Пломбир

— Обманывать нехорошо, некрасиво...
— Так это смотря кому, для чего и каким манером.
Автор

Кажется, только вчера я стоял в распахнутом пальто на рыбьем меху и откусывал от пломбира при минус 27 по Цельсию на глазах у продрогших сограждан обоего пола, кой с привычным, обречённым на долгое ожидание выражением, натирали паркет льда, что простирался от пятачка трамвайной остановки  до киоска с лаконичной, зазывной на все времена вывеской «Мороженое».
Похожие на бублики гласные были забиты снегом, будто сахарной пудрой, заледенелые согласные скучали о лете, об очередях в три вилюшки, о пустеющих до сухого льда морозильных ларях и о дошкольнике из соседнего дома, который под конец рабочего дня ухитрялся выпросить у «тё-ё-ётеньки» неучтённое, розовое от клюквы, будто от жары, «Фруктовое» в наполовину разодранном стаканчике.

Не я был тем дошколёнком. Но знал его, потому как иногда присматривал по-соседски за тем, как пацанёнок благоустраивал песочницу, разглаживая широкими ладошками «шоссе» от песочного замка до тоннеля наружу, под деревянным коробом.

Несмотря на то, что у меня никогда не водилось денег, нахальства на выпросить мне тоже было не достать. Что говорить о посторонних, коли я давно перестал спрашивать что-либо у матери, ибо опасался нарваться на любой из отказов:
— Нет денег... тебе вредно... ты не заслужил... я не рассчитывала на такие траты... я только что заплатила за музыкальную школу... — услышав подобное однажды, не было желания выслушивать то же самое вдругорядь.
И это при том, что я был единственным ребёнком в семье приличных, непьющих родителей, «ИнтелеХентов», как, с нескрываемой издёвкой, выражался подвыпивший дядька из квартиры напротив.

Тот дядька был отцом большого семейства. Он «употреблял», «лечился», «отдыхал»  годами и на один манер. Его постоянно беременная жена работала штукатуром, а выписанная из деревни тёща присматривала за  мал-мала-меньше.
Всё лето ребятня играла во что-то на улице и то и дело бегала «за мороженкой» или за ситро. «Семки» были у них свойские, из деревни. В их карманах повсегда звенели монетки, и даже в самый неудачный день можно было быть уверенным в том, что там отыщется трёшка на воду с сиропом и двушка на позвонить,  десюньчик на самокат в парке и она же на утренний детский киносеанс, да ещё останется на «что-нибудь пожевать» в буфете.
Мне же не разрешали оставить себе сдачу после похода в магазин за хлебом или устраивали допрос, почему я принёс меньше, чем рассчитывали, после того, как, простояв два часа у пропахшего битым стеклом, прокисшим пивом и мышами зарешеченного ларька пункта приёма стеклотары, приёмщик углядывал на молочной бутылке скол, которого не было и в помине.

В ком-то излишняя строгость порождает угодничество и лицемерие, из меня она высекла протест, и, заместо не помню уже чего, — скорее всего проехал в трамвае зайцем энное число раз, отчего скопил несколько и купил себе мороженого однажды. Два стаканчика пломбира, в лютый мороз...

И вот, столько уж прошло лет. Пол века, или чуточку больше, а я не помню тяжести несомненно случившегося воздаяния за мой грех, а вкус пломбира помню, как теперь. Он пах сливками и праздником, свободой, на которую я решился. Сделал первый, ей навстречу, шаг.