из  какого-то  склада  превратился,  наконец-то, в экскурсионный  объект,  там   обрела  покой  многострадальная  гробница  спасителя  отечества,  чей  подвиг  превращён  ныне  в  государственный  праздник.
      Большой  зал,  в  виде  амфитеатра,    был  хорошо  мне  знаком  по  школьным  пионерским  сборам.  Сюда  примерно  раз  в  год, чаще  поздней  осенью  (перед  празднованием  очередной годовщины  октябрьской  революции)  под  бой  барабанов  и  пение  горна  пионерская  дружина  школы  №1  пересекала  площадь  Минина  и  через  арку  в  стене  входила  в  Кремль,  устремляясь  к  Дому  Советов  на  ежегодное  сборище.   Мы  занимали  в  амфитеатре  места,  строго  расписанные  по  классам,  и  в  течение  всего   дня  предавались  расслабленному  созерцанию  происходящего  на  сцене,  куда  худенькая  низкорослая  девочка  с  тощими,  как  мышиные  хвосты,  косичками  под  барабанный  бой  и  песнь  горна  вносила  знамя  дружины,  отдавала  салют,  а  потом  принимала  рапорты  от  всех  председательниц  совета  отрядов  (школа  была  женская),  после  чего  старательно, нудно  и  долго  читала  доклад  о  славных  делах  пионерии  школы  №1.  Доклад,  разумеется,  почти  никто  не  слушал,  используя  редкую  возможность  оторваться   от  нудных  уроков с  нотациями  истеричных  учительниц,  замученных унылой  личной  жизнью  и  нами, и  предаться  своим  размышлениям  на  фоне  волжских  просторов,  открывавшихся  из  огромных  окон,  опоясывающих  зал.  Меня  всякий  раз  изумляла  загадочность  пионерской  иерархии.  Почему  эта  тщедушная  низкорослая  девочка  на  тонких,  почти  птичьих   ножках  должна  нести  на  плече не  по  её  силам  тяжёлое  древко  знамени,  а  потом  с  кафедры,  где  её  почти  и  не   видно,  нудно  читать  официальный  доклад.  Ведь  есть  рослые  и  красивые  девочки,  может  быть  даже  более  активно  проявляющие  себя  в  пионерской  дружине,  чем  эта  крошка.  Уже позже  всё  разъяснилось. Эта  невзрачная  девочка  была  дочерью секретаря  Сталина  Чаадаева,  и, хотя  отец  с  матерью  давно  разошлись,  родственная  принадлежность  к  высшей  партийной  иерархии  делало  её  положение  в  школе  исключительным.  В  эти  размышления  и  воспоминания  о  ещё  недавних   событиях  школьной  жизни  поверг  меня  доклад  Лысенко.
   Вопреки  ожиданиям,  народу  в  зале  было  мало.  Я  привычно  заняла  знакомое  с  пионерского  возраста  удобное  место  в  центре  амфитеатра,  откуда  был  наилучший  обзор.
     Внешне  Лысенко   ничем  не  отличался  от  фотографии   в  школьном  учебнике:  остроносое худощавое  лицо,  даже  несколько  измождённое  (вероятно  в  борьбе  с  генетиками).  Косой  зачёс  тёмных  прямых  волос,  делающих  его  чуть  похожим  на  портретное  изображение  Гитлера.  Говорил  он  тихим  как  бы  сдавленным  голосом  что-то  о  ветвистой  пшенице.  Но  пшеница  меня  мало  интересовала.  Меня  интересовала  магия  академика,  втёршегося  в  доверие  Сталина  и  недрогнувшей  рукой  расправившегося  со  светилами  науки.  Но  Сталин  уже  год  как  умер. Берия  расстрелян.  У  рычагов  власти  стояли  Хрущёв,  Булганин  и  Маленков. Удержится  ли  Лысенко?  Об  этом  вслух  рассуждали  мои  родители.  Мне  было  17  лет,  и  меня  будоражило  развитие  исторических  событий.
   Вскоре  на  одном  из  весенних  школьных  балов  (в  преддверии  выпускного)  меня  то  и  дело  приглашал  танцевать   сероглазый   светловолосый   юноша.  Мой  успех  был  тут  же  оценен  моими  одноклассницами,  которые  тут  же  нашептали,  что  юношу  зовут  Валерий  Сойфер,  что  он  необычайно  талантлив,  что  выращенный  им какой- то  плод (не  то  тыквы,  не  то  брюквы) уже  выставлен  на  сельскохозяйственной  выставке   и  вообще… Как  в  наше  время  бы  сказали,  что    это   супер-мальчик!  Через  некоторое  время  в  один  из  светлых  тёплых  майских  вечеров  он  в  компании  школьных  подруг  побывал  у  меня.  Родителей  дома  не  было. Мы  устроили  маленькую  вечеринку. Сойфер  молчаливо  разглядывал  отцовскую  библиотеку.  Серые  холодноватые  глаза  таили  какую-то  глубокую  думу.  После  окончания  8-й  мужской  школы  он  уехал  в  Москву  и  поступил  в Тимирязевскую   сельскохозяйственную  академию,  заодно  закончил  физмат  МГУ  и  сейчас  живёт  в  США,  получив  мировую  известность  как  выдающийся  генетик.    Где  мне  было   догадаться  в  тот  томительно  прекрасный    весенний    вечер,  что  светловолосый  юноша,  сидящий  на  краешке  дедовского  дивана  и  большими  серыми  глазами  пожиравший    корешки  учёных  книг,  стоявших  впритык   на  полках большого  застеклённого  отцовского  шкафа,   уже  стал  учеником  Четверикова,  живущего  с  ним  по  соседству,  в  доме  №5  по  улице  Минина.  Коротая   одинокие   стариковские  денёчки  в  просторном    скверике  перед  домом,  отверженный,  избегаемый  трусливыми  коллегами  великий  учёный   делился  своими  знаниями, раздумьями  и  открытиями  с  пытливым  юношей   и  даже  переписывался  с  ним,  когда  тот   стал  московским  студентом.  Уже  в  наше  постсоветское  время   свою  переписку  с   Четвериковым  Сойфер  опубликовал  в   периодике,  вызвав  во  мне  не  только  ностальгические  чувства,  но  и  прояснив  кое-что  в    причинах  событий  того  времени, домашние  разговоры    о  которых  застревали  в  моих  ушах.  Волей  неволей.   
- Скоро  из  Москвы  в  Горький  переедет  профессор  Максимович.  Его  приглашает  биофак  университета,  чтобы  заткнуть  брешь,  образовавшуюся   после   расправы  над  генетиками, -  сообщил  отец  матери,  как  обычно,  в  обеденный  час,  когда  за  столом,  заботливо  сервированным  хлебосольной  бабушкой,  шёл  обмен  последними  новостями. 
-  Чем  же  он  занимается?  -  поинтересовалась  мать,  имея  в  виду  направление  его  научной  деятельности.
- Картофелем  по  методу  Лысенко,  да  ещё  лохом,-  кратко  ответил  отец,  доедая  свою  любимую  телячью  отбивную.
С  детских  лет,  вращаясь  в  кругу  ботаников, я   неплохо  разбиралась  в  названиях  растений,  кустарников  и  деревьев.    Растение   под  названием  «лох»  мне  было  не  знакомо,  тем  более  в  его  нынешнем  блатном  значении   Я  тут  же поинтересовалась,  что  это  за  растение.
-  Кустарник  с  пахучими  цветами  и   серебристыми  листьями,  похож  на  маслиничное  дерево.  Растёт  на  юге,  в  Крыму, -  пояснил  отец.
  Вскоре  в  нашем  доме  появился  Максимович,  высокий,  плечистый,  упитанный. Чувствовалось  белорусское  происхождение.  В  светлых  от  природы  прямых  волосах  почти  не  ощущалась  седина.  Маленькие  словно   поросячьи  глазки  на  по-лошадиному  вытянутом  лице  смотрели осторожно  и  недоверчиво.  В  тяжёлой  поступи  его  было  что-то  нарочито  мужицкое,  будто  он  ступал  по  стерне.  Говорил  медленно  обтекаемыми  фразами,  иногда  ссылался  на  Трофима  Денисовича  как  на  высший  авторитет,  словом  лысенковец.  На  лохе  и  картофеле  он,  видимо,  неплохо  заработал,  потому  что  обзавёлся  зимней  дачей  в  Малаховке,  что  по  соседству  с  Удельной,  так  хорошо нам  знакомой. В  Горьком  ему  была  обещана  квартира,  так  как  он  намеревался  переехать  вместе  с  женой  и  младшей  дочерью,  которая,  как  и я, заканчивала  десятый  класс  и  собиралась  учиться  на  биофаке  университета.  На  Ульяновской  улице, в  самом  её  начале, возле  пединститута   достраивался  дом  как  раз  на  месте  снесённой  Тихоновской  церкви  (улица  до  революции  носила  название  Тихоновской,  а  после  революции  стала  называться  в  честь  Ильи  Николаевича  Ульянова,  занимавшего   со  своей  семьёй  служебную  квартиру  при  нижегородской  мужской  гимназии,  в  здании  которой  в  советское  время  был  открыт  педагогический  институт  имени  И.Н. Ульянова.  К  слову  сказать,  нижегородские  краеведы  давным  давно  вычислили,  что  великий  вождь  мирового  пролетариата  был  зачат  именно  в  этой  квартире,  а  переезд  в  Симбирск,  где  Володя  Ульянов  и  родился,  случился  под  осень  1869  года).
   Дочь  нового  профессора,  моя  ровесница, похожая  внешне  на  отца  и отмеченная  налётом   вульгарного  фрондёрства  (сказывалось  влияние  знаменитой  малаховской  шпаны,  среди  которой  она  росла), очень  скоро  вошла  в  компанию  моих  одноклассниц  и  даже  отбила  у  них  жениха,  на  которого  многие  нижегородские  девушки  имели  виды.  Раздосадованные,  они  прозвали  её  «калошей»,  но  это не  помешало  ей  успешно  устроить  своё  собственное  семейное  гнёздышко  в  новой  родительской  квартире.  Очень  скоро  новоиспечённый  супруг  на  вопрос,  где  он  живёт,  однозначно  отвечал: «В  Москве!»,  имея  в  виду  малаховскую   дачу.  Биофак  она,  впрочем,  не  окончила,  зато  окончила   нижегородскую    консерваторию и  стала  концертмейстером,  если  верить  нижегородским  афишам  70 – 80  годов  прошлого  века.  А  лох  я  всё-таки  отыскала  среди  крымской  растительности.
       Первый  раз  я  увидела  Крым  двенадцатилетней  девочкой  и  не  без  помощи  друга  моего  отца  профессора  Сергея   Сергеевича   Станкова.  С  его  благородным  обликом  связаны  смутные  воспоминания  моего  довоенного  детства,  когда  в  нашей  квартире    изредка  появлялся   деликатный,  мягкий   человек  с  лёгкой  ускользающей  улыбкой.   С  моим  отцом  его  связывала  общая  научно-педагогическая  работа  в  двадцатых  годах на  биофаке  университета.  В  отличие  от  отца  он ещё  до  революции  успел окончить естественное отделение  физико-математического  факультета  Московского  университета  по  специальности  ботаника  с  дипломом  первой  степени  и  стать  сотрудником  знаменитого  Никитского  сада.  Фамилия  Станков  быстро  уместилась  в  моём  детском  сознании  с  именами  вождей  революции  таких,  как  Ленин  и  Сталин,  очевидно  по созвучию!  И  до  сих  пор  фамилия  его  для  меня  звучит как далёкая  музыка  детства,  как  впрочем  и  Четверикова.  Теперь-то  я  понимаю,  что  мне  выпало  большое  счастье  вращаться  в  кругу  настоящих  русских  учёных,  для  которых  наука  не  была  инструментом  карьеры,  а  делом  чести,  совести  и  духовного  подвига.
   И  в  самом  деле,  кто  бы  мог  ожидать,  что  этот  предельно  деликатный  человек  с  мягким  негромким  голосом,  с   безупречно  изящными  манерами   поднимет  свой  голос  в  защиту  генетиков  против  Лысенко  и  где?  В  самой  главной  газете  страны  - «Правде»   в  марте  1954  года!  Этот  номер  «Правды»  долго  лежал  на  отцовском  письменном  столе,  его  читали  и  обсуждали  аспиранты,  молодые  деятельные  люди,  с  которыми  мне   к  тому  времени  уже  было  интересно  общаться.  Один  из  них  был  Виктор  Сарибекович  Бадалян,  выходец  из  Армении,  уроженец   неведомого   селения  на  берегу  реки  Аракс,  что  на советско-турецкой  границе. Поначалу  он  довольно  плохо  говорил  по-русски,  но  быстро  выучился,  поскольку  обучать   его  начали  все  окружающие  с  необычайным  рвением.  Особенно  взялась  за  это  другая  отцовская  аспирантка  Женя  Двинских,  исключительно  старательная  и  упорная  во  всём,  за  что  бы  она  ни  бралась.  В  деревне,  где  она  росла  в  годы  войны,  она  прошла   закалку  и  голодом  и  холодом,  своего  рода  университет  выживания,  поэтому  учёба  в  аспирантуре  казалась  ей,  вероятно,  нескончаемым  праздником,  давно  ею  заслуженным.  К  тому  же  она  успела  до  этого  вступить  в  партию,  что  открывало  перед  нею  кое-какие  возможности  карьерного  роста.  Девушкам  её  поколения  изначально  не  повезло.  Их  потенциальных  женихов  повыбила  война,  но  каждая  из   них  втайне,  конечно,  надеялась  на   счастливую  встречу  со  своим  суженым.  Этим  суженым  и  оказался  не  менее  упорный,  чем Женя,  Виктор  Бадалян.   Она  не  только  выучила  его  грамотно  говорить  по-русски,  но  и помогала  писать  диссертацию.  Он  это  сразу  оценил.  Таких самоотверженных  девушек  он,  видимо,  в  своих  аулах  не  встречал,  а  было  в  ней  что-то  северное  русское:  светлые  густые  волосы,  заплетенные  в  косы  и  уложенные  короной  на  голове,  нежная  кожа,  летом  от  загара  приобретавшая  красноватый  оттенок,  большие  серые  глаза,  немного  скорбные,  будто  она  вбирала  в  себя  печаль  всего  мира,  мягкий  дружелюбный  голос.  Виктору  очень  понравилось  её  имя,  которое  он  произносил  с  твёрдым Н  и получалась  врастяжку: Ж_Е_Н_А,  что  мне  казалось  очень  забавным.  Летом  вместе  с  ним  она  совершила,  вероятно,  первое  в  своей  жизни    дальнее  путешествие  на  поезде  в  Ереван,  куда  дорога  по  тем  временам занимала  несколько  дней.  Потом  он  свозил  её  в  свой  аул,  показал  родителям,  уже  весьма  пожилым.  Они  приняли  будущую  невестку  как  родную,  несмотря  на  то,  что  по-русски  они   говорили   плохо.  Но  это  не  беда:  Женя почему-то  сразу  стала  понимать  по-армянски  и  взаимоотношения   наладились.  Через  год,  защитив  диссертацию,  они  уехали  работать  в  Армению,  откуда  периодически  приходили праздничные  поздравительные  открытки,  подписанные  крупным  старательным  почерком  Жени.  В  начале  60-х  годов  я  побывала  у  них  в  гостях,  совершив  вместе  со  своим  тогдашним  спутником  кругосветку:  сначала  на  теплоходе  мы  добрались  до  Астрахани,  потом  пересели  на морской лайнер  «Киргизстан»  и  через  Баку  поездом доехали  до  Еревана.  Тогда  я  впервые  осуществила   свою  заветную  мечту -  побывать  в  краях,  воспетых  Луговским,  который прочно  занял  главное  место  в  пантеоне  моих  поэтических  кумиров .
    В  Ереван  поезд  пришёл вечером.  В  густеющих  сумерках  мы  сразу  узнали  трогательно  хрупкую  Женю  и  плотного  невысокого  Виктора.  Их  лица  излучали радость,  в  искренности  которой,  конечно,  не  было  никакого  сомнения.  Впереди  нас  ждали  увлекательные  экскурсии,  путешествия  и  знакомство  с  родителями  Виктора  в  том  самом  загадочном  Артике,  о  котором  я  столько  наслышалась  рассказов  в  нашей  квартире  в  доме  на  улице  Ульянова.
 В  начале  50-х  годов  научная  интеллигенция  города  как  бы  спешила  наверстать  упущенное за  голодные  и  холодные  годы,  когда  люди  почти  не  общались  друг  с  другом,  не  жили,  а  выживали,  каждый  сам  по  себе,  как  мог. Но  вот  наступил  период  относительного  благоденствия,  друзья  моего  отца  повадились  в  наш  дом,  а  мы  к  ним.  Вернулся  обычай  отмечать  семейные  праздники  сообща,  встречаться  после  увлекательных  путешествий,  рассказывая  друг  другу  о  путях-дорогах,  показывая  фотографии  экзотических  мест.  Супруга  профессора-физиолога  Н.П.Синицына, известная  в  те  годы  певица  В.В.Викторова,  получила  возможность    участвовать  в  морском  круизе  вдоль  берегов  Европы  на  теплоходе  «Победа».
Это  была  редкая  удача,  так  как  даже  за  свои  немалые  деньги  поездка   за  границу тогда светила  не  всем,  а  только  избранным  Надо  было  пройти  соответствующий  отбор  по  партийной  линии.  Моим  родителям  такое  счастье  не  светило,  как  и  самому  Синицыну.  Но  вот  она  вернулась  и  вскоре  появилась  у  нас  в  гостях с  незабываемыми  рассказами  о  поездке  и  демонстрацией  чёрно-белых  фотографий.  Одна  фотография   с  видом  какого-то  итальянского  городка  до  сих  пор  хранится  у  меня.
  Частым  гостем  в  нашем  доме  был  в  ту  пору  Михаил  Иванович  Волский,  профессор  Института  Водного  транспорта,  крупный  специалист  по  сопромату,  гроза  студентов.  Высокий,  сухопарый,  с  круглой  лысеющей  головой,  а  главное  с  неподражаемым  костромским  говорком  и неповторимой  речью,  изобилующей  всевозможными  пословицами  и  поговорками.  Меня,  девочку,  его  говор  поначалу  смешил.  Повзрослев,  я  прониклась  к  нему  уважением.  Это  был  настоящий  русский  человек-самородок,  для  которого  бескорыстное  служение  науке  было  высшим  смыслом  жизни.  Он   блестяще  разбирался  в  истории,  а  потом  увлёкся  вопросами    биологии,  в  частности  проблемой  усвоения  организмом  азота,  что  тогда  было открытием.  Для  исследований он  построил  на  свои  средства  лабораторию  (в районе  Чёрного  пруда).    Также на  свои  сбережения  издал  книгу «Усвоение  азота…»  и  подарил  моей  матери  с  автографом  в  знак  благодарности  моим  родителям  за  моральную  поддержку  в  его  борьбе  с  научным  консерватизмом.  Несколько  лет  назад  я  передала  эту  книгу  в  библиотеку  Политехнического  музея  как  раритет  той  эпохи,  свидетельницей  которой  была.  Волский  жил  неподалёку  в  доме  на  углу   улиц  Трудовой  и  Лядова  (сейчас  Большая  Печёрская)  в  одном  доме  с  другим  профессором  П.И.Виноградовым,  отцом   Татьяны,  известной  сейчас  как   мудрой  хранительницы  нижегородской  старины.  С  Таней,  помнится,  я  дружила  летом  1946  года,  когда  мы  с  родителями  отдыхали  в Зимёнках.  Виноградов  бывал  у  нас,  когда  я  уже  училась  в  университете.  Его  почему-то  интересовали  мои  поэтические  увлечения.  Вероятно,  потому,  что  в  молодости  он  любил  бывать  на  поэтических  вечерах  и  гордился,  что  видел  Хлебникова,  о  котором   я,  к  сожалению,  тогда  почти  не  имела  понятия,  так  как  он  не  вписывался   в  систему  социалистического  реализма,  которым  нам  тогда  дурили  головы,  изуверски  лишая   образцов  подлинной  литературы  и  поэзии.  Хлебникова  я  освоила  значительно  позже, но  до  сих  пор  мне  кажется,  что  интерес  к   Председателю  Земшара  (так  величал  себя  Хлебников)  заронил  тогда  в  моё  сознание  Виноградов.
Среди  моих  друзей  того  периода  оказался  лекционный  ассистент  моего  отца Анатолий  Александрович  Жарких,  родом  из  Великого  Устюга.  Типичный  северянин, светловолосый,  худосочный,    очень  подвижный  и  никогда  не  унывающий.  Будучи 1927  года  рождения,   он  не  успел  повоевать  на  фронтах  Великой  Отечественной, зато  прошёл  хорошую  школу на  речном  флоте,  знал  фарватер  Сухоны  и  Северной Двины,  выходил  в  Белое  море.  Он  был  мастер  поддерживать  разговор  на  любую интеллектуальную  тему,  неплохо  знал  литературу  и  частенько  составлял  мне компанию  в  театр,  на  концерт,  на  молодёжный   вечер.  Он  стал  своим  и  среди моих  студенческих  подруг.  Позже  он  защитил  диссертацию  и  уехал  работать  на Дальний  Восток,
кажется,  в  Благовещенск,  где  получил  первую  в  своей  жизни комнату,  чему  был  несказанно  рад,  поскольку  с  юности  мыкался  по  съёмным  углам.  Потом  следы  его  затерялись.  Я  до  сих  пор  с  удовольствием  вспоминаю  наши  встречи,  разговоры,  невинные  развлечения,  вроде  полуночных  катаний  на  лодке  по  реке  Пьяне,  в  районе  станции  Смагино,   в  угодьях    прославленного  некогда  дворянского  рода  Бутурлиных,  где  находилось  учебное  хозяйство  сельскохозяйственного  института.  Туда  командировались  мои  родители  читать  лекции  и  вести  практические  занятия  по  ботанике.  К  родителям  я  частенько  наведывалась  в  компании  того же   Анатолия  Александровича,  который   также  участвовал  в  учебном  процессе  как  начинающий  преподаватель.
   Учхоз  размещался  на  территории  заброшенной  усадьбы ,  некогда  принадлежавшей  потомкам  Бутурлина,  оказавшего услугу  русскому  царю  в  замирении   пограничья  с  татарами.     Краеведам     памятна   битва  нижегородцев  с  татарами  на  реке  Пьяне,  позже  опоэтизированной  Юрием  Адриановым    в  стихотворении  «Броды»,  которые  в  60-е годы  он  часто  читал  на  наших  совместных  выступлениях  в  клубах  и  дворцах  города.  Известно,  что  родовое  гнездо  поэта  находилось  в  соседнем  доме № 54  по улице  Ульянова. Там  прошло  его  младенчество,  и  там   он  часто  появлялся в  детстве  и  юности,  участвуя  в  наших  играх  и  забавах.  Позднее я  встретилась  с  ним  в  коридорах  историко-филологического  факультета  университета,  куда  я  поступила  года  на  три  раньше,  чем  он. Об  этом  я  подробно  написала  в  своём  мемуарном  очерке   «Мальчик,  играющий  в  мяч»,  опубликованном в  книге  «Юрий  Адрианов  в  воспоминаниях» (2006 г.).
  Именно  река   Пьяна  положила  начало  нашей  романтической  дружбе,  которая  безоблачно  продолжалась  несколько  лет,  вплоть  до  переезда  его  на  Дальний  Восток.  Учхозу    принадлежала  маленькая  лодочная  станция,  чтобы  студенты  могли  добираться  до  противоположного  берега,  где  в  лугах  паслись  коровы  и благоухали  такие  травы,  которые  нынче наверняка  занесены  в  Красную  книгу.  В  лугах моя  мать  проводила  практические  занятия  по  ботанике.  А  светлыми  летними  вечерами  лодки  оккупировались  студентами.  Девушки  пели  песни,  звучащие  на  всю  округу,  плели  венки,  загадывая  желание,  кидали  их  в  воду. К  этой  армаде  присоединялась  и я  с  Анатолием,  игриво  беседуя на  всякие  возвышенные  темы.  К  выспренным  романтическим  диалогам  располагала дивная  летняя  ночь,  луна,  отражённая  в  воде, и сладостный   аромат  луговых  трав.   И  сейчас,  разглядывая  идиллические  картины  любимого  мною  художника  серебряного  века  Борисова-Мусатова,  я  вспоминаю   угодья  учхоза  на  реке  Пьяне,  в  заводях  которой росли  кувшинки,  называемые  Гумилёвым  «нюнифарами»,  о  чём  я  узнала  много  позднее.
Конечно, лодочные прогулки  по  Пьяне  ни  в  какое  сравнение  не  шли с  плаваньем  по  Волге.  Лодка  была  вожделенной  мечтой  моего  соседа  и  друга  детства  Бориса  Скрябина.  Ещё  в  туманном  довоенном  детстве  запомнилась  нам  лодка,  догнивающая  во  дворе  нашего  дома  №52.  Во  время  войны  она,  конечно,  пошла   на   растопку  прожорливой  печки. Лодка  для  волгаря  всё  равно  что  верблюд  для  бедуина, корзинка  для  грибника  и  ружьё  для   таёжного     охотника.  Названия  пароходов,  бороздящих  воды  родной  реки, мы  знали  наизусть  и  часто  играли  в  угадывание  наименований.  Буксиряк,  тянущий  баржи  или  плоты,  дебаркадер,  створы,  бакены  были  настолько  привычными  в  нашем  лексиконе,  что  даже  до  сих  пор  меня  удивляет  собеседник,  не  понимающий  значения  этих  слов,  хотя  и  Волга  с  тех  пор  изменилась,  и  приметы  судоходства  стали  другими,  да  и  вообще: великая  русская  река   обмелела,  а  судов  поубавилось,  и  поездка  по  Волге перестала  быть  способом  передвижения,  а  стала  видом  элитарного  отдыха.
  Как  только  послевоенная  жизнь  наладилась,   в  наш  дом  вползло  пианино,  сначала  для  моего  обучения,  несколько  позже  для  Бориса  Скрябина,  моего  друга  детства.  Это  были  трофейные  инструменты,  вывезенные  из  поверженной  Германии  вместе  с  другими  предметами  роскоши.  Видимо,  музыкальные  инструменты  стоили  относительно  недорого,  потому  что  почти  все  девочки  нашего  класса  брали  уроки  музыки   частным  образом,  а  наиболее  одарённые  учились  в  музыкальной  школе,  но  не  помню,  чтобы  кто-нибудь  из  нас  стал  музыкантом.  Зато  в  операх  и  балетах  мы  разбирались  прекрасно.  В  течение  зимних  и  весенних  каникул  в  Театре  оперы  и  балета  давались  дневные  спектакли  для  школьников.  Билеты  были  вполне  доступны  по  цене,  и  мы   почти  ежедневно,  погружаясь  в  обитые  красным  бархатом  кресла,  качались  на  волнах  музыки  и  упивались  любимыми  ариями.
  Поначалу  меня  отдали  в  ученицы  к  одной  весьма  почтенной  даме,  жившей   во  дворе  дома  №36  по  улице  Ульянова,  что  напротив  дома,  где некогда   жил  Борис  Садовской,  поэт, открытый  заново  уже  в  наше  время.  Тогда,  конечно,   я об  этом  не  знала.  Моя  учительница  была  одной  из   знаменитых  в  те  годы  музыкальных  педагогов  сестёр  Тропинских,   как   мне  говорили,  прошедших  школу  ещё  у   Василия  Юльевича  Виллуана,   крупного  музыкального   деятеля   в Нижнем  Новгороде  (умер  в  1922  году).  В  основанных  им  музыкальных  классах  в  конце  девятнадцатого  века  брала  уроки    воспитанница  Института   благородных  девиц  Вера  Ивановна  Исакович,   поступившая  потом  в   Московскую  консерваторию  и  ставшая  первой  женой    композитора  Скрябина.  Эти  подробности  мне  стали  известны  только  сейчас,  когда  в  силу   стечения  обстоятельств  я  была  привлечена  к  празднованию  140-летия  со  дня  рождения  композитора  А.Н. Скрябина  и  поневоле  занялась  его   биографией.
   Тропинская  (забыла   её   имя  и  отчество)  принимала  меня  в  грязноватой    комнате,  полутёмной  от  хаотически  нагромождённых  в  ней  в  старинных  вещей.   В  центре  этого  странного  жилища,  естественно,  был  рояль,  на  котором  я  играла  бесконечные  гаммы,  сидя  на  вертящейся  круглой  табуреточке,  которая  мне  очень  нравилась  в  отличие  от  всего,  что  меня  окружало.  Конечно,  эти  руины прошлого,  вероятно,   когда-то   комфортабельного  и  изящного  быта,  у  меня  вызывали  тоску  и  отвращение. Но  в  послевоенные  годы  так примерно  и  выглядели  квартиры  старых  нижегородцев,  переживших  уплотнение  и  войну.  Тропинская  не  была  исключением. Убедившись  вскоре  в  моей  музыкальной  бесперспективности,  Тропинская  сдала  меня  молодой  красивой  студентке  консерватории  Маргарите  Ивановне  Самойловой,  бесконечно  влюблённой  в  музыку  и  фортепиано.  Она  научила  меня  разбираться  в  музыке,  слушать  классику  и  читать  книжки  про  композиторов.  Она  жила  вместе  с  матерью  в  маленькой  чердачной  комнатёнке  в  доме  на  улице  Лядова  (теперь  Большая  Печёрская).  Потом  на    этом  доме,  украшенном  восстановленной  деревянной  резьбой, появилась  мемориальная  доска  о  том,  что в  этом  доме  Ленин  встречался  с  нижегородскими  марксистами.  Но  тогда  этот  перенаселённый  дом  напоминал  клоповник,  провонявший  керосинками,  керогазами,  едва  освещённый  изнутри  маленькими  пыльными  лампочками  «Ильича».  Зато  комнатёнка,  где  жила  моя  милая  учительница,  была  на  редкость   чистенькой,  опрятной,  с  белыми   крахмальными  занавесками  на  маленьких  окнах,  с  вышитыми  салфеточками   на  этажерке  и  на  пианино.  У  входной  двери  между  шкафом  и  стеной  был  образован  закуток,  где  стояло  лежбище  вроде  топчана,  покрытого   какой-то  цветной   материей.  Вскоре  моя  учительница  вышла  замуж  за  студента-трубача, и  этот  топчан  стал  их брачным  ложем.  В  убожестве  послевоенного  быта  теперь  мне  видится  нечто  аскетическое, стоическое  и  героическое,  возвышающее  дух  до  неземных  пределов!  Музыка  была  нашем  счастьем,  жизнь  композиторов - примером  для  подражании,  а  чистота  искусства - сокровищем.
  В  семидесятые  годы,  уже  живя  в  Красногорске  и  соответственно  обременённая  немалым  житейским  опытом,  я  мысленно  вернулась  в  те  далёкие  годы  и опоэтизировала   их  в   каком-то  новом  трагическом  ключе:
            Забор  литейного  завода
           Нас  отделял  от  небосвода,
          И  яблоня  в  тени  стены
          Была  осколком  от  войны…
          Моя  учительница  нот
          Сидит  на  выцветшем  диване.
          День  обессоченный    ползёт,
          И  пахнет кислыми  дровами.
           Она  подстрижена,  седа,
        Она  напудрена,  румяна,
       А  комната  её  страшна,
       Как  городок  в  руинах.  Прямо
       Передо  мной  рояль  стоит.
        Он  весь  как  будто  бы  изранен.
        Послевоенный  скудный  быт -
         Он -  как  душа  нематериален…
         Зачем,  скучая  и  томясь,
         Твержу  я  этот  лист  Шопена,
          Что  муж  под  Вязьмою  завяз,
          Так  и  не  выбрался  из  плена…
          Затем,  что  в  зимушку-зиму
          Всё  тленно,  лишь  оно  не  тленно –
          Сырое  чёрное  полено,-
           Я  эту  музыку  пойму
           Лет  через  двадцать,  постепенно…
           Я  эту  нотопись  найду,
            Я  эту  нотопись  разглажу,
            И  свет  зажгу  и  разгляжу
            Скамейку,  яблоню  в  саду,
            Завод  литейный,  ветер  с  сажею…
                (  Маргарита  Ногтева.  «Полнолуние», М.С.П.   1984,  с.53)
  Сейчас,  читая  о  бедствиях  творческой  интеллигенции  20-х  годов  прошлого  века  и  её  героическом  выживании,  невольно  вспоминаешь  эти  картины  из  далёкого  детства  и  юности.  Но  мы  жили  на   высоком   духовном  подъёме, преисполненные  романтических  мечтаний о  путешествиях,  о  подвигах,  о  славе.  Нас  манила  Волга.  Она  формировала  наш  характер.
  Композитор  Касьянов,  один  из  могикан  серебряного  века  и  живший  неподалёку  на  улице  Минина,  писал  в  те  годы  оперу  «Степан  Разин».  Мы  же  пытались  писать  стихи,  рифмовать,  подражая  классикам.  Однажды  я  предложила  Борису  Скрябину  сочинить  стихи  про  ледоход  на  Волге  и  послать  их  в  «Пионерскую  правду»,  активными  читателями  которой  мы  были. До  сих  помню  строчку  из  нашего  опуса:  И  заиграла  река,  льдины  неся  на  себе.  Ответ  из  редакции  пришёл  довольно  быстро:  нас  похвалили!
      Повзрослев,  Борис  Скрябин  обзавёлся  лодкой,  дав    ей   совершенно  неприличное  название  «Засранка»,  приспособил  к  ней  моторчик  и  стал выходить  в  плаванье.  Пригласил  однажды  меня.  Я,  конечно,  согласилась .  Стояли  последние  жаркие  дни  августа.   Борис  собрал  провизию,  состоящую  из  ржаной  буханки,   коробочки  с  солью,  баночки  с  марганцовкой  (чтобы  не  опасно  пить  воду  прямо  из  Волги),  подхватил  под   мышку тяжёлый  моторчик,  и  мы  бодро  зашагали  по  Провиантской  улице  в  сторону   Откоса.  Миновав  торцы  корпусов  Политехнического  института,  клинику  глазных  болезней  и  массивную  колоннаду  института  химии   (Дом  пароходчика  Каменского),  мы  спустились  вниз  по  деревянной  лестнице,  перешли  мощёный  булыжником  Казанский тракт  и  оказались   на  лодочном  причале.  Борис,  достав  из  кармана  заветный  ключик,  отстегнул  нашу  «Засранку»   от  замка  и  с  неуклюжей  галантностью  посадил  меня  в  неё,  завёл  моторчик  с  помощью  какой-то  бечевы, и  лодка понесла  нас  вниз  по  течению  в  сторону  возлюбленных  всеми  нижегородцами  Моховых  гор.  Плыли  мы  так, как  поётся  в  старинной  песне  «Из-за  острова  на   стрежень».  Стрежень  там  очень  сильный, и  мы  быстро  оказались  вблизи  Моховых  гор,  выбрали   уютную  бухточку  и  привычно  расположились  на  тёплом  ласковом  песочке,  уплетая ржаную  горбушку с  солью  и предаваясь беспечной  болтовне,  как  могут ей предаваться   верные   с  детства   друзья.  Но  скоро  августовская  жара сменилась  предвечерней  прохладой,  солнце  склонилось  к  закату,  и  мы  засобирались  в  обратный  путь.  Плыть  против  течения  даже  на  моторке  было  нелегко,  но  Борис  был  уверен  в  надёжности  мотора,  хотя  всё-таки   сел  за  вёсла,  чтобы  ускорить  передвижение. Тем  временем быстро  темнело,  и  вдруг  мотор    затарахтел  и  замер.  Он  ударился  о  дамбу,  которая  соединяет  Моховые  горы  с  находящимся  напротив  Коровьим  островом.  Плохи  наши  дела,-  подумали  мы  и  пошли  на  вёслах.  Борис  грёб  что  есть  силы.  Было  уже  далеко  за  полночь,  когда,  заперев  нашу  «Засранку»  на  замок  и таща  на   плечах  сломанный  мотор,  поднялись  по лестнице.  На  верхней  площадке  стояли  наши  несчастные  родители,  которые  не  знали,  что  и  думать. Но  этот  случай,  конечно,  не  охладил  нашей  страсти  к  путешествиям  на  лодке.  Было  немало  чудесных  прогулок  на  Гребнёвскик  пески,  на  Слуду,  на  Мочальный  остров…  До  сих  пор   мне  видятся  пролёты  между  быками  Староокского  моста,  сквозь  которые  смело  проплывала  наша  отчаянная  «Засранка»:  из-за  острова  на  стрежень,  на  простор  речной  волны. Всё  было  так, как  в  песне  про  Степана  Разина!   Борис,  окончив  университет,  всё-таки  связал себя  с  речным  флотом,  принимал  участие  в  подготовке  судоводителей  и  кораблестроителей.  Он  преподавал  математику  в  Институте  инженеров   водного  транспорта.
  Напротив  нашего  дома  и  сейчас  стоит  невысокий  двухэтажный  особнячок,  ограждённый некогда    частоколом  -  заборчиком.  С  фасада  за  заборчиком  просматривался  хилый  газончик,  в  центре  которого росло  какое-то   высокое  хвойное  дерево. Дом  этот  числится  по  улице  Ульянова  под  №47  и  знаменит  тем,  что в  нем  занимал  квартиру    конструктор    судов   на  подводных  крыльях  Алексеев,  которого  впрочем    я  никогда  не  видела,  зато одно  окно  нашей  квартиры,  перед  которым  стоял  мой  письменный  стол,  «смотрело»  как  раз  в  то окно  дома  напротив,  в  котором  свет  не  гас  допоздна,  а  иногда  и  до  утра.  Иногда  готовясь  к  экзамену  до  рассвета,  мне  казалось,  что  наши  окна  как  бы  перемигиваются  друг  с  другом.  Думаю,  что  это  светилось  окно  кабинета  Алексеева. В  начале  60-х  годов моя  школьная  подруга  Мила  Шапошникова (Врублевская),  закончив  институт  инженеров  водного  транспорта,  работала   в  конструкторском  бюро у  Алексеева  и  принимала  участие  в  реализации его  проектов.
   Дом  № 47,  двор  которого   спускался  к  Ковалихинскому  оврагу,  нас  привлекал    зимой  и  летом.  Зимой – катаньем  на  лыжах  по  крутому  спуску,  а  летом  необычно  пышным  цветником.  Этот дом   вообще  выделялся  своей  ухоженностью  на  фоне  уродливых  деревянных  строений,  превращённых  в коммунальные  муравейники. В  этих  дворах  вечно  стоял  смрад  от  выгребных  ям,  вечно  чернели  подгнившие  ступеньки  и  зияли  дыры  в  дверях.  Там  жили  скучено  и  неопрятно,  да  и  шпаны  там  было  немало.  Ей  заправлял  парень  по  прозвищу  Персюк  (видимо  какого-то  волжско-персидского  происхождения).  Иногда  возглавляемая  им  команда  саранчой  налетала  на  наш  спокойный  и  благополучный  двор,  играла  в  ножички,  бранилась  и,  конечно,  зарилась  на  наши  огородики,  на  которых  и  в  послевоенные  годы  соседи  продолжали  выращивать  картофель  и  разную  зелень  в  качестве   жалкой  добавки  к  послевоенному  всё  ещё   скудному  столу.  Несколько  лет  назад  в  Салехарде  я  познакомилась  с  местной  знаменитостью  Наташей  Шамрай,  пышной красивой  брюнеткой. Она  оказалась моей  землячкой,  учившейся  в  школе № 13  и  окончившей  историко-филологический  факультет  нашего  университета.  Свою  экзотическую,  особенно  для  Салехарда, внешность   она  объяснила  персидским  происхождением   со  стороны  бабушки  или  прабабушки,  когда  нижегородский  купец  решил  взять  в  жёны  девушку  из  Персии.  Разговаривая  с  ней,  постоянно  думала  об  этом  Персюке, судьба  которого  меня,  конечно,  никогда  не  интересовала.
Дом  №  45  по  контрасту  с «алексеевским»   домом  представлял  собой  классическую изолированную  от  всех  посторонних  домов  усадьбу,  где  жили  сёстры  Савельевы, которые  мы  прозвали  Савельихами.   За  деревянным частоколом  хорошо  был   виден просторный  двор, где  росли  старые  липы и  были  разбиты  маленькие    клумбы.  В  глубине  двора  находился  одноэтажный  деревянный  дом,  опоясанный  террасой.  За  домом хозяйственные  постройки,  включая  сарай  и  каретник.  Впрочем,   может  быть    этот  каретник   был конюшней.  Двор  был  всегда  аккуратно  выметен,  дорожки  прочищены,  а  калитка  и въездные  ворота  почти  постоянно на  запоре.  И  всё-таки  нам  удавалось  иногда  туда  прорваться  и  добежать  до  сарая, прежде  чем  чопорные  старомодно  одетые  старушки  не  выпроваживали  нас, вежливо  сопровождая  нравоучениями  типа: «Это  наше  частное  владение,  и  посторонним  сюда  вход  запрещён».  Мы,  конечно,  дерзко  парировали,  что,  дескать,  при  советской  власти    частная  собственность  отменена  и  нечего  «жить  по-буржуйски».  Старушки  нам  опять  же  любезно  отвечали,  что  именно  за  особые  заслуги  перед  советской  властью  эта  усадьба  оставлена  за  её  прежними  владельцами.
  Уже  в  наше  время,  открыв  энциклопедию  Граната  «Деятели  СССР  и  революционного  движения  в  России»,  переизданной  в  восьмидесятые  годы,  я  нашла  упоминание о  М.А. и  И.И.  Савельевых,  хотя  какая  именно  роль  принадлежала  им  в  революционном  движении  или  в  советской  государственной  деятельности,  там  не  расшифровывалось.   За  расшифровкой  я  обратилась  к  Советской  исторической  энциклопедии,  изданной  в  60–е  годы  и  в  12-м томе  обнаружила  обстоятельную  статейку  про  Максимилиана  Александровича  Савельева  (1884-1939),  по  происхождению  дворянина  из  Нижегородской  губернии,  члена  РСДРП  с  1903  года,  учившегося  в  Московском  и  Лейпцигском  университетах  и  входившего  в  германскую  секцию  большевиков.  Савельев  почти  с  самого  начала   был  членом  редколлегии  «Правды»,  после  революции  некоторое  время  был   редактором    периодических  изданий,  включая  главные  газеты  страны - «Правду»  и  «Известия».  Высшее  доверие  партии  и  правительства  он  получил,  возглавив   институт   Маркса-Энгельса-Ленина.  Кроме  того,  он   был  председателем  Президиума  Коммунистической  Академии,  а  также  избирался  кандидатом  в  члены  ЦКРКП/б.  Думаю,  что  эти деликатные  старушки  в  шляпках,  проявлявшие  заботу  о  нашей благовоспитанности,  были  его  сёстрами,  о  спокойствии  и  благополучии  которых  он  трогательно  заботился,  невзирая  на  марксистско-ленинскую  ортодоксальность.  Старушки  эти  сейчас  мне  видятся  призраками  последних  обитательниц  дворянских  гнёзд.  Потом  эти  призраки  как-то сами  собой  исчезли,  испарились.  Мы  о  них  и  не  вспоминали.  Я  училась  в  университете,  вызубривая  основы  марксизма-ленинизма:  так  тогда  называлась  обязательная  для  студентов  всех  вузов  главная  идеологическая  доктрина  страны.
  Улица  Ульянова -  улица  моего  детства,  взросления,  первых  размышлений  о  смысле  бытия.  В  воздухе  этой  и  сейчас   тихой  улицы  словно  бы   растворены  флюиды   непомерных  страстей,  честолюбивых желаний  и  фатальной  неизбежности  грядущего. Некогда  изысканные  по  своему   архитектурному  облику  дома,  возведённые  для  прочной  благополучной  жизни,  разрушались,  ветшали,  перекраивались  на  клетушки    для  скудного  и  склочного  коммунального  быта.  И ежедневное  созерцание  этого  разрушения  томило  и  щемило  сердце,  вызывая  поэтическую  грусть,  готовую  перелиться  в  стихи.  И  профессия  литератора,  писателя  не  была  недосягаемой.  В  окна  нашей  квартиры  привычно  было  видеть   костлявую  фигуру  писателя  Алексея  Ивановича  Елисеева, мужа  Надежды  Васильевны  Адриановой (директора  Дома  учёных), пересекавшего  наш  двор,  чтобы  быстрее  попасть в  соседний  дом,  где  они  жили.  Где  и  чем  он  занимался, никого  из  соседей   не   интересовало. Главное  было  то,  что  он  писатель,  сын  печатника,  набиравшего  в  дореволюционные  годы  газету  «Волгарь».    Алексей  Иванович  был  горьковедом,  общался  с  самим  Алексеем  Максимовичем  Горьким,  в  честь  которого  и  был  переименован  в  год  моего  рождения  древний  Нижний  Новгород.  Культ  великого  пролетарского  писателя  в  городе,  носящем  его  имя,  в  то  время  мог  соперничать  разве  что со  Сталиным,  великим  вождём  всего  прогрессивного  человечества.
  Вскоре  на  нашем  горизонте  появился  ещё  один  Елисеев   (однофамилец),  актёр  и  драматург  Юрий  Николаевич. Ему  было  тогда  около  тридцати  лет.  Уроженец  красноярской  тайги, он  уже  успел  пройти  половину  Европы  и  закончить  славный  боевой  путь в Берлине.  Рослый  красивый  мужчина с выразительным  профилем  и по-королевски  выдающейся  вперёд  нижней  губой,  играющий  благородных  рыцарей  и  прочих  положительных  героев,  завоёвывал  не  только  сердца  юных  зрителей. В  начале  50-х  годов  он  вёл  кружок   художественного  чтения во  Дворце  пионеров.  Моя  одноклассница  Ирина  Богословская,  с  начальных   классов   уже  грозно  завывавшая  на  концертах  школьной  самодеятельности  «Я  волком  бы  выгрыз  бюрократизм»  (она  любила  Маяковского),  повадилась  посещать  этот  кружок,  пригласив  туда  однажды  и  меня.  К  тому  времени  я,  увлечённая  поэзией,  знала  наизусть  большое  количество  любимых  стихов,  всякий  раз  опьяняясь  их  звукописью,  ритмикой  и  нисколько  не  задумываясь  о  том,  как их  надо  «правильно» читать.  Я  читала  их  так,  как  читают  поэты,  а  не  актёры,  Однако,  наслышавшись   о  необыкновенном  Юрии  Николаевиче,  я  решила  тоже  попробовать  себя  в новом  жанре.  Выслушав  стихи Лермонтова  в  моём  чтении,  он  предложил  мне  выучить  мало  известное  теперь  стихотворение  Симонова  «Поручик»,  которое  я  помню  до  сих  пор,  хотя  мне  оно  нравится  менее  других. В общем  декламацией  я  не  увлеклась,  хотя  обаянием Юрия  Николаевича  слегка  прониклась.  Он  жил  где-то  в  доме,  прилегающем  к  улице  Ульянова.  После  окончания  занятий  моя  подруга  вместе  с  ещё  какой-то  девочкой  вызвалась  его  провожать (это  вошло  уже  в   их   традицию),  и  мы мило  болтающей  компанией  дошли  по-моему  до  Провиантской.  Много  лет  спустя  Юрий  Николаевич  Елисеев,  уже  признанный  драматург  и  режиссёр,  стал  соавтором  Л.Шерешевского   в   юмористической    пьесе   «Два  этажа  культуры», которая  довольно  долго  шла  в  60-е  годы  в  местном  театре  кукол.  Лет  через  пятнадцать  после  этого  я  видела  его  прыгающим  на   волнах  в  Коктебеле,  где  он  отдыхал,  как  и  я,  с  семьёй,  в  Доме  творчества. Кажется,  тогда  он  уже успешно  жил  в  Ленинграде  на  хлебах  свободного  творчества.
 В  те  же  восьмидесятые  годы,  когда  вышла  в  издательстве  «Советский  писатель»  моя  новая  поэтическая  книжка  под  названием  «Полнолуние»,  я  решила    послать  её  моей  учительнице  русского  языка  и  литературы  Надежде Евгеньевне  Ясницкой,  к  тому  времени  ставшей  заслуженным  педагогом.  Вскоре  мне  удалось  раздобыть  её  адрес,  который  привёл  меня  в  крайнее  изумление  и  вызвал  ностальгические  чувства.  Она  жила  в  квартире    №31  в  доме  №45  по  улице  Ульянова!  Свято  место  не  бывает  пусто.  Пятиэтажный   стандартный  дом  построен  на  месте   обветшавшей  савельевской  усадьбы. Надежда  Евгеньевна  была  нашим  кумиром,  и  среди  девочек  нашего  класса  было  даже  какое-то  соперничество  в  том,  как  лучше  отличиться  в  ответах  на  её  уроках.  Тогда, наверное,  ей  не  было  и  сорока  лет.  Личная  жизнь  её  так  и  осталась   для  меня   загадкой,  хотя  известно  было,  что, как  и  большинство наших  учительниц,  она  была  одинокой (на  войне  погибли мужья и потенциальные  женихи  многих  женщин  того  поколения).  Но  была  какая-то  неизъяснимая  тайна  в  её  взоре,  а  лёгкий  загар  никогда  не  сходил  с  её круглого  лица,  которое  скорее  было  миловидным,  чем  красивым. «Откуда  этот  загар?» -  почему-то  думала  я,  любуясь   каким-то  лучезарным  сиянием,  которое  излучали  её  большие  серые  глаза.  Получив  мою  книжку,  она,  конечно,  тут  же  ответила и  завязалась  непродолжительная   вежливая  переписка.  Привожу  отрывок  из  её  письма   от  24  апреля  1984  года.
  «Как ты  меня  обрадовала,  что  любишь  жить «на  колёсах». И  как  много  уже  поездила,  повидала…Иртыш,  Испания,  Египет…  Это  просто  чудо.  В  своё  время  я  тоже  много  поездила.  Накануне  отпуска   вечером  я  уже  на  вокзале  и  радуюсь  сутолоке,  вокзальной  суете.  Я  отдыхала  в  этой  сумятице.  А  потом  жила воспоминаниями  до  половины  зимы  и  полгода  ожиданием  новой  поездки.  За  границу  в  наше  время  не  ездили,  а  когда  поехали,  здоровье  не  позволило.    Исходили  мы  с  ребятами  пешком  с  мешком  всю  Горьковскую  область,  объехала  вдоль  и  поперёк  Кавказ  и  Крым,  Волгу  и  всё  Подмосковье,  побывала  много  раз  в  Ленинграде  и  его  окрестностях,  в  Пскове,  Новгороде,  пушкинских  местах,  была  на  озере  Селигер  и  у  истока  Волги  в  часовенке,  в  Прибалтике  и  Закарпатье.  И  всё  туристом.  Проработала  после  института  два  года  в  Средней  Азии,  исколесила  всю  Среднюю  Азию.  Зато  теперь  есть  что  вспомнить!»  Оказывается,  Надежда  Евгеньевна  носила  в  себе  целый   мир,  оттого-то  и  в  праздник  света  превращались  её  уроки!  И    всё- таки    загадку   и  какую-то  внутреннюю  тайну  она  унесла  с  собой  навсегда.  Откуда  она  родом?  Лица  такого  типа  мне  потом  встречались  среди  уроженок  Самары,  средней  Волги.  И  ещё:   в  день  смерти  Сталина  и  последующие  траурные  дни,  когда  наша  женская  школа  просто истекала  слезами,  а  учителя, прежде  чем  начать  урок,  спешили  перед  нами   излить свои  переживания  по  поводу  непереносимого  всенародного  горя,  Надежда  Евгеньевна  была  в  тот  день  удивительно  спокойна  и  собрана  и  чуть  суховато  начала   урок.   Её  серые  глаза  были  непроницаемы.  А  ведь  ей  пришлось по  долгу  службы внедрять  в  наши  мозги  тлетворный  доклад  Жданова  о  «блуднице  и  монахине»  Ахматовой, о  социалистическом  реализме  и  типическом  в  литературе  с  подачи  Маленкова  и  поливать  ядовитым  словесным  соусом  апологетов  чистого  искусства -  символистов.  Но  кое-какие  цитаты  из  поэзии  «оторванных  от   активной  жизни»  символистов,  которые  нам  велено  было  записать,  я  помню  до  сих  пор:
          Милый  друг,  иль  ты  не  видишь
          Что  всё  видимое  нами -
          Только  отблеск, только  тени
          От  незримого   очами?
                (Владимир  Соловьёв) 
  Словно  нарочно  она  выбрала  то,  что  полюбится  нам  на  всю  жизнь  независимо  от  политической  коньюнктуры.  И   в  том, что  последние  годы  её   жизни  прошли  в  доме,  построенном   на  месте  революционного  гнезда,  я  усмотрела  руку  провидения!
И  ещё  одной  революционной  знаменитостью  прославилась  наша  улица,  носившая  название  Тихоновской  в  честь  церкви,  стоявшей  у  основания  улицы  (за  педагогическим  институтом,  в  прошлом  1й  мужской  гимназии,  о  которой  я  уже  упоминала). Развалины  этой  церкви  я  ещё  застала.  Сереньким  утром  1  сентября  1944  года  отец  повёл  меня  в  1й  класс  школы  №1  по  улице, которой  мне  предстояло  почти  ежедневно  в  течение  десяти  лет   любоваться,  несмотря  на  руины  и  уродство некогда  прекрасных  особняков.   Я  и  сейчас  с  закрытыми  глазами  восстановлю  весь  порядок  домов  по  улице  Ульянова,  каким  он  был  в  конце  40-50  годах  прошлого  века.  Но  в  то  памятное  серенькое  утро,  с  которого  началась  моя  школьная  жизнь,  почему-то  особенно  врезались  в  память  руины    церкви,  торчащие  за  нелепым  деревянным  забором,  почти  впритык  примыкающим к  массивному  зданию  пединститута.
   -  Что  это?  -  поинтересовалась  я  у  отца,  показывая  на  столь  странное  сооружение.
  -Тихоновская  церковь,-  сухо  ответил  отец,  явно  не  желая  вдаваться  в  подробности.
  Скоро  её  не  стало.  Расчищенный   пустырь как  бы расширил  пространство  вокруг  пединститута,  стал  частью  его  двора.  Но  сохранился  деревянный одноэтажный  домишко,  с  виду  ветхий  и, как  все  прочие,  перенаселённый,  который нравился  мне   аккуратными  промытыми  окошечками с  геранью  на  подоконниках,  с  выцветшими  занавесочками  и  прочими  трогательными    атрибутами  старого  нижегородского  быта.  На  зиму  между  двойными  рамами  укладывалась  вата,  посыпанная  блёстками  и осколками  ёлочных  украшений.  В  начале  50-х  годов  домишко  этот  был  снесён  и на  освободившимся пространстве  построен   стандартный  многоквартирный  дом, где  поселился,  как  было  уже  сказано,  переехавший  из  Москвы с  семьёй  профессор  Максимович.
Прошло  полвека.  Однажды,  знакомясь  с  экспозицией   Шаховского  краеведческого  музея (Московская  область),  я  обратила  внимание на  витрину,  посвящённую писателю  Сергею  Терентьевичу  Семёнову,  уроженцу   этих  мест,  ровеснику  А.М. Горького  и  входившему  в  ближайшее  окружение  Л.Н.Толстого,  который высоко  ценил  крестьянские  рассказы  Семёнова  и  всячески  содействовал  его  популярности. Прочитав  современные  издания  произведений  неведомого  Семёнова  и  восхитившись,  я  решила  побольше  узнать  о  его  жизни,  встретилась  с  местными  краеведами  и  многое  выяснила.  Оказывается,  помимо  традиционной  крестьянской  жены,  исправно  рожавшей  от  него  детей,  он,  будучи  в  Швейцарии,  где  изучал  ведение  сельского  хозяйство,  вступил  в гражданский  брак с Юлией Ивановой-Рюриковой,  получавшей  там  медицинское  образование.  Вскоре  в  Швейцарии  появился  их  общий  сын  Борис,  ставший  впоследствии   известным  советским  критиком,  журналистом,  одним  из  редакторов  «Лит.газеты»,  а  также основателем  и  пожизненным  редактором  журнала  «Иностранная  литература», яростным  пропагандистом  марксистской  эстетики  и  социалистического  реализма.   Да,  его  фамилия  была на  слуху. Её  я  часто  слышала  от  патриарха  нижегородской  тогдашней  поэзии  Б.Е. Пильника,  от  патриарха  тогдашней  прозы  Н.И. Кочина,  от  редактора  «Лит.России»  К. И. Поздняева. Предававшиеся  ностальгическим  воспоминаниям  о  своей  молодости,  первых  журналистских  и  литературных  успехах,  они  неизменно  поминали  добрым  словом  «Борьку  Рюрикова»,  активного  сотрудника  «Молодой  рати» (предтечи   «Ленинской  смены»).  Его  мать  Юлия  Ивановна  была  известным  в  городе  врачом,  основательницей  института  туберкулёза.  В  мои  годы  этот  институт   находился  в  конце  Откоса, как  мне   тогда говорили, в  бывшем  здании  института  благородных  девиц.  Словом,  личности  заметные,  а  тут ещё  Семёнов!
    Эту  загадку  помогла  мне  разрешить  книга  Т.П.  Виноградовой  «Нижегородская  интеллигенция».  Иван  Александрович  Рюриков (1840-1916)  был  дьякон  Тихоновской  церкви,  происходил  из духовного  сословия. Фамилия  Рюриков  была  дана  его  предку  за  лучшее  сочинение  о  княжении  Рюрика  во  время  учёбы  в  Нижегородской  духовной  семинарии.  Его  старший  сын  Борис  учился  в  Казани  в  ветеринарном  институте,  где  «заразился»  марксизмом,  оказался  в  тюрьме,  заболел  туберкулёзом  и  скончался  в  Нижнем  Новгороде.  Его  похороны  вылились  в  бурную  революционную  демонстрацию,  описанную  А.М.Горьким  в  романе  «Мать». Дочь  Юлия  увлеклась  марксизмом  ещё  в  гимназии,  устраивала  в  отцовском  доме революционные  сходки,  числилась  неблагонадёжной,  отчего  и  уехала  учиться  в  Швейцарию. Получив  образование,  она  с  малолетними  детьми  вернулась  на  родину,  но  была  арестована  на  границе,  а  бедных  внуков  поехала  выручать  бабушка  и,  конечно,  привезла  их  в   дом  при  Тихоновской  церкви,  который  чем-то  приглянулся  мне  в  те  далёкие  годы.  Так  уже  в  двадцать  первом  веке я  как  бы  заново  обрела  мою  родную  улицу! Поистине:  От  Рюрикова  до  наших  дней.
                Г.  Красногорск.  Март  2012 г.