Воск

Вагон метро раскачивается, с ним раскачиваюсь и я, и окружающая меня липкая толпа. Едкий запах чужого пота разъедает ноздри, становится трудно дышать, я закрываю глаза и крепче вцепляюсь в стальной поручень. 

— Девушка?

Кто-то касается моего плеча, и я вздрагиваю. На меня смотрит мужчина, позади него пустой квадратик освободившегося места. Я не сразу понимаю, что он мне говорит, но потом сажусь.

— Спасибо.

Он с улыбкой кивает. Отходит к дверям, но его взгляд не оставляет меня. Пристальный, немигающий. Почему он так на меня смотрит? 

Не он один. Напротив меня сидит сухощавая старушка. Несмотря на разгар лета, она закутана в вязаный шарф, на тонких плечах висит пальто, а белые волосы украшает кокетливо скошенный беретик. Она сидит неподвижно, как восковая статуя. Статуя, начинающая плавиться от жары.

Неподвижные веки обвисают, обнажив розоватую внутреннюю поверхность, отчего она становится похожей на бассет-хаунда. Уголки губ медленно ползут вниз, лицо удлиняется, и мне кажется, что только шарф удерживает его на месте. Светло-серые стеклянные глаза смотрят на меня, не отрываясь.

Приглушенный металлический голос объявляет мою остановку. Я отвожу взгляд. Вспотевшая спина с трудом отлипает от кожаной спинки, словно я успела к ней прирасти. Эскалатор поднимает меня на поверхность, к раскаленному асфальту и палящему солнцу. 

Десять минут спустя я прохожу через турникет. Охранник не отвечает на мое приветствие, только смотрит. Он не моргает, и на мгновение мне кажется, что у него нет век.

Осторолицая блондинка вскидывает голову над монитором и с довольным, как у ябеды-детсадовца, видом провозглашает:

— Ты опоздала!

— Проспала, — говорю я.

Я действительно очень плохо сплю в последнее время. Жара, шум за распахнутым окном, толкущиеся в голове мысли. Чаще всего сон приходит только под утро, но зато потом отказывается отпускать.

— Я тоже, — признается блондинка. — Ты же знаешь, у меня окна южные, и квартира за день нагревается, как парник! Я давно говорю Андрею, да купи ты кондиционер, а он…

Она продолжает без устали молоть языком. Ее зовут Кира, и она — главный источник шума в нашем офисе. Иногда она разбавляет обстановку, вносит живость в ежедневную рутину, веселит своими шутками и бесконечными историями. Не сегодня. Сегодня ее голос напоминает муху, бьющуюся в окно.

— Лето в городе — это отвратительно, — продолжает она. — Асфальт, бетон, пыль… Да, Володь?

— Любое лето отвратительно, — гнусавым голосом отвечает сидящий позади нее высокий и худой как жердь молодой человек. 

Володя — аллергик. Сейчас, когда по улицам летит тополиный пух, он носит медицинскую маску, а свет монитора отражается в красных, будто заплаканных глазах. 

Может быть, он и правда плакал. Я понимаю, что даже если это так, я никогда об этом не узнаю. Я не спрошу. Он не ответит. Мы редко говорим. Иногда я забываю, как выглядит его лицо. У него вообще есть лицо, или маска скрывает зияющий провал?

Голос Киры гудит трансформаторной будкой, эхом гуляет в моей голове. Я не могу сосредоточиться на работе. По экрану плывут бензиновые разводы, буквы сливаются друг с другом, теряют привычную форму, ускользают от стрелки курсора, будто дразнясь. Я тру веки и прошу:

— Кир, можно… потише?

— Ладно, ладно! — смеется блондинка. — Молчу. Тебе нужно убить себя.

Я моргаю, непонимающе поворачиваю голову. 

— Что?

— Отдохнуть тебе надо, говорю. В отпуск сходить… 

Я готова поклясться, что мне не послышалось. Я смотрю на нее, и она улыбается во весь рот, губы расползаются до ушей, обнажая столько зубов, сколько у человека быть не может.

Стук клавиш замедляется и останавливается совсем. Я перевожу взгляд на Володю. Он опустил голову, будто сломанная кукла, руки повисли вдоль тела. 

У него больше нет глаз. Они расплавились, вытекли, как яичный белок, оставив склизские дорожки на медицинской маске. Он тянет к ней руку с тонкими, неестественно длинными пальцами, и я вскакиваю со стула. Я совершенно не хочу знать, что под ней.

Кира что-то спрашивает. Интонация вопросительная, но значения слов я не понимаю, словно она говорит на незнакомом языке. Я не понимаю, как она вообще может говорить, с ее распахнутой, будто оторванной челюстью. Я разворачиваюсь и бегу.

Охранник у турникетов смотрит на меня пустыми черными провалами. Он перестал притворяться.

Под ногами плавится асфальт, прилипает к подошвам, фигуры со смазанными, оплавившимися чертами застыли на месте, и только головы поворачиваются мне вслед. Каждый из них смотрит на меня.

Нога вдруг уходит в горячий асфальт по лодыжку, я падаю, разбивая колени. Одна из фигур оживает, делает несколько механических, ломаных шагов, ко мне тянется рука, мягкая, колышущаяся, лишенная костей и суставов.

Я кричу. Пальцы нащупывают в сумочке связку ключей, я делаю замах и вонзаю их в податливую, как дрожжевое тесто, безглазую поверхность. Фигура отшатывается, и из раны хлещет пузырящаяся черная жижа.

Кто-то хватает меня за плечи, прижимает к асфальту. Я боюсь, что погружусь в него целиком, что он зальется мне в горло, залепит нос, и продолжаю кричать.

Я не знаю, сколько времени прошло. Я не знаю, что им нужно от меня. Если бы они хотели меня убить, я была бы уже мертва. Возможно, им просто нравится меня мучить. Возможно, они хотят сделать меня такой же, как они.

Надо мной склоняется белый силуэт. Его лицо закрыто. Я знаю, почему. Потому что иначе оно рассыплется на части.

Его руки тоже крошатся. Пальцы отваливаются, со стуком падают на пол и на их месте вырастают новые. Чтобы остановить этот цикл, он надевает перчатку. 

Он что-то говорит. Его голос похож на пленку, пущенную задом наперед. Я молчу, и в мою руку вонзается игла. Все погружается в темноту.