Маршальский тупик

Моим детям – с предостережением!

Самое страшное на Земле – это тишина. Недаром ей присущи такие жутковатые
прилагательные как «гробовая», «могильная» или «кладбищенская».
Тишина – ужасна.
Она, такая непонятная и вместе с тем завораживающая, как уход в другую реальность.
Звук – это жизнь.
Тишина – это смерть.
(Автор)

Картина, на которой был изображён оранжево-багровый столб, пробивающий
огненным острием космос, притягивала взгляд как притягивает уже почти две сотни
лет «Последний день Помпеи» Карла Брюллова.

Но здесь, в сумерках главного зала, прятались диванный уголок и мониторы
правительственной связи.

Здесь – безопасность.

Здесь – ядерный бункер класса «люкс».

Унылые коридоры, убогие комнаты, тусклое освещение – всё это отошло в прошлое.
Современный интерьер убежища напоминал скорее бельэтаж на вершине элитного
небоскрёба или апартаменты удачливого бизнесмена, разбогатевшего на поставках
природных ресурсов. Такому бункеру не страшны ни ураганы мощностью до 700
км/час, ни затопления, ни землетрясения, ни даже десять дней непрерывного огня на
поверхности с температурой в 670 градус Цельсия.

Не страшен ему и ядерный взрыв в 50 мегатонн в радиусе всего пятнадцати
километров.

Небольшого роста человек с усталым лицом осторожно отвёл в сторону ладонь,
прикрывающую покрасневшие веки.

Во внутреннем кармане пиджака он нащупал пузырёк с противовоспалительными
каплями и осторожно капнул сперва в левый, а потом и в правый глаз.
Почувствовав облегчение, человек перевёл взгляд на маленький, прямоугольный
предмет, уютно разместившийся на столешнице: «чегет», в простонародье –
«ядерный чемоданчик», устройство, где хранятся коды для приведения в действие
арсенала «Судного дня».

«Чегет» – это, в сущности, телефон. Только вместо цифр набирается специальный
код, связывающий «посылающего» с генеральным штабом и командованием РВСН.
Заблокировать такую связь – невозможно.

«Ну вот и всё… Всё! – мысли человека с усталым лицом и воспалёнными глазами
встретились на точке невозврата. – Что ты решишь? Они ждут…»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.
МИЛЫЙ РЕБЁНОК

«Пустите детей приходить ко Мне и не возбраняйте им.»
(Евангелие от Матфея)

Глава 1
ВАРВАРА

- Владька!! – звонкий, как валдайский колокольчик, голосок очень гармонично разорвал
заполнившую вечер какофонию звуков. – Владька! Тебя мама зовёт!

Светлоголовый, с облупленным от жары носом мальчишка некоторое время выжидал,
затем, успокоившись, снова включил большой, наподобие железнодорожного, фонарь и
продолжил чтение.

Храбрые мушкетёры, презирая врага, отстреливались от осаждающих бастион Сен-Жерве
«ля-рошельцев», а коварная миледи готовила очередные «козни», смешивая яды и
интриги с такой же лёгкостью, с какой переворачивались страницы этой удивительной
книги.

Мальчишка взволнованно сапнул, почесал обгоревший нос указательным пальцем, с
удовольствием ощутив гладкость новой, нарастающей кожи.

Он был худенький. Серьёзный. И что самое огорчительное для него – маленький.

Нет, дело не в возрасте. Дело в росте. Для своих пятнадцати с половиной лет его рост составлял всего сто шестьдесят два сантиметра. «Шпендик», как ласково окрестила его бабушка. Бабушке хорошо, она женщина! А вот ему как? С такими-то габаритами?

Влад хмыкнул и, отложив книгу, окинул взглядом своё убежище.

Он любил это место. Здесь, на чердаке старого, полуразрушенного дома, была его
вотчина. Его страна, по которой скакали отчаянные пастухи прерий, выходили на
кровавую тропу размалеванные во все цвета радуги индейцы или устраивали дуэли
кичливые и заносчивые гвардейцы кардинала.

Кроме всего прочего, это было единственное место в деревне, где можно было побыть
одному, не боясь, что кто-то чужой посягнёт на его экстерриториальность.

Бывший хозяин дома был колдуном. Так утверждали местные. Во время войны он
помогал полицаям находить спрятанный от оккупантов скот, готовил зелье для раненых гитлеровцев и однажды даже выдал гестапо мать партизана, неосторожно доверившую ему свою тайну.

После войны колдун был расстрелян.

Как выяснилось на суде, список его жертв был так внушителен, что дознание и вынесение приговора произвели тут же, в Макеевке, не утруждая себя формальностями, требовавшими доставки обвиняемого в Новоозёрский райцентр.

С тех пор в заброшенном доме никто не жил. Он дряхлел, скрипел и рассыпался от ударов беспощадного времени, уже не надеясь на живое присутствие человека.

Пока не пришёл Владька.

И, о чудо!

Древний дом, отвыкший от гостей, поначалу сердясь и недовольно шурша мышами, вдруг ожил. Полюбил этого задумчивого парнишку с вечно ободранными коленями и незаметно для себя самого даже расстраивался, когда тот задерживался более чем на сутки со своими растрёпанными книжками.

– Владька! Я знаю, что ты там! Мама зовёт!!

Почти над самым ухом снова зазвенел валдайский колокольчик.

Мальчишка недовольно выглянул в окно. Прямо перед домом, держась от него на
опасливом расстоянии, стояла розовощёкая синеглазая девочка. Сходство черт и пышная льняная коса безошибочно указывали на её кровное родство с белобрысым затворником.

– Иду! Вот привязалась…– Лёгким прыжком любитель Дюма оказался рядом с сестрой. –
Нигде от тебя не скроешься! И до чего ты противная, Варька!

– Ага. Противная… – девчонка обидчиво сморщила носик. – А если мама сказала! Всегда ты прячешься!
……………………………………………………………………………………

Не знаю более трудной работы, чем быть младшей сестрой. Серьёзно!

Наверно есть что-то и потруднее, охотно допускаю, но не очень-то в это верю. Правда, папа частенько рассказывал про полярников, шахтёров, героических пограничников – но,
честно говоря, быть младшей сестрой такого непонятного человечка, как мой брат – ещё та морока!

Нет-нет, не подумайте, что он меня обижает! Наоборот! Я не завидую тому, кто
попытается меня тронуть, если он рядом! Не раздумывая, как драчливый петух тёти Вали Мироновой (нашей соседки справа), он смело кидается в драку, совершенно не заботясь, сколько перед ним противников.

Да хоть сто!

Я часто была свидетелем, как многие ребята постарше терялись, боязливо отступали в сторону, хотя на вид были сильнее и нахальнее. Чего уж говорить о сверстниках!

Ну вот! А теперь у вас может сложиться впечатление, что мой братишка – драчун. А это не так! Это совсем не так!

Как раз драться ради драки – он терпеть не может! И если есть способ достойно, не роняя пацанской гордости, избежать потасовки, он никогда не будет провоцировать соперника на рукоприкладство.

Я вспоминаю ту ссору, на реке, прошлым летом.

Мы с Анюткой Сомовой (моей лучшей подругой и одноклассницей) пытались освоить
подачу, которую так красиво выполняла Ксения Георгиевна, наша «физичка», мастер
спорта по волейболу. Вот только большой пляжный мяч с кустарным изображением
Незнайки совершенно летел не туда, куда надо! И одна из попыток закончилась тем, что наше «резиновое чудовище» точнехонько угодило в жестянку с червями, возле которой расположился Серёжка Кикирев, местный фанатик рыбной ловли и хулиган.

Ещё секунда, и от его мощного пинка наш мячик превратился в кораблик. Точнее в буёк, покачивавшийся примерно в пяти метрах от берега.

Серёжка захохотал, а я и Анютка беспомощно всплёскивая руками, стали бегать вдоль
кромки воды, с ужасом понимая, что «Незнайку» относит ветром всё дальше и дальше и нам его уже ни за что не достать. В общем, «наша Таня громко плачет…» – знаете,
конечно.

И тогда всё это произошло.

Мой братишка, который, оказывается, был неподалёку, читая свою очередную книжку,
подошёл к наслаждающемуся развлечением Кикиреву и, опасно набычив голову, сказал:

– Иди и достань!

– Чего?? – от удивления «рыбак-переросток», бывший почти на голову выше Владьки и
почти на три года его старше, подавился собственным смехом. – Ты это мне??

– Тебе. Иди и достань.

– Слушай…– начал было Кикирев, а потом, хитро улыбнувшись, кивнул – А что самому?
Слабо? А? Трусишка?

Мой совершенно непостижимый брат, скинув застиранную до белёсых пятен майку,
бросился в реку. Дважды казалось, что ему не доплыть. Мяч уже был довольно далеко от берега, так далеко, что не каждый взрослый, не то, что мальчишка, решился бы пуститься за ним вплавь.

Но ведь это Владька!

Он просто догнал и вытащил его из реки. Дурацкая рожица Незнайки, таращилась на
солнце с мокрого, резинового бока.

– Ты, это, – голос Кикирева был непривычно хриплым и неуверенным – извини, ладно? Я просто пошутил. Беру свои слова обратно! Вот не думал…

Он беспомощно взмахнул руками и, исчерпав весь свой лексический запас, нахмурился.

Братишка молча натянул майку на тело и бережно подобрал с земли книжку.

– Ладно, Серый. – ладонь заботливо пригладила мокрые волосы. – Живи. Я тоже
пошутил…

И только потом, когда до меня наконец-то дошло, что он мог утонуть из-за моего глупого мяча – я разрыдалась.
………………………………………………………………………………………

Учиться для Владьки было непросто: он совершенно игнорировал «точные» науки,
потрясая учителей в знании предметов гуманитарного толка.

Царицей его сердца сразу и навсегда стала «История».

Я сама была свидетелем, когда он поспорил с Михаилом Андреевичем, учителем истории, о Боспорской династии Архенактидов, доказав, со ссылкой на Диодора Сицилийского, что в период её правления в состав пантикапейского союза входили города Мирмекий, Порфмий и Тиритака.

После этого Михаил Андреевич стал надёжной «бронёй» для моего братишки не только
на педсоветах, но даже на классных собраниях, защищая его от коллег-естественников с яростью наседки, прикрывающей своего птенца.

– Это талант! – обычно восклицал он, патетически вздевая руки, – огромный талант! У мальчика – совершенно научный склад ума! Философский, если хотите! Он ещё прославит нашу науку, как второй Шлиман! Я просто убеждён в этом!

– Дай-то Бог! – отзывалась на это ехидной репликой «математичка». – Что касается моего предмета, то, боюсь, Марину далеко до Лобачевского.

(Ой! Я забыла! Наша фамилия – Марины. Папа рассказывал, что образовалась она от
крестильного мужского имени Марин, восходящего к латинскому прилагательному
marinus, то есть «морской». Мы с братом родились и выросли на море, и нам очень
приятно ощущать его присутствие даже в такой форме. Вот так!)

– А на моих уроках – он вообще неизвестно где… – прогудел бас «физика». – Объясняю тему «Роль атмосферного давления в жизни людей и животных», а ваш «талант», читает Джека Лондона, «Сердца трёх». Очень красиво…

– И драчун к тому же, – не выдержала «химичка», – три дня назад, на перемене, ударил по лицу Самойлова! Лично видела!

– Если ударил, значит за дело! – вступилась учительница литературы, – этот ваш
Самойлов у меня на уроке, подавился бумагой!

– Бумагой??

– Да, бумагой! Жевал для своей плевательной трубочки и не рассчитал! Я думала инфаркт получу, когда он хрипеть начал!

– Коллеги, коллеги! Давайте всё-таки ближе к теме, – увещевающее жужжал
директорский баритон. – Мальчик сложный, но не проблемный. Я согласен с Михаилом
Андреевичем, что по его предмету – даже одарённый! Но это не значит, что он должен игнорировать замечания тех учителей, которые действительно обеспокоены его
отставанием и оценками. Хотя, что касается меня лично, я уверен, что мы, учителя, тоже недорабатываем. Нужно пробудить интерес в ребёнке…

……Дальше мне дослушать не удалось.

– Ты чего тут делаешь, Марина? – Похожая на бабу-ягу тётя Глаша, наша уборщица и, по совместительству, сторожиха, подозрительно разглядывала дверь «Учительской» –
Подслушиваешь? А ну-ка, марш на урок! Я что, не для тебя звонок давала?

«Вот вредная! На самом интересном месте!»

Я выдавила одну из самых своих неотразимых улыбок и елейно произнесла:

– Извините! Задумалась…

– Задумалась она. – противно скрипело мне вслед. – Надо же, какие все «задумчивые» стали! Ты бы лучше задумалась о том, что подслушивать нехорошо. А ещё отличница!

Это правда.

Я отличница. Причём «круглая».

Таких, как я, очень любят учителя и не очень одноклассники. Но я же не виновата, что учёба мне даётся легко! Тоже новости! Разве лучше быть как Светка Михеева, которая до сих пор не освоила таблицу умножения? Стыдобища. А вот подруг у неё – куда как больше.

Ну да ладно. Отвлеклась. Вернусь к моему старшему братишке.

(Кстати, если честно, ненамного он и старше! Подумаешь, на три года!)

Я до сих пор считаю, что всё моё прилежание и милые сердцу родителей «пятёрки» не
стоили и десятой части тех знаний, которые усваивал мой брат. Просто школьная
программа была ему узка, как были узки папины брюки приезжавшему к нам в гости дяде Саше, дальнему родственнику из Киева. Я помню, как толстый, лысый, с покрасневшим от усилий лицом, он пытался натянуть штанины на свои слоновьи ноги, когда попал под дождь и мама дала их ему в «подменку».

А ещё, Владька был цельным.
Сейчас я отлично понимаю значение этого слова. Он был таким всегда. С рождения. И это бесспорно подтверждает предназначение человека задолго до его появления на свет.
Теперь я это знаю.

Ведь цельность человека никоим образом не определяется количеством обязательных
знаний, упорядоченных школьной программой! Цельность – это совокупность характера, воли и нравственного здоровья.

А знания…Они всего лишь надстройка. Как балкон или крыша.

Мама не раз говорила отцу, работавшему агрономом и часто, особенно в страдные
времена уборки, не ночевавшему дома: «Не знаю почему, но мне совершенно спокойно с Владькой. Такое чувство, что ты – недалеко.»

Как же она права! На все сто и тысячу процентов! То же и со мной: находясь вместе с братом, я всегда спокойна. Как будто незримая сила прикрывает меня от всех уличных неприятностей и ссор.

Сейчас мне почти тринадцать. Владьке через полгода – шестнадцать. Ещё немного, и он уйдёт из школы в «большой мир». А я останусь одна...

Как всё несправедливо! Я не хочу одна! Я хочу, чтобы мой братишка был РЯДОМ!
Всегда! И пусть я эгоистка. Пусть! Зато я честно говорю об этом.
Вообще, такая досада родиться девчонкой! Наверно, если бы я была мальчиком, Владя
любил бы меня больше. И ценил. Хотя… Вот я дура неблагодарная!!! А разве он не
ценит?

Три года назад меня свалил грипп.

В Макеевке – только один врач на всё село. Старенький Соломон Иванович.

(До сих пор помню, какие шуточки отпускали взрослые по поводу забавного сочетания
его имени и отчества).

Соломон Иванович долго шептался с мамой, выписал рецепт в Новоозёрскую аптеку и,
озабоченно качая головой, удалился. Я ничего этого не помню. Меня лихорадило.
Сознание проваливалось то в пустынную жару Каракумов, то в ледяную стужу Арктики.
Наверно, это из-за того, что в доме была жарко натоплена печь, а за окном бушевала вьюга.

Папы не было. Он был на ежегодном слёте работников сельского хозяйства в Каменске и мама, беспомощно вытирая платочком слёзы, пыталась облегчить мои страдания чаем с малиной и водочными компрессами.

Нужны были антибиотики. Но январь, словно взбесившийся медведь, рычал за нашим
окном, кидая в стекло охапки снега, и до конца этого кошмара было бы безумием
пытаться добраться до райцентра.

Для всех, кроме моего брата.

Никто не заметил, как он взял рецепт, выписанный добрым доктором и, встав на лыжи, ушёл в эту погибельную метель.

Позже, когда я уже шла на поправку, моя подруга Анютка «по секрету» рассказала, что
мама оббегала всех соседей, поругалась с нашим участковым и умоляла Анюткиного отца, тракториста, отправится на поиски брата.

Владька пришёл под утро. Он молча прошёл к обеденному столу, не снимая шапки, и
аккуратно поставил на стол пузырёк с оксолиновой мазью и пенициллин.

После этого он просто уснул.

Причитающая мать, ругаясь и плача, стянула с него верхнюю одежду, потом ватные
брюки и шерстяной свитер, со страхом ища на теле следы обморожения. Убедившись, что с сыном всё в порядке, она тут же занялась мной, и уже через несколько часов я почувствовала небывалое облегчение.

И, первое, что я увидела, когда голова очистилась от горячечного бреда – были глаза брата, который сидел возле моей кровати так привычно, по-домашнему, держа на коленях свою очередную «растрёпку» …

Глаза МОЕГО Влади.
……………………………………………………………………………………

Я часто думаю над тем, как много природа может дать одному человеку и недодать
другому. Отчего это происходит? Загадка.

У вас может сложиться впечатление, что моя цель – напеть как можно больше
дифирамбов моему братишке, ошибаетесь!

Расскажу и о его «минусах».

Я уже говорила о «нелюбви» брата к естественным и точным наукам. Но это, скорее,
область познавательная. Вряд ли она зависит от умственно-психологического развития человека. Здесь, скорее, элементарная неспособность учителей заинтересовать ребёнка своим предметом.

Может я и не права. Не знаю.

Сейчас мне больше хочется рассказать о самых глубинных течениях его души, которые
иногда меня пугали своей непроницаемой чернотой и матовостью.

Владя совсем не переносит собак.

Нет, это не означает, что он кидает в них камнями или норовит треснуть палкой при
встрече зарвавшегося барбоса. Он просто смотрит сквозь них, как сквозь пустое место.

Игнорирует.

Совсем недавно, когда мы возвращались на велосипеде со стадиона (при этом я отбила всю попу о жёсткий багажник «Урала»), лохматый волкодав Аграй, пёс дяди Валеры, местного почтальона, кинулся нам под колёса, и, заливаясь лаем больше от азарта чем от злобы, попытался цапнуть братишку за ногу. Вместо того, чтобы приналечь на педали, Владя остановился, как-то, лениво, достал из сумочки для ключей длинную двухгранную отвёртку и впервые посмотрел на собаку в упор.

Такого я больше никогда в своей жизни не видела! Огромный, страшный Аграй, жалобно заскулив, уселся на задние лапы, а потом, обиженно взвизгнув, бросился в сторону от дороги.

– Ну, вот и всё. Делов-то …– брат обернулся ко мне и с улыбкой спросил –
Испугалась?

Я промолчала. Потому что в тот момент я ещё не решила, кого испугалась больше.

Чем старше я становлюсь, тем чаще прихожу к мысли, что Владькино сердце не
средневековый дворец, а узкая башня.

Башня, в которой он собрал самых дорогих ему людей и взял под свою защиту, в то время как дворец, беспечно отдал на растерзание «чужакам».

Наверное, отсюда и те его удивительные порывы жертвенности в отношении людей,
которых он считал «своими». Ради них он мог пойти на любой риск и безумие! Но –
только ради НИХ. И ни для кого больше!

«Своих не бросаем!» – как часто я слышала от него эту фразу. Слышу её и сейчас.

Я очень важный обитатель Владькиной «башни». Мне думается, что он никого так не
любит, как меня. Даже родителей.
Вам это покажется странным, не спорю. Обычно старшие братья не очень-то расположены к своим младшим сёстрам, прилипчивым и любопытным. Я тоже частенько «подводила» Владю, по-детски выбалтывая маме его мелкие «грешки» и проступки.

Но именно «подводила», а не ябедничала! Это разные вещи.

И он это понимал. Он даже не сердился, а просто вздыхал: «Трепло ты, Варька. И кто тебя за язык твой длинный тянет?»

Я покрывалась пунцовыми пятнами и начинала безутешно рыдать, искренне раскаиваясь в своей «подлости», а он пугался и начинал неловко гладить меня по макушке, торопливо приговаривая – «Ну чего ты? Я же знаю, что не нарочно. Не реви! Ты же не будешь снова
так делать?»

Я успокаивалась, всхлипывала, энергично кивала головой и через день «подводила» его снова.

Быть допущенным во Владькину башню – это значит получить его дружбу. А дружить он
умеет! Если оставить в покое родных, то лучшим его другом всегда был Вовка
Шаповаленко. Худой, носатый, колючий как ёж и несчастный.

Почему несчастный? Расскажу. Чуть позже. А сейчас устала. Да и уроков задали… За год не переделать. А я отличница!
Не забыли?



Глава 2
ШАПОВАЛЕНКО

Вот чёрт!

Опять меня сегодня попёрли с математики! И чего она такая приставучая, эта Галина
Ерофеевна? Как я мог вчера решить задачу, если папаша снова завалился пьяный и
пустился разглагольствовать о том, как он «в моём возрасте и землю пахал и семью
кормил».

Ну, пахал! А что, разве ему одному трудно было? В те года всем было тяжело. Вон, у Лильки Антоновой, дед был личным ординарцем Чапаева, а отец прошёл всю войну
танкистом в армии генерала Батова! Но я не думаю, что он, напиваясь, рассказывает ей о своих военных походах и стучит кулаком по столу, повторяя одно и тоже как дятел.

А мой стучит. И повторяет. Хотя в эту войну не воевал. Работал по «брони» в Каменске.
Токарем.

Или Владьки Марина дед. (Владька – мой самый лучший друг!) Всю войну прослужил в
артиллерии. Полный кавалер ордена «Славы». А отец – медаль «За отвагу имеет» и орден «Красного Знамени». А я никогда не слышал от Владьки, чтобы он ему читал морали, приводя себя в пример!

У всех всё по-разному.

Наверно, я слишком пристрастен. Мой батя ведь тоже не всегда был таким занудой и
выпивохой. Просто смерть мамы его подкосила. Хорошо, что бабушка с нами… Просто не знаю, чтобы мы без неё делали… Но она уже старенькая, болеет часто, куда ей с
отцовским горем справиться. Вот и не до школы мне. Нет настроения учиться, да и
желания нет, если честно. Зачем? Всё равно тут останусь. В Макеевке. Пойду в «фэзуху», выучусь на тракториста как дядя Лёша, Анютки Сомовой отец, чем не жизнь? Не хуже других.

Анютка Сомова…

Кстати, она с Варькой Мариной дружит, с Владькиной сестрой. Ехидная. Наверно видит, что мне Варька нравится. Подшпиливает при случае. И пусть! А я не особо и скрываю. Варька для меня, как Марья-царевна из сказки. Ну, та, которую Иван от Кащея спасал.

Красивая. Умная. И чистая.

Причём «чистая» и в прямом, и переносном смысле слова.

Я, когда её встречаю, всё время стесняюсь своих обтрёпанных штанов и залатанной на рукаве «ковбойки». Правда, руки стал чаще мыть с мылом и уши тоже, но вот волосы торчат – ужас! Как прошлогодняя копна сена. А парикмахера у нас в Макеевке нет. Не в Новоозёрку же за этим делом ездить? Пацаны засмеют…

А Варька как цветок – одуванчик. Беленькая с головы до ног. От русой макушки до
светлых туфелек.

Как ей удаётся? Иногда, кажется, что даже пыль её стороной облетает. Вот и туфельки эти… У нас асфальтов в Макеевке нету. Девять месяцев в году вместо дорог – грязные
колдобины, а не дороги. В сапогах и то, горя хапнешь. А ей хоть бы хны! По воздуху она, что ли, летает?

Эх… Безнадёжное моё дело!

Разве такой, как я, может понравиться такой, как она? Вряд ли. Хоть бы училась плохо, ан нет, «отличница». На школьной «доске почёта» висит. По праздникам всегда в нашем школьном хоре солирует. Поёт как! Заслушаться можно! Всё, что есть в человеке лучшего, бородатый дедушка Бог в эту девчонку поместил. А мне даже внешность приличную не дал, пожадничал…

Кто-то скажет: «вот чурбан колхозный, на ребёнка губы раскатал…» Ну и что, что ей
только тринадцать? Бабушка говорит, раньше, в деревнях, девок замуж и раньше
выдавали! Мне, Владька, лично, читал про «Ромео и Джульетту» в Италии этой. Так этой Джульетте – всего 12 лет было! А любовь какая? Весь мир до сих пор восхищается!

Размечтался ты, Вовка…

Шаповаленко – и Варька Марина!

Иди-ка лучше, пока на глаза никому не попался, к «Савеловскому» дому. А то увидят, что ты по улицам в учебное время шляешься – обязательно дома узнают!

Деревня!

А, может, и Владьку там застану? Он чё-то сегодня тоже в школе не был. Наверно, уже на чердаке, книжки свои читает.
Хорошо, что есть такое место, которого все избегают. Глупый народ! Уже космические корабли в космос отправляют, а они привидений боятся!

Лично я – ни в каких духов и живых мертвецов не верю! Бред сивой кобылы. И в Бога не верю. И в Сатану.

Но я верю, что там, высоко на небе, есть такое место, куда уходят самые родные люди и ждут нас. Переживают за нас. Помогают нам и разговаривают с нами. Иногда во сне, а иногда телепатически, как Владька говорит, это неважно как. Главное – они есть. Мама есть. Просто не здесь, а далеко.

Вот в это – я верю!
………………………………………………………………………………………

– Так и знал, что это ты! – голос приятеля звучал неприветливо. – Опять, наверное, прервал его на самом интересном месте. – Выгнали?

– Угу. Задачу домашнюю не сделал и нагрубил со зла… Батя опять вчера всю ночь свою жизнь пересказывал… А ты чего? Тоже погнали?

– Нет. – Марин отложил книгу в сторону и убрал недовольные колючки из глаз. – По
физике «самостоятельная». Решил не копить неприятности.

– Ха! Не копить… В школу предков вызовут. Ещё хуже…

– Не вызовут. А вызовут – найду, что сказать.

– И что, например?

Владька помолчал, затем посмотрел на меня посветлевшими глазами и бухнул:

– В «военку» я собрался, Шапка. В «лётное».
(«Шапка» – это от фамилии кличка. С детства. Да я не обижаюсь – привык.)

– Ты серьёзно? – у меня даже челюсть отвисла. – Там без «десятилетки» всё равно не рыпнешься! А потом – ты же гуманитарий! А у «летунов» как раз физика и математика в почёте!

– Подтянусь. – Марин досадливо махнул рукой – Ещё целый год впереди. Я почему
сегодня на физику не пошёл? Знаешь? Думаешь, «контрольной» испугался?

–Думаю. Скажешь, нет?

– Не угадал. Вот! – Владька ткнул мне под нос книгу, которую читал – «Учебник физики- 9 класс», Пёрышкина, – читай: «Электромагнитное поле. Направление тока и направление линий его магнитного поля» Понял?

– Нет.

– Объясняю. Именно по этой теме у нас сегодня «самостоятельная»! Теперь дошло?

– А-а-а…– я с уважением уставился на друга. – Ты хочешь подготовиться и написать
отдельно?

– Да. Как минимум – на «четвёрку»!

– Валяй… – мне стало скучно. – Я пойду. Не буду мешать твоим великим планам.

– Погоди! – Владька дружески удержал меня за руку – А давай со мной? А? Вместе
махнём!

– Издеваешься? Да я запустил всё с пятого класса! Какие там «направления тока»! Да и летать не тянет особо…

– Странный ты! Будущее – именно за авиацией и космонавтикой! – глаза Марина просто светились от энтузиазма. – Тебе разве неинтересно побывать на Луне? Или на Марсе, скажем?

– Не-а…– я почувствовал неодолимое желание зевнуть, – мне и дома нравится. Чего я на твоём Марсе не видал? Давай, пока, держи «краба» …

Обменявшись рукопожатием, мы расстались.

Не понимаю я людей, которые не останавливаются. Куда торопится? Ну чем дома плохо-то? Такой природы, как у нас в деревне – ни на одном Марсе не сыщешь! А какой у нас лес! Сказка! Каждое дерево законченный образец совершенства! А река! А запах с пшеничных полей в пору цветения?

Нет, Владька, не понимаю я тебя, если честно! Вроде и отец у тебя агроном, и вырос ты на «земле», а небо тебе ближе.

Ну, как говорится, каждому свой путь. Жалко расставаться будет – это да! Но мы разные. Очень разные… А интересно, Варька тоже хочет уехать? Вот балбес…Сидел-сидел, а про неё так ничего и не спросил.

Вот здорово было бы, если бы она решила после учёбы в Макеевке остаться! Я бы уже
курсы трактористов закончил. Дом бы новый поставил. Чтобы от бати отдельно. Жени…

Ну вот! Опять ты размечтался, Шапка!

А как не мечтать, если мечтается? Мечта – жизнь украшает! Тут Владька прав…
………………………………………………………………………………………

Только не думайте, что я совсем уж такой неинтересный и прозаичный. И у меня есть
своё, это, как его? А! «Хобби»! Или «хубби»? Неважно, в общем.

Я механик! Нет, не настоящий, конечно, знаний не хватает, но «смекалка», как говорит дядя Лёша, имеется.

Недавно я помог ему усовершенствовать сиденье в тракторе, а позавчера, сам, лично, нарезал резьбу на штуцере для садового шланга.

Меня уже с малолетства привлекали всякие «железки». Беда, если ко мне в руки попадало что-то тикающее или жужжащее: часы, фонарики, зажигалки, механические игрушки или что-то в этом роде, я тут же начинал их разбирать и собирать, правда, второе, не всегда получалось и за это мне частенько «влетало».

Моя главная мечта – собственная машина! Лучше всего – «Газ-21». Но, на первое время, сойдёт и «Запорожец», да и скорость у него приличная, почти 90 км/ час.

Второе моё увлечение (тайное) – стрелковое оружие.

Это удивительно, потому что охоту я не люблю. Ненавижу стрелять в беззащитное
существо типа зайца даже в азарте. Ну, волк там или медведь – понятно. Но стрелять по тому, кто полностью перед тобой беззащитен – это уже не доблесть, а убийство.

Никакой деревенский мужик такие переживания просто не поймёт. Правило простое,
любишь охотиться – люби и оружие. Не любишь охотиться – иди вари кашу.

Но я исключение. Ненавидя охоту, я знаю о стрелковом оружии (и не только!) – всё!
Или почти всё.

Я изучил все виды гражданского вооружения: от скромных «ТОЗ»-в до солидных
«Ремингтонов» и МЦ-22. Вся продукция тульского и ижевского оружейных заводов,
тщательно мной отслеживалась и собиралась в виде газетных вырезок и фото. Всё это
складировалось в большой жестяной коробке из-под чая и пряталось на нашем с Владькой общем владении – чердаке «Савельевского» дома.

Эх, ну да ладно…Так и знал, что вы решите, что я себя пытаюсь приукрасить. Поверьте – это не так! Недостатков у меня намного больше, чем достоинств, и если я вам рассказал немного о своих интересах, то это именно для того, чтобы их разбавить.

Во-первых, я курю. Это мой главный недостаток.

Противная привычка прилипла ко мне в пятом классе после «ночного». Именно там, на
реке, проводя бесконтрольно ночи со старым «пофигистом» Архипычем, я быстренько
перехватил эту заразу от Саньки Болтанова, неухоженного диковатого парня,
помогавшего Архипычу с лошадьми.

Очень хотелось быть взрослым! Главная ошибка детей – это подмена понятий добра и зла. Здесь ничего не поделаешь. Образ мужчины с сигаретой в зубах стал стереотипом
мужественности. И пока ребёнок поймёт, что это просто «нарядный фантик», зависимость от никотина становится неотъемлемой частью его жизни.

Во-вторых, я ненавижу школу.

Здесь уже сложнее. Учился я, в сущности, поначалу неплохо. Класса так до третьего. Сейчас я понимаю, что этому прекрасному старту я обязан маме и никому больше. Она мягко и неназойливо направляла мои, честно скажем, небольшие способности в нужном направлении и своей похвалой и искренней радостью от хорошей отметки стимулировала меня добиваться всё больших и больших высот, незаметно для себя самого. Я считался крепким «хорошистом» и редко получал даже тройки, не говоря уж о «двойках».

Смерть мамы всё развернула на 180 градусов. Отец стал пить. Бабушка и до этого никогда особо не интересовалась моими успехами, а после смерти мамы окончательно
превратилась в придаток кухни, а я стал жить жизнью человека, до которого «никому нет дела».

Есть ещё «и третье, и четвёртое, и пятое» – но не думаю, что это было бы интересно. Вы же не священник, а я не на исповеди. Расскажу всё в своё время.

Что у меня осталось?

Правильно. Владька и Варя Марины. Друг и его сестра, за которую я бы с радостью отдал душу и сердце.

Немного, покачаете вы головой?

Как сказать! Как сказать…
………………………………………………………………………………………

Сегодняшний вечер снова начался как обычно. Отец пришёл «под хмельком», бабушка
уткнулась в телевизор, а у меня снова заломило в висках от необходимости делать
домашнее задание.

Надоело!

Я решительно захлопнул учебник и вылез через подоконник на улицу.

(Очень удобно! Моё окно выходит прямо в палисадник. Прыжок через забор и …)

И тут я нос к носу столкнулся с Варькой Мариной.

- Напугал! – её зеленовато-синие глаза смотрели на меня с явным неодобрением, - Ты чего, как чёртик из табакерки?

- Да так...просто.

«Не умею я ней разговаривать! Злюсь на себя за это, но не умею и всё тут…»

- Просто! Так человека и заикой можно сделать! – в синеве явственно проступили
хитрющие смешинки, - Ты к нам?

- Да нет…- мои губы стали толстыми и непослушными, - просто…

- Опять просто! Ты другое слово ещё знаешь кроме этого?

Я молчал.

«Глупая! Зачем какие-то слова, когда я могу стоять и смотреть на тебя! Слова тут даже помеха…»

- Странный ты, Шаповаленко, -интуитивно что-то почувствовала Варька, – Хорошо.
«Просто» так «просто». Пока!

- Подожди!

«Господи Иисусе Христе и святая дева Мария, как говорит моя бабушка, неужели я это сейчас сказал?»

- Да? - ресницы Мариной удивлённо дрогнули. - Так что? Слушаю.

- Ты далеко идёшь?

- К Вальке. Домашнее задание отдать.

(Валька Громова живёт почти на другом конце деревни!)

- Можно я тебя провожу? А то темнеет уже…
-
 Проводи.

«Она разрешила! Я что, сплю?»

Русая коса Варьки упрямо боролась с наступающими сумерками светлым маячком чуть
впереди. Моя душа превратилось в огромный оркестровый барабан, бухавший так сильно, что трещала грудная клетка. Кровь то приливала, то отливала от лица, превратив его в закипающую кастрюльку с раками, которых мы варили вчера вечером с отцом. А ноги! Ноги утратили всю кошачью упругость за одну секунду, превратившись в две нелепые ходули, зачем-то прикрученные телу. Но какая всё это ерунда в сравнении со счастьем, залетевшим в моё сердце! Сейчас мне хотелось только одного: урагана, наводнения,
падения метеорита, на крайний случай встречи с местной шпаной, типа Кикирева, чтобы спасти, защитить, погибнуть за это льняноголовое чудо по имени Варька Марина! Господи, если ты есть (как утверждает моя бабуся), пошли хоть какую-нибудь опасность! Самую маленькую! Чтобы она увидела…

- Ну, вот мы и пришли. – звонкий голосок разметал мои мечты как летний ветерок
зазевавшихся на цветках бабочек, – Спасибо, Вова.

- Уже? – «барабан» громыхнул сильнее обычного. – Быстро. А давай я тебя подожду?
Провожу обратно.

- За мной папа заедет. Он сказал, чтобы я его дождалась.
Неужели в её голосе промелькнуло сожаление? Вряд ли. Почудилось, наверное…

- Тогда ладно. Я пойду.

- Ага. Спасибо тебе, Вова.

- Не за что…

Я возвращался домой.

Всё вернулось на место. Руки стали руками, «барабан» внутри рассыпался на атомы, а ноги опять обрели привычную упругость.

И только в сердце по-прежнему деловито расправляла пёрышки птица счастья с
зеленовато-синими Варькиными глазами…
……………………………………………………………………………………

Дошло до того, что я даже стих сочинил! Не верите? Серьёзно! Мучился прилично, но
поэтический зуд был настолько силён, что, наплевав на мучения, я всё-таки выдал
выстраданный «шедевр» и поклялся когда-нибудь прочитать его ей.

Но, сперва, оцените, пожалуйста, вы:

- Моя любимая звезда,
Моя надежда и мечта,
Ты жарче жаркого пожара,
Моя любовь, моя Варвара!

По-моему, неплохо! Как считаете? Не Пушкин, конечно, но как говорится «что могём».

А вот прочитать так и не удосужился. Сегодня был удобный момент, но пока я
раздумывал, мы уже пришли. А обратно она вернётся с отцом. Невезуха…

Ладно. Пойду домой. Батя, уже, наверное, дрыхнет, а уроки всё равно доделывать
нужно…

Почему я такой тупой уродился? Иногда даже жалко наших преподов становится. Тянут
меня, тянут из класса в класс. Вот и в «девятый» тоже вытянули. А зачем? Я бы спокойно пошёл после «восьмого» в «фазанку»! Там интересно, можно на тракториста выучиться.Или на слесаря. Газовую сварку освоить или токарное ремесло. Ну зачем мне эта морока с «синус-косинус-гипотенуза»?

Владька сегодня сказал, что мечтает стать пилотом, а может даже и космонавтом.
Благородная мечта! Поддерживаю полностью! Но представьте себе, если все станут
«покорителями неба»! Никаких самолётов не хватит, не то, что ракет!

Впрочем, я уже высказывался по этому поводу и повторяться не хочу.

А интересно, кем хочет стать Варька? Надо набраться смелости и спросить. А вдруг её желания совпадают с моими? Тогда не всё потеряно. Если она также любит природу и нашу сельскую жизнь, как я, почему бы и не побороться за своё счастье?

Ведь счастье любит, когда за него борются. А иначе, какое оно тогда счастье?

Ну-ну...

Да только не верится мне, что она захочет жить в Макеевке. Отличница. Поёт прекрасно. Книжки любит читать. Возможно, и планы на будущее давным-давно построила… Вот сейчас возьмёт всё это и на тебя променяет!

«Тупарь ты, Шаповаленко! Полный тупарь!»

Опять тощищу на душу нагнал. Мало у меня неприятностей что-ль? Я – ещё тот реалист. Но думая о Мариной, незаметно для себя, скатываюсь в область сладких и несбыточных фантазий. Наверно, это потому, что она сама – фантазия. Сладкая и несбыточная.

Ничего. Вот в следующий раз наберусь наглости и прямо её спрошу: хочет она остаться или нет? Так и спрошу. Разозлится, значит, разозлится. А может и ответит. Варька – она искренняя.

…Чёрт! Куда это я забрёл? А! Это «Продуктовый» кажется. А вон и дом тёти Клавы,
продавщицы. Значит, меня понесло в противоположную от дома сторону. Ну дела!
Стишок написал, грежу наяву – всё, готовый поэт местного производства: «Александр
Сергеевич Пушкин-Шаповаленко»! Только этого моей бедной бабуле не хватало!

Да ладно! Иногда можно и помечтать. Если есть о чём. Все мечтают. Владька – о небе, я – о Варьке, Варька –…Опять??? Жалко, что себе самому нельзя по «физии» двинуть! А то бы двинул…

А всё-таки, вот тут неплохо получилось, да?

Ты жарче жаркого пожара,
Моя любовь, моя Варвара! ….

- Вовка! Вовка!!!

«Кто это? Кажется, Анютка Сомова. Варькин «хвостик».

- Вовка!!! Я тебя по всей деревне ищу!

«Чего она так запыхалась?»

- Нашла. Что случилось?

- Домой беги! Ваш дом горит!

- Как горит??

- Горит и всё! Пожарных уже вызвали…

«Вот тебе и «и жарче жаркого пожара»! Накаркал…»



Глава 3
АНЮТКА СОМОВА

Убежал…

Вечно он такой горемычный, этот Шаповаленко! Слава. Господи, хоть его отец с бабкой вовремя выскочить успели. А дом – «дело наживное», как моя мачеха говорит.

Всё-таки, если честно, мне не нравится называть её мачехой. Она добрая очень. А мачехи – всегда злые. Причём не только в сказках, но и в обыденной жизни частенько.

Я свою маму почти не помню. Она умерла, когда мне трёх лет не исполнилось. «Чахотка», называла эту болезнь бабушка. Сейчас я знаю, что у мамы была неизлечимая форма туберкулёза и моё рождение только спровоцировало её активность. Я долго мучилась, считая себя виноватой в том, что мамы больше нет, а потом смирилась.

Галина Васильевна появилась в нашем доме в мой первый школьный год. Тридцать
первого августа они с отцом расписались, а утром, первого сентября, она повела меня в школу.

Я ужасно волновалась. Ладошки словно прилипли к тёмно-зелёным стеблям георгинов,
которые служили надёжным укрытием моему раскрасневшемуся лицу. Чем ближе к
школе, тем больше расцветал мир. Георгины, гладиолусы, гвоздики, анютины глазки и
даже ромашки – торжественно плыли по воздуху надёжно сжатые вспотевшими, как у
меня, ладошками не по-детски серьёзных «первоклашек».

На школьном дворе стоял радостный и тревожащий сердце гул, а родители и дети
выстраивались в правильный четырёхугольник, пестревший табличками с номерами
классов. Шумно сипнул микрофон, ударив по ушам какой-то немыслимо-режущей нотой.
Высокий, растрёпанный очкарик, что-то покрутил на подключенном к нему аппарате и
красивый, раскатистый голос директора заполнил всё окружающее пространство.

Помню ли я эту речь? Нет, конечно. Я была семилетняя, напуганная девчушка,
обалдевшая от всей этой праздничной суеты, моря цветов и впечатлений.

Единственное, что запомнилось хорошо, это стоявшая рядом со мной в нарядном
фартучке, русоволосая красавица, с зеленовато-синими, как бутылочное стекло, глазами и упрямо сжатым маленьким, красивой формы, ротиком.

Я уже знала, кто она. Приезжая. Они появились в Макеевке всего месяц назад. Папа
сказал, что прислали нового агронома с семьёй, и я видела, как они переезжали в дом Батуриных.

И её я видела. С братом. Но познакомиться как-то не случилось.

Увлёкшись, я сама не заметила, что «соседка» заметила моё внимание и тоже, исподволь, меня рассматривает. Наши взгляды встретились.

- Привет! Ты с нами будешь учиться? В первом «А»? – она оказалась смелее. – А меня Варя зовут. А тебя?

- Аня. Анютка.

- Ты возле школы живёшь, верно?

- Да. А вы приезжие?

- Ага. Мой папа агроном. Мы сюда по направлению приехали…

- По какому направлению?

- Не знаю. Мама сказала: «по направлению партии» …

- А что такое партия?

- Партия? – русоголовая задумалась, – ну, это что-то такое, что направляет… Точно не уверена.

- А-а… А тебе больше георгины нравятся или гладиолусы? – решила я сменить тему, –
мне – георгины.

- Я розы люблю. ««Чайные»», – внезапно грустно сказала моя новая знакомая. – А у вас они не растут.

- А у вас? Вы откуда приехали?

- С Севастополя. Там, где море. Ты видела море?

- Нет. Только по телевизору.

- Понятно. У нас даже фамилия морская. Марины…

Так я и встретила свою лучшую подругу. А потом познакомилась и с её братом, Владей. Вы уже наверно догадываетесь, что дальше я буду писать о нём. Но мне нужна пауза. Я не могу вот так, сразу.

Простите.
………………………………………………………………………………………

Само собой разумеется, что Владя меня серьёзно не воспринимал. Ну, девчонка.
Подружка сестры. Застенчивая, немного неуклюжая и диковатая. «Здрастьте – здрасьте» – и всё. Наверно он даже думал, что я немного недоразвитая.
Представляю, как бы удивился Влад, узнав, что я страшно люблю читать (как он),
увлекаюсь рисованием и вышивкой и неплохо пою, не так, как Варька, конечно, но и не противно.

Кроме того, я всё умею делать. И стирать, и гладить, и готовить. Да, и готовить тоже! Те, кто хотя бы раз попробовал «Анюткины пирожки с яйцом и луком» или запеканку с грибами, сразу же становятся моими преданнейшими друзьями и сотрапезниками.

Может, это внешность делала меня незаметной? До пятого класса я была настоящая
«кубышка», страшно переживала, плакала и от этого ела ещё больше. И вот однажды…

Это было в прошлом году, на межшкольной спортивной олимпиаде в Новоозёрке. Класс у нас небольшой, поэтому меня включили в команду «бегунов» для количества.

Эстафета.

Когда мне передали эстафетную палочку, я так разволновалась, что пока пробежала
дистанцию, дважды грохнулась под весёлое «ржанье» соперников. Мы проиграли. Из-за
меня.

И тут Венька Лощилин из Владькиного класса при всех назвал меня «жирной свиньёй».
Это было так обидно, что у меня случилось что-то вроде истерики. Варька, как могла, пыталась меня утешить, но ничего не помогало. Тогда она повернулась к Лощилину и смело произнесла:

-То, что ты сделал, мужчина бы не сделал никогда! Хочешь, дам тебе свою юбку? У меня есть запасная…

- Ах ты! – взбешённый Лощилин рванулся было в её сторону и налетел на вышедшего
навстречу Влада.

- Ты за юбкой? А чего так торопишься? Боишься, что сестра передумает? – глаза Влада были почти ласковыми, а тон на удивление безмятежным.

Лощилин – редкостный нахал и отвратительная личность. Но он не трус. Даже наоборот. Известный хулиган и задира. Долго я не могла понять, почему он тогда отступил. Ведь Марин был почти на полголовы ниже и субтильнее. Но он отступил. Проворчав неразборчиво угрозы типа «что вот мол, он ещё всем покажет», мой обидчик незаметно растворился в толпе болельщиков, напоминая большого пса, которому дал отпор маленький, но храбрый кот.

Сейчас я понимаю, что остановило его в тот день. Это понимание началось с того, когда Владька взял меня под своё покровительство. И не просто взял, а решил полностью изменить мою жизнь.

Каждое утро мы начинали с бега. Сначала я страшно ныла, разглядывая сбитые до крови ноги после очередной пробежки, симулировала, и, притворяясь больной, страдальчески охала. Потом, ссылалась на уроки и контрольные, делала озабоченное лицо, которое могло обмануть Варьку, но никак не Влада. И, наконец, смирилась с моим «мучителем», постепенно втягиваясь в навязанный им ритм.

Результат?

Сейчас я стройная, высокая девушка (Да, девушка! Мне через месяц четырнадцать!) У
меня исчезли все комплексы, связанные с внешним видом, и даже учиться я стала лучше почему-то. Наверно прибавилось уверенности в себе. Благодаря Владе. Я почувствовала, что он…

Ой! Ну, нет! Этого вам я не скажу. Во всяком случае – пока. Мне самой нужно во всём разобраться. Бывает же так, напридумаешь себе всякого, а потом не успеваешь
разочаровываться.

Побегу-ка к дому Шаповаленко. Может, что помочь нужно? Вот бедняга Вовка. И так ему не везёт кругом, а тут пожар этот.

Ещё и глаз положил на Варьку. Я вижу. Ох, ждёт его и с этой стороны непруха… Варька –«не про его честь». Она если и выйдет замуж, то за кого-то, как её брат. Не ниже. А Вовка… Он очень хороший, но простой очень. Как я. Поэтому мы с ним, можно сказать, в одинаковой ситуации…

Но я уже сказала, что с подробностями пока погожу.

Не обижайтесь…
………………………………………………………………………………………

Дом Шаповаленко удалось потушить вовремя. Сгорела только летняя кухня и часть
«гостиной». Оказывается, Вовкин отец просто заснул с зажжённой сигаретой, уткнув её прямо в газету. Какая удача, что Марья Дмитриевна (бабушка) ещё не спала! Ей удалось растолкать сына и позвать на помощь соседей (нас). А мой отец тут же позвонил «01» и побежал тушить пожар самостоятельно. Он у меня смелый! Мальчишкой даже в партизанах успел побывать, связным был у Родионова. Медаль «Партизан отечественной войны» 2-й степени имеет! Недаром его так моя мачеха любит…

Да, про мачеху, лучше я буду называть её «приёмной мамой». Я уже говорила, что она совершенно нетипична для злого персонажа русских сказок. Галина Васильевна во мне души не чает! Не знаю почему, но совместных детей с моим отцом у них так и не
случилось. Она страдала, ездила на обследование в Каменск, даже побывала в какой-то клинике в Ленинграде, но…

Счастье родить детей обошло её стороной.

И, может, именно поэтому вся её нерастраченная материнская любовь обрушилась на
меня, в сущности, чужую для неё девчонку. Она не подлизывалась, не пыталась
задаривать меня подарками, не сюсюкала, а просто меня любила. Как любит и сейчас,
хотя я уже довольно вредный подросток, часто делающий ей больно своим
максимализмом.

Я помню, как вспыхнули её глаза, когда я впервые назвала её «мамой»!

Это случилось три года назад, когда мы ездили к папиным родственникам в Николаевку. Такая же деревня, как и у нас. Даже меньше. Мой двоюродный брат, Валька, желая поразить своей «взрослостью», взял без спроса отцовский мотоцикл «Урал», посадил меня в коляску и повёз кататься. Доехали мы до первого тополя. Не справившись с управлением, он вывернул руль так, что основной удар, пришёлся именно на коляску, где сидела я.

Нога хрустнула как сухая веточка. Боль была такая ужасная, что поначалу я даже не
кричала. Но вот когда закричала, всё село меня услышало.

Первой прибежала Галина Васильевна. Бормоча что-то успокаивающее, она подхватила
меня на руки и, почти бегом, кинулась в сторону медпункта.

От того места, где произошла авария до местной больницы, было не менее двух
километров. Всё это время она несла меня на руках, не позволяя никому себя сменить. А я была (напоминаю), довольно упитанной особой.

Наверно, именно в этот день, её страх и любовь, впервые прорвали защитные завалы
прошлого. Неважно. Но когда меня передавали местному врачу на осмотр, я вцепилась в руку мачехи и умоляюще выхрипнула: «Мама! Я боюсь!»

Свет любви, обдавший меня после слова «мама», был таким ярким, как будто солнце
коснулось лучом старинного прозрачного камня на бабушкином кольце. Но сейчас я знаю, что это были слёзы, которые всегда драгоценнее любых бриллиантов.

«Не бойся милая, мама рядом! Мама никуда не уйдёт! Никуда!» ….

Вот и рассказывайте всякую ерунду о злых мачехах. На здоровье.

- Анюта? Что случилось? – взволнованный голос Владьки вернул меня в реальность. – Где Шапка? То есть, Вовка?

- Их всех в больницу повезли. Дяде Валере сильно локоть обожгло. И колено.

- Давно это случилось?

- Что?

- Пожар. Вот ты непонятливая!

- Нет. Часа два назад, наверное…

«Я всегда у него непонятливая. Всегда!»

- Эх…Поздно я. Ничем помочь не успел!

- Да там ничего особо и не случилось. Пожарные всё сразу и залили. Мой отец тоже
тушил. – не удержавшись, похвастала я.

- Твой батя – мужик настоящий. – рука Владьки легко опустилась на моё плечо. –
Гордись!

- А я и так горжусь…– неуверенно пробормотала я в ответ, чувствуя, как жар, во сто крат превышающий все пожары на свете, разливается по моему телу, вызывая какую-то неведомую приятную истому. – Очень горжусь…

«Господи! Только не убирай подольше его руку с моего плеча!!»

……………………………………………………………………………………

Не знаю, что я буду чувствовать, скажем, лет так в тридцать, когда наступит настоящая старость, но, когда тебе четырнадцать, жизнь не так уж и плоха!

Владя уже давно снял ладонь с моего плеча, но ощущение её присутствия не проходило.

- Ну ладно. Схожу в больничку, – он задумчиво ковырнул ботинком землю, – пойдёшь со мной?

«С ним? Вот глупый какой! Да хоть куда! Хоть на Северный полюс! Ничего не видит…»

- Пойду. Только нас не пустят, наверное.

- Попробуем. А если не попробуем, то и не узнаем.

Марин решительно зашагал вперёд, а я преданно затрусила следом.

- Знаешь, – его голос опять потревожил укладывающуюся на покой ночь, – а ты
изменилась. Похорошела.

«Ой, мама! Щас провалюсь под землю!!»

- Занятие спортом пошло тебе на пользу, – испортила восторг вторая фраза. – А помнишь, как ты не хотела? Брыкалась как коза на привязи.

«Вот и дождалась ты, Нютка, комплимента. «Коза»!» Ещё и на привязи…»

- Ага. Спасибо тебе. – хотелось заплакать. – Спасибо, что меня подгонял.

- Не за что. – даже в темноте было видно, что он улыбается. – Ты мне нравишься. И
Варьке тоже. Ты хорошая девчонка.

Когда девушке-подростку открыто говорят, что она «хорошая девчонка и что она
нравится» – понятно всё без слов.

Вы тоже, думаю, поняли.

Возникшая из ниоткуда тоска липко вползала в мысли закрашивая всё яркое зелёной,
болотной краской.

В больницу нас, естественно, не пустили. Тётя Надя, фельдшерица, сказала, чтобы
приходили завтра, а Вовку с бабушкой уже увезли домой.

- Пойдём обратно? – наверно, Владя заметил мурашки на моих руках. – Становится
прохладно. Я тебя провожу прямо к дому.

- Спасибо. Я могу и сама.

- А я тебя не спрашиваю. Просто говорю.

Вот поспорь с таким! Я опять покорно поплелась за моим кумиром, только в обратную
сторону.

- Владь, – осмелилась нарушить затянувшуюся паузу, – а ты куда после школы поступать думаешь? Или в Макеевке останешься?

- В Макеевке? Нет, конечно. – в голосе моего спутника просквозила лёгкая насмешка. - Что тут делать? А куда, пока секрет!

- А я умею тайны хранить! Не веришь?

- Верю. Но всё равно не скажу. Придёт время – узнаешь.

И тут, последняя капля обиды, со звоном упала на сбалансированную жидкость моего
терпения, дав волю накопившемуся в душе отчаянию. «Хорошая девчонка, которая
нравится» вкупе с «козой на привязи» смешались воедино и вызвали такой водопад слёз, какому позавидовал бы даже библейский Потоп. Я рыдала не просто расторможенно и голосисто, я рыдала сладко.

Опешивший от такого зрелища Влад, наверное, впервые в своей жизни, растерялся. Он
бормотал какие-то слова утешения, заглядывал мне в лицо и даже неловко попытался
погладить меня по макушке, что только усиливало мой сладостный рёв.

- Ну чего ты, Нютка? – жалко вибрировал его голос. – Обиделась, что не сказал куда поступать буду? Обиделась на слово «секрет»? Но я скажу. Только тебе скажу. Я собираюсь в «лётное». Поняла? Во Фрунзенское лётное училище!

- В лётное училище? – наконец-то мне удалось справиться со своим голосом. – Почему?

- Почему? – он на минуту задумался, а потом, бесшабашно тряхнув головой, выпалил, - потому что Родину люблю. И небо.

Вот именно так он это и сказал.
………………………………………………………………………………………

Володька с бабушкой были уже дома, когда, осторожно пробираясь сквозь
полуобгоревшую веранду, мы постучали в главную дверь.

- Привет…– голос Шаповаленко был хмурым и неприветливым. – Вот такие у нас дела.

- Вижу. – Владька сочувствующе пожал ему плечо. – Ничего. Главное – все живы.

- Батя обгорел немного. – Вовка поднял на нас усталые глаза. – Но Соломон Иванович говорит, что ничего серьёзного. Ожог второй степени. Через недельку-другую всё заживёт.

- Конечно, заживёт! – встряла я. - Мой отец в прошлом году на элеваторе пострадал, когда зерносушилка загорелась. И ничего. Тоже ожог был. Правда, не знаю какой степени.

- А дяде Лёше вообще отдельное спасибо! – голос Шаповаленко непривычно дрогнул, -
если бы не он…

- Да ладно тебе, – засмущалась я и почему-то прибавила, – мы ж соседи.

- Вы извините, мне пора. – Вовкина рука как-то неопределённо оттолкнула от себя
воздух, - бабушке нехорошо, да и поздно уже. Завтра поговорим.

- Да. Завтра. Я как проснусь – сразу к вам. – Марин крепко пожал другу руку и кивнул на полуобгоревшие доски. – Будем это безобразие разбирать.

…Мы снова вышли на улицу. Широкий блин луны уже вовсю царствовал над нашими
головами.

- Ну, я пойду? – Владька легонько тронул меня за локоть. – Ты уже практически дома. Или до дверей проводить?

- Не надо. Спокойной ночи!

- Спокойной ночи…

Я стояла и прислушивалась к его удаляющимся шагам, и вдруг…

Именно вдруг!

Не успели они затихнуть, как лёгкая бледная тень простучала подковками по мощённым камням соседского двора и я, к глубочайшему своему изумлению, услышала голос своей лучшей подруги!

- …я только недавно узнала, – торопливо звенел «валдайский колокольчик» – и сразу же к вам! Как это случилось?? Никто не пострадал?

- Нет, – голос Шаповаленко был сиплый и какой-то чужой, – всё нормально. Спасибо, что пришла…

- Ты меня обманываешь! Папа сказал, что Дмитрия Михайловича в больницу положили!

- Только до завтра… – (И чего он так гундит? От волнения что ли?) – Локоть ему обожгло и с коленом... Ничего страшного. А с бабушкой вообще всё хорошо…

- Ну, слава Богу! Я уж думала с тобой что…

…Вот тебе и на! Какая ты всё-таки непроходимая тупица, Анютка Сомова! Хуже! Ты
совсем никудышно в людях разбираешься! Как же! Возвышенная, умная «Белоснежка»
Варька и «замарашка гном» Шаповаленко. Ничего общего. Классическая мещанская
схема! Да вот только подруга твоя не мещанка. И совсем не подозревает ни о твоих
«блестящих» выводах, ни тем более о твоих, таких «безошибочных», оценках. Она просто стоит сейчас рядом с этим «погорельцем» на крыльце и почти не скрывает рвущую сердце тревогу…

- Варь… А если бы со мной что, тебе бы было не всё равно?

Пауза была очень долгой.

- Нет. Не всё равно. – «валдайский колокольчик» мелодично разбил её вдребезги. – Ты дурак!

Лёгкая, бледная тень так же невесомо упорхнула в том направлении, из которого
появилась.

Но долго ещё на обгоревшем крыльце маячила застывшей скульптурой нескладная фигура моего соседа. Он просто не хотел никуда уходить с этого места.

И я понимала, почему.



Глава 4
ВАРВАРА

Давно я так не злилась. Причём – на себя. Вот Шаповаленко этот! С чего он взял, что я…

«А что, разве нет? Варька-Варька…Самой себе хоть не ври!»

Я открыла дверь и прошла в свою комнату. Владька не спал. Он лежал на диване и читал. Родители о чём-то негромко разговаривали на кухне, а всеми забытый телевизор транслировал хоккейный матч.

- Варь, ты где болталась? – Братишка отложил книгу и внимательно посмотрел мне в
глаза. – У Шаповаленко была?

- Почему сразу «болталась»? – мне стало обидно. – Можно подумать, ты к ним не
заходил?

- Заходил. С Аней.

- С Сомовой?

- Да. Она мне и сказала о пожаре. А чего ты улыбаешься?

- Так, ничего. – Мне стало смешно. – А она тебя сразу нашла?

- Не знаю. Нашла. – Владя насторожился. – Ты на что намекаешь?

- Ни-на-что… – ехидно пропела я и плюхнулась с ним рядом на диван. – Просто
вредничаю.

- А-а… Ну ладно, если так.

Брат снова уткнулся в какую-то «рассыпушку».

(Почему он так обожал старые книги? Загадка!)

- Владь, – умильно, как я это иногда умею, мурлыкнула я, – могу тебя спросить?

- О чём?

Он неохотно оторвался от текста и вложил палец вместо закладки.

- О любви.

- Во! А с чего такая тема?

- Не нравится?

- Почему? Спрашивай…

В синих глазах спряталась насмешка. Но – необидная.

- Как ты думаешь, в тринадцать лет можно по-настоящему влюбиться?

Предательский внутренний жар немедленно окрасил щёки в цвет утренней зари. Но с этим ничего нельзя поделать. Такая уж судьба блондинок, что в душе, то и на лице. Терпи!

- Думаю, да. – насмешка в братишкиных глазах куда-то пропала. – Вот у Шекспира,
например, Ромео и Джульетта. Или Тристан и Изольда в описании Жозефа Бедье.
Тристану было всего двенадцать, когда он отправился на службу в Корнуэльс, к своему дяде Марку… А почему ты спросила?

- Просто так. – я умирала от желания сказать правду. – Тогда почему сейчас это является стыдным? А совершеннолетие наступает от восемнадцати? Если Ромео было
четырнадцать, а Джульетте двенадцать, а Тристану и Изольде даже меньше, с какой такой радости все восхищаются их любовью и не спрашивают дату рождения или паспорт?

- Ха! Странная ты! И вопросы задаёшь сегодня какие-то странные… – Владя хмыкнул и
окончательно отложил свою книгу в сторону. – Да потому, что продолжительность жизни людей в Средние века была намного меньше! Давай прикинем, нашим родителям уже за сорок! А в те времена они бы считались глубокими стариками! И то, если бы дожили!

- Почему?

- Много причин. Во-первых, медицина была на очень низком уровне! Такие болезни, как оспа, или туберкулёз скажем, которые у нас легко лечатся прививками, тогда были смертельным приговором! Во-вторых, постоянные междоусобные войны. – брат по-
взрослому нахмурил брови и насупился. – Знаешь, сколько мужчин выбивало только за
месяц? Не хватало ратников. С трёх лет мальчишек приучали к седлу и владению
оружием! В-третьих…

- Не надо в-третьих. – Сердечный вулкан потух. Лава застывала чёрными полосами. –
Грустно. Всё грустно…

Владька замолчал, потом, делая вид что рассматривает ноготь на большом пальце, выдал:

- Варюх, кто он? Неужели Вовка?

«А вот теперь – пора проваливаться под землю!»
………………………………………………………………………………………

Утро пришло непрошенным.

Хорошо, что сегодня суббота и никуда не надо спешить. Папа уже уехал, мама хлопочет на кухне (чувствую дразнящий запах свежей сдобы), а Владька, скорее всего, «ускакал» к Шаповаленко. Разбирать веранду.

Шаповаленко…

Недосказанным предложением в голову влез вчерашний вопрос брата. Или догадка.

А действительно, почему меня всё так смутило? Неужели это правда? Конечно, Вовка не прекрасный принц из сказки и даже не «первый парень на деревне», но…

Ха! Вот если появляется это «но» – тут надо серьёзно подумать.

«Хорошо. Давай по порядку…»

Но порядка не получалось. Просто был вечер. Обуглившееся по краям крыльцо и тёмные, с затаившимися внутри желтинками звёзд, глаза: «Варь…А если бы со мной что, тебе бы было не всё равно?»

И зачем я ему ответила, что «нет»? Ох, дура…Ладно уж.

- Варя! Ты вставать будешь?

Мама. Она всегда знает, когда вмешаться. И правда, залежалась я что-то сегодня.

- Иду! Мамуль, я уже встала!

Холодная вода приятно охладила разгоревшееся от вчерашних воспоминаний лицо.

- Копуша ты, Варвара! Девочка, а хуже мальчишки…Всё уже давно остыло!

Мамино ворчание звучит приятно. Заботливо. Сразу чувствую себя виноватой и
появляется желание каяться. Но вместо этого я благодарно откусываю бочок у румяного, обжигающего губы «оладушка», с наслаждением прихлёбывая холодную стынь
«ряженки».

– Когда я была в твоём возрасте, – продолжает ворчать мамуся, – я уже успевала не только позавтракать, но и сбегать на море. Утром вода – как парное молоко! Тёплая. На целый день потом хорошее настроение!

- Мам… – проглотился первый сладкий кусочек, - а ты скучаешь по морю?

- Что? – мамина рука едва заметно, но дрогнула, наливая чай в кружку. – По морю? Да, наверное, скучаю. Даже просто скучаю, без «наверное» …

- И я… – мне стало грустно, – я тоже скучаю.

- Ты-то чего? Тебе же всего шесть было, как мы уехали. – тёплая ладонь ласково
взлохматила мои волосы на макушке. – Разве ты помнишь?

- Конечно, – обиделась я, – конечно помню! Чаек, волны, большую рапану, которую мне подарила тётя Оксана. И якорь помню. На «Адмиралтейской». И корабли. Помнишь, мы все вместе ходили в порт?

- Помню. – моя грустинка залетела в мамины глаза, сделав их влажными, – Я и ты -
севастопольские девчонки. Море у нас в крови. С рождения.

- А мы когда-нибудь вернёмся обратно?

- Вернёмся, – неожиданно кивнула мамуля. – Вот Владя закончит школу и вернёмся.
Просто это пока – секрет!

- А мне скажешь? – дразнящий привкус тайны будоражил осязание, – Я умею хранить
секреты. Ну, правда!

- Умеешь, умеешь…– улыбка была не ехидной. – Но пока не время об этом болтать. А то не сбудется. Примета такая!

- Мамусь! Ну какая примета! Ты же не тётя Глаша, «кошёлка с суевериями», как папа
говорит. Ты современная интеллигентная женщина…

- Не подлизывайся, хитрюга! – вот теперь ехидство стало заметным. – Я на лесть не
покупаюсь.

Но увидев моё расстроенное лицо, мама смягчилась.

- Думаю, год, максимум полтора, и ты снова увидишь море.

«Рассказать ей о Вовке или нет? Нет. Пока не буду. Лучше помечтаю о море.»

Мечтать приятно. Даже если ты…

Всё-всё! Не выпытывайте!
………………………………………………………………………………………

Время – это «человек невидимка». Как у Герберта Уэллса. Бывают периоды, когда оно
даже не пробегает, а пролетает мимо, обокрав тебя на дни, месяцы или годы. И ты не можешь подать на него в суд, не станешь искать адвоката, понимая, что никто не будет защищать тебя против себя, а просто махнув рукой, погрозишь ему пальцем как малышу-несмышлёнышу, и пойдёшь дальше, своей дорогой, стараясь не думать о том, что этот «малыш» – неотъемлемая часть твоей собственной судьбы.

Со дня пожара у Шаповаленко прошло два месяца.
Вовкин отец вернулся из Каменской больницы. Он похудел, сгорбился, вгравированная в лицо вина, стала частью его мимики, но переменой к лучшему было неожиданное
отвращение к алкоголю и табаку.

Нет, курить он не бросил, но теперь, когда закуривал сигарету, выходил из дома и
усаживался возле бочки с дождевой водой, обязательно захватив с собой пепельницу на всякий случай.

А вот насчёт алкоголя – тут всё серьёзно. Неисправимый в прошлом выпивоха, любитель «пропустить по маленькой», он даже в «выходные», идя в поселковую баню, не покупал пива, не говоря уж о том, что покрепче, удивляя этим всех своих бывших дружков и собутыльников.

Конечно, это сказалось и на его характере. Он перестал донимать бедного Вовку
рассказами о своей «трудной юности», стучать кулаком по столу, обвиняя всех и вся в своей незадачливой жизни. Поставил новый, дорогой памятник на могиле жены
(Вовкиной матери) и качественнее стал выполнять свою работу механика, что немедленно сказалось на отношении к нему начальства.

Я не встречала Вовку с того самого разговора вечером на крыльце. Ну, не то, что не встречала, не разговаривала. Если он попадался на моём пути и меня не видел, я старалась потихоньку шмыгнуть в сторону, а если не удавалось, смущённо выдавливала «привет» и делала вид, что ужасно тороплюсь.

Было заметно, что такое моё «свинство» его сильно огорчает, но он держался
мужественно и выдавливал мне навстречу самые дружелюбные улыбки.

Лето подходило к концу. Скоро – первое сентября. Начало нового учебного года. Для
Владьки и Вовки, это последний год в школе. Для меня – тоже веха. Седьмой класс, как-никак! Не пятый, не шестой – а седьмой! Через год я буду уже старшеклассница!
Комсомолка!

Взрослая жизнь бежала навстречу заблудившимся щенком, радостно лающим от восторга.

И кроме всего остального, в памяти прочно осели мамины слова о возможном
возвращении домой. В Севастополь. К морю.

Рада ли я этому? Да! Очень рада! Но ложка дёгтя в этой душистой, пахучей бочке мёда, присутствует. Я не хочу расставаться с Вовкой.

Вы наверно обрадовались, что я, наконец-то, «раскололась» и откровенно говорю о своих чувствах, но это не совсем то, что вы думаете. Я не хочу расставаться с Вовкой так же, как я не хочу расставаться с Владей! А любовь ли это? Откуда я знаю? Ведь мне ещё нет и четырнадцати. Может быть, но я не уверена.

Но одно различие, несомненно, есть.

Братишка мне дорог, за него отдала бы жизнь, роднее его (и родителей, разумеется, тоже) у меня нет на свете людей! А Вовка…

Иногда, когда я о нём думаю, меня пугает мысль, что позови он, и я уйду с ним. Просто уйду и всё. Понимаете? Не задумываясь ни о чём. И мне кажется ещё, что такой момент когда-нибудь настанет.

«Это и называется любовью? А? Не знаете? И я не знаю…»

- Варь! Как дела?

И летний гром не заставил бы меня так подпрыгнуть на месте, как этот негромкий, слегка виноватый голос.

- Хорошо! А у тебя?

Вовка улыбнулся и смахнул со лба печальную паутинку.

- У меня? У меня теперь тоже хорошо…
………………………………………………………………………………………

Школьный год – короче обычного статистического дня.

Впечатления, события, встречи, уроки, контрольные, праздники, сменяют друг друга с калейдоскопической скоростью. Только вчера было первое сентября, и вот уже День
Учителя. А за ним и новогодние праздники настойчиво стучат в окна свежевыпавшим
снегом.

Нарядная ёлка, установленная в актовом зале, горделиво раскинула свои мохнатые лапы, украшенные разноцветной мишурой и стеклянными шариками. Мороз на дворе уже не шуточный. Моя нежная кожа блондинки очень и очень чувствительна к его не злым, но колючим заигрываниям. Поэтому от дома и до школы я проношусь «рысью», упрятав
лицо в мохнатый клетчатый шарф и надвинув ондатровую шапку прямо на глаза.

Всего три дня до нового года! И тут…

Умер отец Вовки.

Известие о его смерти было настоящим шоком для всех жителей Макеевки. Нестарый ещё мужчина (всего на год старше нашего с Владькой папы), он просто не проснулся утром 28 декабря. Из подслушанного разговора родителей (моя слабость – люблю подслушивать!), я поняла, что причина смерти неясна даже Соломону Ивановичу.

Старенький доктор только качал головой и разводил руками. «Пролапс митрального
клапана, – бормотал он, – Ничего не поделаешь…»

Позже, я залезла в папину энциклопедию и прочла: «Пролапс митрального клапана” -
Пролапс митрального клапана – это порок сердца, при котором происходит
прогибание створок митрального клапана в левое предсердие во время сокращения
левого желудочка.

Непонятно. Но как ужасно звучит!

Бедный, бедный Вовка! Ну почему так? Кто-то живёт счастливо всю жизнь, не зная ни
болезней, ни печалей, а кто-то просто перескакивает с трагедии на трагедию, как,
заблудившийся грибник на болоте, перескакивает с кочки на кочку в поисках тверди…

Решено! Я буду с Вовкой! Подумаешь, Новый год! Их будет ещё много, а именно сейчас я нужна ему больше всего! И солировать на новогоднем вечере – я тоже не буду.

Не смогу. Да и не хочу.

- Варюш, я к Шаповаленко. Ты сама себе обед сервируешь?

Мама натягивала свою шубейку, одновременно тыча ногой в поисках валенка. (Не
смейтесь! В наши морозы и по нашим сугробам только валенки и есть самая правильная обувь.)

- Конечно! Я уже давно не маленькая!

- Ну и замечательно! Когда Владя придёт, пусть сам себе разогреет, хорошо? – Мама, похожая на медвежонка, в своей шубке, торопливо затянула платок под подбородком. – Будь умницей! Остаёшься за хозяйку…

Дверь хлопнула, успев пропустить внутрь струйку белого морозного пара. Ушла…

Вот такая моя мама! Её сердце просто не может выносить чужого горя. Художник по
образованию, (мамуся закончила худграф и не где-нибудь, а в Москве!) она ввиду
отсутствия реальной работы по специальности в деревне превратилась в домохозяйку.
Бывало и частенько, её приглашали расписывать праздничные афиши по просьбе дяди
Серёжи, председателя поселкового совета, или писать транспаранты для местных нужд, но она мечтала о творчестве, часто что-то рисовала тайком в большой клеёнчатой тетради, скрывая свои рисунки ото всех. Даже от папы.

Мама очень любит людей. Причём любит их ненавязчиво. Никогда не сплетничает, не
злорадствует, и даже о противнейшей тёте Глаше, школьной уборщице, говорит, что она «всего-навсего – несчастная женщина, одинокая и заброшенная».

«Всего-навсего» …

Нет, я, конечно, не злючка, но тётю Глашу мне как-то не жалеется. Не могу забыть, как она меня в прошлом году…

Дверь снова хлопнула, на это раз щедро заполнив всю прихожую морозным, холодным
облаком. Какие-то нечёткие фигуры, неторопливо снимали пальто, даже не обстучав на улице заснеженных валенок.

Влад и ...

Вовка! Это Вовка!

- Варь, – голос брата звучал как обычно, – чаёк поставишь?

- Конечно. Холодно на улице?

«Как же хочется заплакать! Но нельзя! Нельзя…»
………………………………………………………………………………………

Я сидела «у себя» и прислушивалась к голосам из соседней комнаты. Голос брата звучал громче, Шаповаленко – еле слышно. Но мой тонкий, музыкальный слух, помноженный на женское любопытство, безошибочно следовал сути их рассуждений, иногда угадывая даже недосказанное.

- …я бы поехал. Честно. – непривычно тихо защищался Вовка, - А бабушка? Старенькая совсем. Как она одна будет?

- Ну почему одна? А тётка твоя из Новоозёрска? – наступал Владька, – А двоюродная
сестра в Каменке? Да и мои отец с матерью рядом. Варька. Не бросят её, даже не
переживай!

- Варька. – не то вздох, не то шорох. – Хорошая у тебя сестра.

- Варька? Да, она мировая. И к тебе нормально относится.

«Вот болтун! Нет, ну надо такое ляпнуть?»

Мои щёки пылали так, как будто я час, не меньше, просидела лицом к раскалённой печке. Ничего никому нельзя сказать! Даже родным! Вот и доверяй людям после этого!

- Когда отца привезут? – искреннее сочувствие смягчило страшный смысл вопроса.

- Завтра утром. А после обеда похороны. Придёшь?

- Ты мог бы и не спрашивать…– похоже, последний вопрос слегка обидел братишку.

- Спасибо.

- И родители тоже придут. И Варя.

- Варе не стоит. Зачем ей на это смотреть? Расстраиваться…

- Не надо обо мне заботиться! Я сама решу…-тут я почти с ужасом увидела, что ноги меня вынесли в опять в гостиную и, гневная отповедь, произнесена вслух. – Сама! И вообще…
Мне, между прочим, уже пятнадцатый год! Меня в комсомол приняли!

Не зная, что ещё добавить, я захлебнулась словами и растерянно обвела вокруг себя
взглядом. Потом, зачем-то выкрикнув – «Дураки!», бросилась назад, в свою комнату.

Какие всё-таки мужчины – бездушные существа!

Я где-то читала, не помню имя автора, Амельченко, кажется, что женщины, мол, намного более агрессивнее мужчин. Более яростные и жестокие. В пример приводились такие исторические личности, как великая княгиня Ольга, отомстившая древлянам за убийство своего мужа, князя Игоря. Или помещица Дарья Салтыкова, замучившая около 300 крепостных девушек. Или даже королева Испании – Изабелла Кастильская, в годы
правления которой сожгли 97 тысяч несчастных еретиков. Пусть так.

Но откуда тогда появились Наталья Борисовна Шереметьева, отправившаяся за мужем в
изгнание? Великая княгиня Елизавета, просившая царя помиловать убийцу своего мужа, террориста Каляева? Жёны декабристов, наконец? А недавнее время? Сёстры милосердия, вытаскивавшие раненых бойцов из-под обстрела? Героические работницы тыла? Разве этого мало? А мама моя, готовая каждому протянуть руку помощи и отдать последнее, если необходимо?

Нет, врёт этот Амельченко! Ничего он про женщин не знает. Наверно всю жизнь
холостяком прожил. Или вырос без матери. Врёт!

- Варь…– ну что за талант у этого Шаповаленко заставать меня врасплох! – Варь, ты
обиделась?

- Я? Нет. А на что я должна обижаться?

- Не знаю. Может, сказал не то… – Вовка смущённо опустил голову. – Извини…

– Это ты меня извини… – слёзы закипели в глазах так же быстро, как недавно чайник на плитке, – У тебя такое горе, а я тут со своими капризами… Прости меня! Я просто глупая дура!

- Варь. – он прямо посмотрел мне в лицо. – Можешь мне пообещать кое-что?

Я молча кивнула.

- Никогда не называй себя дурой… Обещаешь?

- Да. Обещаю. Если тебе не хочется, не буду…



Глава 5
ШАПОВАЛЕНКО

Прошло уже два месяца, как я стал «круглым» сиротой. Бабушка не в счёт. Завтра –
первый день весны. Конечно, пока этого не видно. Зима по-прежнему безраздельно
владеет Макеевкой и делает вид, что на этот раз она уже никогда и никуда не уйдёт.

И по-прежнему себя наивно обманывает.

Весёлое воробьиное чириканье, оживлённое карканье ворон, а, главное, какие-то по-
особенному яркие и тёплые лучи дневного солнца, ясно и точно указывают на то, что суть вещей осталась неизменной. И уже очень скоро в посёлок ворвётся март. Пусть ещё холодный, «обросший» февральскими сугробами и льдинами, но дающий надежду и
радость на предстоящее свидание с летом, лучшим и желаннейшим временем года.

Последнее время я почти не бываю дома. Не хочется. Ноги сами несут мои кости на
«Савеловский» чердак, где так же пропадает всё своё свободное время и Владька.

В отличии от меня он сильно «подтянулся» в учёбе, вышел в «хорошисты» по
естественным предметам, а что касается гуманитарных – он и так был первым в классе.

Теперь мой лучший друг зачитывается не «Графом Монте-Кристо», а мемуарами
знаменитых путешественников, флотоводцев, исследователей, особенно лётчиков или
космонавтов. Страстно полюбил астрономию, и как ни странно, математику, объясняя это тем, что всякий уважающий себя астроном с математикой на «ты» и никакое открытие нельзя совершить без точных математических вычислений.

Он не перестаёт меня уговаривать пойти в «лётное», и почти уговорил. Дело в том, что в этом «Фрунзенском», куда он собирается поступать, есть отделение механиков и даже конструкторский кружок. Какая разница, что ремонтировать – тракторы или самолёты? Самолёты – даже интереснее!

Вот только родные места… Но природа везде красива. Заодно и сравним. Тем более,
Киргизия – очень необычная республика! Говорят, там даже есть своё внутреннее море – озеро Иссык-Куль. И пустыни есть, и почти тропическая зелень.

Одним словом – Средняя Азия. Юг.

Вы, думаю, догадались, об истинных мотивах движения моими поступками, что совсем не трудно. Да. Правильно. Желание быть поближе к семье Мариных.

К Варе.

Примерно через неделю после похорон отца, Варя сообщила, что они собираются уезжать из Макеевки, назад в Крым. Зачем она это сказала? Не знаю. Но мне хочется верить, что таким образом ей хотелось предупредить меня о возможном расставании. Другого объяснения у меня нет.

Если я не поступлю в училище, а бабушка уедет в Новоозёрку, к тётке, а значит, я просто потеряю всех. И останусь один, как самый распоследний дурак. А так – у меня появится возможность начать новую жизнь и доказать себе самому, что тоже не зря копчу небо.

И, может, у меня появится шанс приблизиться к Варе. Как к равной.

До сих пор вижу перед собой её глаза, когда я попросил «не называть себя дурой».

Будете смеяться, но там было что-то большее, чем просто удивление. Вы знаете, что она мне ответила? Не знаете! Ладно уж, скажу. Только это – большой секрет!

Она сказала: «Если тебе не хочется, не буду…»

«Если тебе не хочется!»

Эти слова не смог выбить из моей головы даже траурный оркестр, играющий на
похоронах…

Я не самый лучший человек на земле, но любить я умею. Так как я люблю Варю, я,
наверное, любил только маму.

Но это – другая любовь. Более святая, что ли…Вы понимаете, о чём я.
Отец и бабушка занимают огромную часть моего сердца, но последние несколько лет отец просто измучил меня своими нотациями и пьянством, а бабушка ничего не сделала, чтобы защитить внука. Так что… Всему есть объяснение.

А Варька… Мы с ней и не разговаривали-то никогда толком, а вот одна фраза…и моё
сердце как будто омыло теплом и надеждой:

«Если тебе не хочется, не буду…»
………………………………………………………………………………………

- Привет, – Владька неохотно оторвался от чтения, – чай будешь?

Мы давным-давно сложили небольшой очаг прямо возле трубы «Савеловского» чердака,
приспособив его так, чтобы дым вытягивало прямо наружу. Под низ просунули
металлический лист для углей, во избежание возгорания старых поперечных балок, а
сверху пристроили старинную печную плиту с отверстиями для подсыпания угля. Стало
уютно и тепло. Особенно зимой. Здесь у нас всегда были наготове закопчённый чугунный чайник и сковородка без ручки, на которой мы иногда что-нибудь жарили: яичницу или картошку.

- Ага. Замёрз немного… – Я с удовольствием плеснул в кружку кипятка. – Что читаешь?

- А? Да так… – неожиданно Марин заложил в книгу палец вместо закладки и восторженно выдохнул. – Ты слышал о Леваневском?

- Нет. А кто это?

- Темнота ты, Шапка! Неужели, правда, не слышал?

- Говорю же нет! – искреннее удивление в его голосе меня покоробило. Можно подумать я только вчера из лесу вышел. – Я ж не «вудиркинд».

- Кто-кто?? – Мой лучший друг так захохотал (точнее – заржал!), что опрокинулся на спину. – Вундеркинд, ты хотел сказать, да? Гениальный ребёнок?

Я сердито молчал, отхлёбывая остывающий напиток.

Поняв, что его смех звучит для меня обидно, Владька спохватился и примиряюще
произнёс:

- Ну всё, извини. Не злись. Хочешь, расскажу тебе о Леваневском?

- Расскажи. Вун-дер-кинд.

(Получилось неплохо!)

- Леваневский, это известнейший лётчик, – проигнорировал мою подколку Марин, -
участник экспедиции по спасению парохода «Челюскин». Герой Советского Союза. Так
вот, в августе 37-го года он вместе со своими друзьями, Николаем Кастанаевым (второй пилот), Виктором Левченко (штурман), Николаем Галковским (радист) и ….

…Влад долго и увлечённо рассказывал о полёте знаменитого лётчика из Москвы через
Северный полюс до самой Аляски. О том, как на следующий день экипаж сообщил об
отказе крайнего правого двигателя и о плохих метеоусловиях. Больше о них никто и
никогда не слышал. По одной из версий, отчаянным пилотам всё-таки удалось достичь
побережья США, где они и потерпели аварию, по другой – самолёт уклонился от курса и упал где-то в Якутии.

Всё это познавательно, не спорю. Но я думал о другом.
Да, я думал о Варе. Она меня избегает. Почему? Я, кажется, ничем её не обидел. Вот пойми этих девчонок! Ну что стоит подойти и прямо сказать – «Шаповаленко! Иди
мимо!» Или …

- Ты что, меня не слушаешь? Ау? – Владька легонько стукнул меня по макушке. –
Неинтересно?

- Почему? Интересно! – спохватился я. – Просто задумался немного…

- О чём?

- Влад, вот скажи, а чёрное море – оно правда чёрное? Или враньё всё?

- Море? – мой незадачливый лектор даже растерялся. – Нет, конечно. Оно синее.
Когдашторм – тёмно-синее.

- А почему его тогда зовут чёрным?

- Папа говорит, что его так турки назвали.

- Турки?

- Ага. Они всё время воевали с прибрежным населением. А черноморцы были храбрые.
Турки встречали такой яростный отпор, что назвали Чёрное море – Караден-гиз – Чёрное, негостеприимное…

- Красиво…

- Я тоже так думаю. – Влад подпёр голову руками и уставился на живой огонь, бушующий в печке. – Знаешь, а я скучаю по нему. И по Севастополю.

- Ничего. Варя говорила, вы вроде обратно собираетесь? – я чуть было не подавился
языком, поняв, что проболтался.

- Варя? А почему она тебе это говорила?

Не каждый может выдержать взгляд моего друга, если он так спрашивает.
………………………………………………………………………………………

Весна всё больше «закреплялась на отвоёванных у зимы позициях».

Мне нравятся военные термины. Сам не знаю почему. Наверно потому, (я уже, кажется, упоминал об этом), что мне нравится оружие вообще, при всей моей нелюбви и отвращению к охоте, как забаве «настоящих» мужчин. От папы остался приличный арсенал. Во-первых, это старенькая, но в отличном состоянии «ижевская» двустволка, или сокращённо ИЖ-49 (49 – год первого выпуска). Надёжное оружие, 12-го калибра, верное и безотказное. Хоть на зайца, хоть на медведя. Во-вторых, ТОЗ-34. Первое лёгкое оружие с вертикальным расположением ствола. Кто не знает, поясню: у этой модели стволы съёмные, а цевьё – нет, крепится винтами. Это очень удобно при транспортировке и, кроме того, она рассчитана на применение пластмассовых и бумажных гильз, что увеличивает кучность и равномерность осыпи.

И наконец, гордость отца, знаменитая «тулка», или ТОЗ-54. Курковое двуствольное ружьё Тульского оружейного завода. Простая по устройству, дешёвая, достаточно прочная, любимая «подруга» промысловиков и охотников.

Что-то я опять сел на своего любимого конька… К чему всё это? К тому, что я уже
несколько месяцев единственный хозяин и наследник этого сказочного богатства. Сейчас, когда уже основательно потеплело, я приметил себе полянку в двух километрах от деревни, глухую, уединённую, где можно отлично попрактиковаться. Это неважно, что я буду учиться на механика. Лётный механик (как сказал Владька) всё равно сдаёт зачёты по стрельбе и умению обращаться со стрелковым оружием. Мало ли что? А если наземное нападение на аэродром? Вот и пригодится.

Владька сразу же одобрил мою идею и предложил тренироваться вместе. Я только «за»! Одному, если честно, страшновато. Но опробовать винтовки я хочу сам. Это внутреннее. Очень личное. Как затаённые мечты или свидание с Варей.

Да, Варя…

Мне было нелегко выкрутиться после вопроса Влада, о их возвращении в Крым. Я что-то соврал, но боюсь, он мне не очень поверил, хотя виду не показал. Марин всегда такой. Когда чувствует фальшь, предпочитает не «додавливать» собеседника, чтобы не получить ещё большей лжи и нелепицы.

Думаю, он всё понимает. Было бы интересно заглянуть в его мысли. Что же на самом
деле мой друг обо всём этом думает? Не знаю. Но, похоже, не сердится. Даже наоборот.
Загадка.

А здорово было бы взять на наши будущие стрельбища Варю! Я (не подумайте, что
хвастаю) - неплохой стрелок. У меня от природы зоркий глаз и твёрдая рука. Оружие меня слушается.

Как-то на охоте, когда папа и дядя Лёша, (Анютки Сомовой отец) устроили шуточное
соревнование на меткость, я дважды перестрелял по неподвижным целям (консервным
банкам) отца, и трижды – дядю Лёшу. Они, естественно, утешали себя тем, что вот
«попробовал бы я так стрелять по движущимся объектам», но своё отношение к этому я уже говорил и не раз. Так что вряд ли получится проверить.

Наверное, Варя, как и любая девочка, не оценит этого моего таланта. Девчонки не любят оружие. Влад как-то рассказывал, что эта нелюбовь идёт из глубины веков, от жителей каменного века, когда мужчины воевали, а женщины теряли.

Мужей, сыновей, отцов… Генетическая память. Вот как это называется. Так что лучше
этим не хвастаться. Во всяком случае, пока.

Как тепло сегодня!

Вообще-то апрель редко бывает тёплым в нашем климатическом поясе, но в этом году – он просто необыкновенно хорош! Уже и сирень начинает зацветать потихоньку. У
Красновых два дома от нас, прямо у калитки, стоит шикарнейший куст белой сирени!
Такого второго во всей Макеевке нет! Желанная цель всех местных влюблённых и
романтиков! Но оторвать даже одну кисть с ветки не так-то легко. Злющий барбос,
привязанный рядом, так может залаять, что все окрестные шавки, как по команде,
начинают голосисто разрываться от восторга, поддерживая его басовитое недовольство. А потом, выходит хозяин с дробовиком, заряженным солью…

Так что – дураков нет.

Кроме одного. Меня.

Я обязательно нарву букет сирени для Вари. Даже если в меня выстрелит гаубица,
заряженная солью.
………………………………………………………………………………………

Завтра идём на мою полянку.

В прошлую пятницу я пристрелял каждую винтовку и теперь не стыдно. Должно быть
неплохо. Увидим. Жалко, патронов маловато, а новые мне никто не продаст. Разрешения нету. И по возрасту я пока не подхожу. Только с 18.

Но на первый раз – хватит.

Вчера, совершенно неожиданно, к нам домой заскочила Варя. Она была какая-то суровая и неразговорчивая. Спросила, где у нас ведро и тряпка со шваброй, и не успел я возразить, как набрала воды и принялась убирать гостиную. Я чуть со стыда не сгорел! Пытался отнять у неё все эти «орудия труда», клятвенно заверяя, что я вчера всё перемыл и вытер, но она только хмыкала и тоном, не вызывающим возражения, отправила меня на огород полить и прополоть бабушкины насаждения.

Вот попробуйте с ней поспорить! Все Марины одинаковые. Если что решат, то никакой
Цицерон (Это был знаменитый оратор такой, в Риме кажется… Владька рассказывал) их
не переубедит!

Конечно, откровенно говоря, нам теперь трудно. Бабушка совсем плоха стала. Ослабела сильно, со зрением большие проблемы. Даже вязать бросила. Боюсь я за неё…

Но видеть Варю с тряпкой мне тоже нелегко. Зачем она? Не так уж у нас и грязно. Я ведь не лодырь-никчемушник, сам всё сделаю.

Так я думал, направив струю воды из шланга на робкие вихры редиски и перья
проклюнувшегося из земли лука.

Закончив дома, Варя придирчиво проверила мою работу и неожиданно спросила:

- Ты голодный?

Я уже почти брякнул «нет», но в последний момент, неизвестно почему, утвердительно кивнул головой.

- Полей мне, – она хозяйственно отряхнула руки и подставила их под шланг. – Картошку умеешь чистить?

- Умею. – это всё, что я смог из себя выдавить.

- Отлично! А я порежу овощи и поставлю воду. Будет суп!

Вы никогда не поймёте, с каким наслаждением я ел этот суп! Бабушка тоже осталась
довольна. Она долго гладила Варькину руку и вдруг выдала:

- Хозяюшка…За Вовку нашего пойдёшь? Он добрый, хотя и шалопутный немного…

Марина покраснела и вскочила.

- Спасибо. Я уже сыта. Баб Маша, если что нужно, вы только скажите.

Когда она выходила, у неё была очень прямая спина.

Видя моё огорчение, мудрая бабуля утешающе произнесла:

- Ничего, ничего… Любит она тебя, внучек. Только молодая ещё. Почти ребёнок. Вот и голову задирает. Ты цени. Редкой души девочка…

Я ценю. Очень ценю, бабушка! Я бы за неё… Ну нет у меня таких слов, чтобы это
высказать! Я же не такой умный, как Владька.
Была не была! Расскажу-ка я ему всё про то, что к его сестре чувствую. Пусть и в морду даст, если захочет, стерплю. Но притворяться и делать вид, что мои вопросы о ней просто случайность, я устал. Пусть знает.

…Так, ещё часик, и стемнеет.

Вы не забыли про роскошный сиреневый куст Красновых? Расцвел он. Да так расцвёл, что как белая корона отовсюду виден. Сегодня хочу от этой «короны» отломить пару
зубчиков. Не убудет. Зато кое-кто найдёт у себя на подоконнике душистые, белоснежные гроздья и улыбнётся. А может, удивится. Хотя, нет. Я думаю, она сразу догадается от кого. Уверен.

А ещё, я воткну в букет своё новое стихотворение. Вчера написал, после её ухода:

Cирень красива и нежна,
Но ты милее и нежнее,
Ты всех умнее и добрее,
И в целом мире –ты одна!

М-да. Опять не Пушкин… Да и не в стихах дело. Вы же понимаете.
……………………………………………………………………………………

Солнце только раскатывало своё колесо по утреннему небу, когда мы с Владькой
установили последнюю жестянку-мишень.

- Для начала – сто шагов! Пойдёт?

Марин согласно кивнул и потянулся к «тулке». Вот незадача! Я сам хотел, ну да ладно. Возьму «тридцатьчетвёрку».

- Кто начинает?

- Давай ты, как гость. – Я великодушно отступил в сторону. – Пять на пять выстрелов. Годится?

- Годится!

Влад поднял винтовку и стал выцеливать. Зря он так не торопится. Когда долго целишься, глаз устаёт, да и рука перенапрягается, дрогнуть может. Плюс отдача. Стрелять надо сразу, почти не думая. Тогда есть шанс, что попадёшь. Отец всегда говорил – «Винтовка, сын, это продолжение руки. А значит - мысли. Нажимаешь не курок, а мысль. И чем точнее мысль, тем точнее её железное продолжение».

Это действительно так. Сколько раз убеждался. Но – увидим. У каждого свой подход…

«Браммс!»

Лёгкий дымок поднялся в воздух, который сразу же запах порохом.

«Браммс! Браммс! Браммс!»

Звуки, которые издаёт «тулка», похожи на хлёсткие удары кнута по бревну.

«Браммс!»

Пять! Всё.

Владька, улыбаясь, развернул ко мне свою довольную физиономию.

- Ну что, пойдём смотреть?

- Пойдём. Только давай я тоже отстреляюсь.

- А как мы узнаем, где мои попадания, а где твои?

- Чудак человек! – вот и моя очередь для снисходительного взгляда. – Спутать пробоины от «тридцатьчетвёрки» и «пятьдесят четвёрки» можно, только если ты слепой.

- Да я не об этом, - слегка покраснела «будущая гордость» Фрунзенского лётного, - вдруг сдвоенное отверстие или ещё что?

-Ха! Мы что с тобой, «Кожаные чулки», чтобы пулю в пулю всаживать? Это только в
книжках бывает. В реальной жизни – один раз на миллион.

- Хорошо. Стреляй.

По тону слышно, что Марин обиделся. Ничего. Не всё же ему одному задаваться.

«Блимс! Блимс! Блимс!

Три выстрела прозвучали один за другим с разницей в пару секунд. Я почти уверен, что ни одна пуля не ушла мимо мишени. Сто шагов для меня – детское расстояние.
Неинтересно.

«Блимс!» - ещё одна вспышка, и тут я увидел огромный цветок шиповника, венчающий
старый куст затейливым подобием бантика. На вскидку – шагов сто пятьдесят, а то и
двести. Вот бы его «срезать»! Сразу бы утёр нос этому «Зоркому глазу» …

Почти не думая, я отвёл дуло в сторону и, поймав в прорезь мушки красное пятно,
потянул «собачку».
«Блимс!»

И душераздирающий человеческий крик, смертельным ужасом, ударил меня в грудь,
заморозив сердце…



Глава 6
АНЮТКА СОМОВА.

Мне повезло: пуля лишь слегка оцарапала локоть.

Но боль пронзила такая, что хотелось истошно мяукать как забытой хозяевами кошке!

На Шаповаленко было просто страшно смотреть. Он побелел так, что его тёмно-карие
глаза, стали отсвечивать чёрным. Беспрестанно повторяя «Анечка, Анюточка, где болит?
Где?» - он только мешал Владу, который уверенно приложил к обожжённому месту
какой-то лопух и умело перетянул его платком.

- Вот и всё. Промыть бы не мешало. – Марин заботливо расслабил тугой узелок. – Фуух… Напугала ты нас, Нютка! И откуда тебя прикатило?

- Не прикатило. Я отцу обед несу. Он на второй бригаде сейчас. - Я сердито насупилась. – Услышала выстрелы и решила посмотреть…

- Посмотрела?

- Ага. Посмотрела…

- Любопытство – штука опасная. Да успокойся ты! (это Вовке) Ничего страшного не
случилось. Только ссадина. Не устраивай тут трагедий.

- А если бы…если бы не ссадина? – в глазах Шаповаленко неожиданно заблестели мокрые звёздочки. - Если бы я взял прицел выше?

- Не взял же! А если бы взял – то вообще бы промазал. Ещё лучше...

- Лучше? – Вовка вдруг решительно выпрямился. – Говоришь лучше?

Он молча взял свою винтовку за ствол и изо всей силы ударил ею о дерево. Потом ещё и ещё.

- Ты что, с ума сошёл? – Влад с трудом вырвал из его рук покалеченное оружие. -
Винтовка тут причём, если у тебя мозгов нет? Договорились же по целям, и какого чёрта ты в ту сторону выстрелил?

Шаповаленко резко развернулся к нему спиной и зашагал в сторону посёлка.

- Эй, «кожаный чулок»! А «артиллерию» свою, мне нести доверяешь?

Но Вовка уходил всё дальше и дальше, как будто не слыша. Скорее всего, он
действительно не слышал. Так бывает.

Владька плюнул и снова присел рядом со мной на траву.

- Ну что, «любопытная», довольна? Теперь вот из-за тебя поругались…

- Я не хотела. Честно.

- Не хотела…Пойдём?

- А можно ещё посидеть?

- Ты же обед вроде несёшь? Или уже не к спеху? - Влад насмешливо покосился в мою
сторону. – Раз не к спеху, то тогда давай, посидим.

- А я вчера стихотворение хорошее прочла. – Неожиданно ляпнула я. – И даже выучила. Хочешь, прочитаю?

- Прочитай. - брови Марина сконструировали удивлённый треугольник. – Вот не думал…

Не обратив внимания на это «вот не думал», я выплеснула из себя частицу души:

Лунные тени — тени печали —
Бродят бесшумной стопой.
В черном как горе земли покрывале
Призрачной робкой тропой.
Многих любовно и нежно качали,
Чутко давали отсвет...
Лунные тени, тени печали,
Мой повторят силуэт!

Пауза была очень долгой. Я даже испугалась.

- Кто это? – Голос Влада был чуть хрипловатым от волнения. – Чьи стихи?

- Игорь Северянин. У мамы нашла, – мне было приятно его волнение, - только старая
книжка очень. Много страниц вырвано. Или пропало.

- Никогда не слышал. А можно мне почитать?

- Я её случайно нашла. В «мамином месте».

- Что за «мамино место» такое?

- Это мы так её рыжий баул называем. С которым она на студенчестве жила. В
Ленинграде. Она там все свои «реликвии молодости» хранит. Как папа смеётся…

- Понятно…Так дашь почитать?

- Конечно. (Ещё бы я ему отказала!) Только не сегодня. Завтра вынесу, хорошо?

- Хорошо. – Влад поднялся и помог встать мне. – Пошли. Если что (он кивнул на локоть), придумай что-нибудь?

- Придумаю.

- И ещё, ты это, - он вдруг стал удивительно косноязычным, - ты не думай, что я за тебя не испугался. Не думаешь?

- Нет. – сердце в груди запело от счастья. – Не думаю. Правда, не думаю!
………………………………………………………………………………………

Вот и конец мая скоро. В выпускных классах экзамены на аттестат. У нас тоже, но так, ничего особенного. Какие там экзамены у «семиклашек»? Если в течение года хорошо успеваешь, то бояться нечего. Варька так вообще… Хоть завтра проверяй.

Завидую я ей немного. Ну, не ей конкретно, а её памяти. Разок глянет на страницу – и всё. А мне чтобы один абзац выучить – иногда и часик помучиться приходится.

Вот то стихотворение, Северянина, которое я Владу наизусть читала, я почти целый вечер учила! Специально, чтобы рассказать ему при случае. А для его сестрёнки – это пять минут удовольствия.

У всех всё по-разному. Мама моя так говорит – кто «по земле идёт, а кто над росой
летает». Я вот точно иду. Как трактор. Бр-брр...

Да, про тот выстрел. Родители мои ничего и не узнали. Я сказала, что случайно о трубу обожглась, в котельной. Там дядя Семён работает, папин друг, он слепой на один глаз, инвалид, так я ему частенько в продмаге папиросы покупаю. «Казбек». Или ещё что по мелочи. Поверили.

А вообще, я даже благодарна Судьбе, что со мной всё это случилось! Не случись, не
рассказала бы я тот стих Владьке, не попросил бы он у меня книгу, не стали бы мы
говорить о литературе и поэзии, не увидел бы он меня с новой стороны, не … Дальше не буду. Нескромно.

А сейчас, я стала почти «завсегдатаем» в его «святая святых» на чердаке «Савеловского» дома. Мы разговариваем об истории, поэзии, великих людях страны и мира и, даже, немного о личном.

Нет, я не настолько наивна, чтобы не понимать, что расстояние между мной и Мариным огромно, но честно, по-хорошему, приятно, что он воспринимает меня уже не как сопливую девчонку, которую он гонял рысью по утрам для сброски веса, а девушку, с кем интересно обсудить ту или иную тему, волнующую его самого.

Частенько приходит и Вовка. Он обычно молчит и слушает. В споры и дискуссии не лезет. Если не согласен – выразительно сопит. Если согласен – обычно вставляет что-то типа: «Факт!» или «Во-во, точняк!»

Хотя с того дня прошло уже три недели, мне кажется, Шаповаленко до сих пор чувствует себя виноватым. Обращаясь ко мне, он говорит так осторожно, как будто я тяжелобольная или калека. Старается не смотреть в глаза и не засиживается в моём присутствии.

Марин – совсем иное дело. Вот он, скорее всего, давно выкинул из головы неудачное
стрельбище и вовсю нападает на бедную «семиклассницу», которая иногда осмеливается ему возражать.

Мне это нравится. Увлекаясь, он становится проще и ближе, пропадает его немного
ехидный менторский тон и назидательность. В пылу «атаки» бледные щёки краснеют, а
глаза зажигаются особенным светом, заставляя плескаться в своей глубине сказочное
море, которое я никогда не видела.

То, что провожу с мальчишками время на чердаке – секрет. Ото всех. И от Вари тоже. Нет, не подумайте, я бы давно ей всё рассказала, но это не моя тайна, а Владя, тоном, не допускающим возражений, однажды произнёс: «Если кому проболтаешься про это место – мы с тобой незнакомы!» Вот я и не болтаю.

Только наивные они с Вовкой. Все и так знают. Во всяком случае, Варька – точно. Она с первого класса прибегала сюда, чтобы передать возможный нагоняй от разгневанных отсутствием брата родителей. Просто «Савеловский дом» – не то место, куда хочется приходить даже днём. Поруганное место. Проклятое.

Влад говорит, что это суеверие.

Люди, мол, с древних времён боялись всяких леших, домовых, колдунов, вурдалаков, вот и выдумывали себе разные страхи. Одни боялись – а другие этими страхами
пользовались! Как попы, например. Рассказывают свои сказки о чертях и адских
сковородках, а под это дело обирают доверчивых прихожан, убеждая их помочь «матери-церкви» материально в борьбе со злом.

Но тут, я всё-таки с ним немного не согласна. Допустим, подземное пекло – выдумки. Новедь зло-то есть! Оно реально существует! Живёт с нами, возле нас, а иногда – и внутри нас! Разве можно отрицать очевидное?

Тот же Савелий… Те, кто пережил войну, до сих пор вспоминают, как он зверствовал в период германской оккупации.

Не страх заставляет людей чураться этого дома!

Отвращение.

Когда-нибудь я скажу это Владу.

Обязательно скажу.
……………………………………………………………………………………

Последний экзамен, «русский», я сдала на тройку. Папа сильно ругался, а мама только махнула рукой и сказала: «Ничего страшного, если не поступит. Пойдёт работать. Дояркой, например...»

В доярки! Ну и пойду в доярки! Любой труд в нашей стране в почёте! Хоть космонавт, хоть доярка. Молоко все любят, а чуть что, сразу «в доярки»! Зато по литературе у меня пять! И по биологии. Так этого никто не заметил!

Фигушки только! Я пойду в медицинский. На врача. Пусть не верят, но я поступлю. Если провалюсь – через год снова. И так пока не добьюсь своего. Я упрямая.

Увидим. Рано планы строить. Впереди ещё целый год учёбы как минимум.

А вот Шаповаленко с Мариным – твёрдо решили. Уезжают.

Владька вообще молодец! Сильно подтянулся за последние полтора года! В «отличники» не вышел, но, как говорит наш директор Алексей Николаевич, «золотой хорошист». Это когда две – три «четвёрки», а остальные – «пятёрки».

А Вовка… У этого как обычно. С «тройки» на «двойку». Но «троек» – больше. Для него, и это – прогресс! Сомневаюсь, что он куда-то поступит. Владя с ним занимается, конечно, «тянет», но экзамены, моему соседу всё равно придётся сдавать самому.

Что касается Вари, тут даже гадать не надо! Все «пятёрки», а «химичка» после экзамена громогласно заявила, что поставила бы «шесть», но такой оценки, к сожалению, в министерстве народного образования не предусмотрено.

Очень стараюсь не думать о том дне, когда Марин уедет. Если случайно подобная мысль лихим всадником прорывается через поставленный мной в мозгу психологический барьер, настроение надолго бывает испорчено. Зачем люди расстаются? Разве нельзя жить там,
где родился? Вот мой дед, например! Или отец. Оба воевали. Правда, папа только
последний год войны захватил, в «танковом» учился, зато дед с первого дня в пехоте. Восемь медалей, одна за «взятие Берлина» и три ордена.

Европу освобождал. Весь мир повидал, а домой вернулся.

– Не могу, – говорит, – в другом месте жить – задыхаюсь. Тут воздух особенный. Дышишь – и мало тебе!»

- Привет!

(Варька! Фу, напугала!)

- Привет! Ты чего в такую рань бродишь?

- Просто. А ты? Куда с таким корытом?

- Я к Филимоновым. Мама за обратом послала. Для Хрюнделя.
(Хрюндель – это наша «сомовская гордость. Огромный кнур, почти сто килограммов
весом, с забавным, мокрым пятачком.)

Я перекинула ведро из правой руки в левую и улыбнулась.

- По утрам не спят только несчастные или влюблённые. Ты из каких?

- Не из каких. – щёки Мариной розово вспыхнули. – Я сама по себе.

Очень люблю смотреть, когда она краснеет! Кожа у неё нежная, как у младенца. Стоит прилить кровяному потоку, как появляется удивительное сочетание чистоты и
прозрачности! Словно солнечный лучик падает на осколок стекла, превращая его на
короткое мгновение в бриллиант. Поэтому, я, противная эгоистка, люблю задавать Варьке неудобные вопросы, чтобы лишний раз полюбоваться расцветающим на её лице
совершенством.

Зависть, это не то, что вы подумали. Разве можно завидовать Луне или Звезде? Глупо. Я просто рада, что она моя подруга.

- Со мной не хочешь? Прогуляемся... – совершенно, казалось, простой вопрос, вызвал у «Луны» - лёгкое замешательство. – Если не торопишься.

- Да я вообще-то…-замялась Марина, потом твёрдо закончила – Нет. В другой раз. Не
обижайся, ладно?

- Ладно. – я спокойно пожала плечами. – В другой, так в другой. Почему я должна
обижаться?

- Спасибо. Мне одной побыть хочется.

- Тоже надо. Заходи сегодня вечером, поболтаем!

- Зайду. Обязательно!

Варька торопливо зашагала в сторону парка, уверенная, что я продолжу свой путь тотчас же.

Я и продолжила.

Только сначала спряталась за куст шиповника и пять минут постояла. На шестой минуте, в ту сторону, куда направилась моя подруга, быстрым шагом протопал Шаповаленко.

Вечером никто не пришёл.

Немного обидевшись, я продефилировала пару раз по улице, и, заскучав, вернулась
домой, привычно оккупировав крыльцо, что всегда сердило маму, частенько на меня
натыкавшуюся.

«Рассядешься вечно как барыня, – ворчала она, – лавочки тебе нету. Что за привычка дурная мешаться у всех под ногами?»

Да! А если тут уютнее! Ни на какой лавочке не думается так, как здесь.

А подумать есть над чем. Ещё год – и буду подавать документы. Всё-таки лечить – это моё. Ну и пусть, что аттестат не очень. Провалюсь, поработаю годик-другой, чтобы практика была, и подамся в Москву! И буду врачом. Обязательно буду!

Всё это хорошо, но так жаль становиться взрослой! Я часто размышляю об этом.
Многие мои сверстницы спят и видят, как бы поскорей нацепить на себя, как мамины платья, «самостоятельность» и «независимость», накрасить губы помадой и сделать завивку с кудряшками, вместо надоевших косичек или «конских хвостиков». А мне, мне всего этого не хочется. Мне хочется, чтобы все были рядом, так же жили в Макеевке, не старясь и не умирая, и чтобы у мамы и папы не прибавлялось седых волос и болезней.

И чтобы не уезжал Влад.

Я понимаю, что это невозможно. Но в моём внутреннем мире, который я построила для
себя, всё именно так. И крыльцо, на котором я сейчас сижу, это дверь вглубь моей души, где постоянно светит солнце, счастье и что-то ещё, чему нет названия. А может и есть, не знаю.

…Лёгкая тень проскользнула мимо, как весенний ветерок.

Варька Марина.

Всё-таки пришла. Я немного подвинулась, давая ей место.

- Давно тут? – «валдайский колокольчик» виновато звякнул. – Раньше хотела, но дела задержали…

- По имени Вовка Шаповаленко? – брякнула я.

- А он тут причём?

- Не знаю. Только утром, он резво нёсся в ту же сторону, что и ты…

- Мало ли куда он нёсся. – в голосе подруги прозвучало отчуждение. – Очень интересно, можно подумать.

- Варь, да перестань делать из меня дуру! – что-то подначивало меня на колкость. – Я давно знаю, что ты его любишь. И разговор ваш слышала после пожара. И ходит он за тобой, как хвост за кошкой. А ты – за ним.

- Вот ещё! – даже в темноте было видно, как румянец залил её щёки. – А ты что, следишь?

- Нет. Случайно получается. Деревня же, не город. Все всё видят и знают.

- Я должна оправдываться?

- Зачем? – вдруг стало грустно. – Я просто думала, что мы с тобой подруги. Лучшие. А у лучших подруг разве могут быть секреты?

Тишина стала не просто звонкой, а оглушительной. Она напоминала до предела
натянутую струну, которая вот-вот оборвётся. И если это произойдёт… Мы больше уже
никогда не будем верить друг другу.

- Да. – крутанула назад гитарную колку Марина. – Ты права. Конечно, мы подруги.

Звуки ночного вечера снова ворвались в уши, уничтожая глупый страх катастрофы.
Прыжок сделан, и никто не упал.

- И ты права в том, что он, действительно, мне нравится – «валдайский колокольчик» прозвенел совсем тихо. – Но вот люблю ли я его? Не знаю пока. Ты довольна?

- Варь! – чувство внутреннего раскаяния жгло мне сердце. – Варь, прости! Я просто
глупая дура!

- Ага. Думаешь я не знала? – колокольчик снова звякнул, но на этот раз насмешливо. –
Спасибо, что раскрыла такую тайну…

- А хочешь, раскрою ещё одну? – меня понесло выше и выше, туда, где высоко в небе, неслась трель заблудившейся во времени птицы. – Я люблю твоего брата!

Сегодня, месяц спустя, стоя в душном холле железнодорожного вокзальчика в
Новоозёрке, и глядя на Варькин русый затылок, я очень ясно вспоминаю тот разговор.

Когда мы выговорились, то ощутили берега. Настолько близко соприкасались наши
сердца и мысли, сохраняя в душах образы дорогих нам людей, что просто не могло быть иначе. В тот вечер мы переросли статус подруг и стали сёстрами.

Наверно, это было предрешено. Мне, как комсомолке, не совсем удобно такое говорить, но я верю в то, что, человек, это не только материальная составляющая. Есть ещё и душа. И эта душа не возникла из ниоткуда, она дарована каждому, а кем – Богом или природой, так ли важно? Главное она есть, и именно её наличие – и делает человека человеком.

…Влад и Вовка уехали.

А мы всё никак не могли уйти отсюда. Люди, потея от навалившегося зноя, раздражённо ворча, передвигались по маленькому помещению станции, натыкаясь на стены и лавки, дети вопили, диспетчер громогласно и гнусаво объявлял следующие рейсы и объявления, а мы стояли и смотрели на перрон.

Просто стояли и смотрели.

Я не знаю, о чём в этот момент думала Варя, а мне почему-то упорно лезли в голову стихи неизвестного в нашей стране поэта из студенческого баула мамы, Игоря Северянина…

В парке плакала девочка: «Посмотри-ка ты, папочка,
У хорошенькой ласточки переломлена лапочка -
Я возьму птицу бедную и в платочек укутаю...»
И отец призадумался, потрясённый минутою,
И простил все грядущие и капризы, и шалости
Милой маленькой дочери, зарыдавшей от жалости…

Я чувствовала себя этой маленькой девочкой, которая плачет. О чём? У каждого своя
ласточка…

- Пошли? - Голос Вари вырвал меня из сна в реальность. – Скоро автобус.

- Да. Идём.

Мы медленно зашагали в сторону стоянки.

- Никогда не думала, что это будет так тяжело. – Я с удивлением заметила прозрачную капельку на щеке Мариной. – Глупость какая…

Она недовольно вытерла слёзы, ругая себя за проявленную слабость.

- И ничего не глупость. Если хочешь плакать – надо выплакаться. Так мама всегда
говорит. Легче становится.

- Ты как бабка старая, Анютка! Откуда в тебе столько суеверий? – Варька улыбнулась и насмешливо глянула в мою сторону. – Представляю тебя в старости, сидишь на лавочке и бурчишь… С семечками.

- Ага. А рядом ты. Без семечек.

Мы внезапно расхохотались.

- Ну да. Та ещё картина. – отсмеявшись, звякнул колокольчик. – Сидим с тобой, две такие старушенции, и несём всякую ерунду. Скажи, ты веришь, что бывает старость?

- Пока нет. Не представляю нас с тобой даже взрослыми, а не то, что старухами.

- И я не верю. Мы будем молодыми долго-долго! Всю жизнь! – Варя чмокнула меня в
щёку и снова засмеялась. – Мы – сильнее времени. Я знаю…

Мягко придавив гравий шинами, подъехал проходящий через Макеевку автобус. Мы
удачно устроились на переднем сидении возле окна и выдохнули через ноздри оставшиеся горчинки разлуки. Всё-таки жизнь очень интересная штука. Надо жить и
жить. И верить в то, что огорчения временны, а счастье – постоянно.

Только так и не иначе. Всегда.



ЧАСТЬ ВТОРАЯ.
КУРСАНТ

«Не мир пришёл Я принести, но меч»
(Евангелие от Луки)

Глава 1
КОМАРОВ

Прав был Достоевский, когда сказал: «Человек ко всему привыкает», правда, при этом Фёдор Михайлович добавлял нехорошее слово «сволочь», но это оставим на совести гения.

Я – ярчайший пример этой веты великого писателя. Уже два месяца, как ваш покорный
слуга является замполка знаменитого лётного училища им. Михаила Васильевича Фрунзе, дислоцированном в одноимённом же городе, столицы Киргизии – Фрунзе.

Первые две недели, не скрою, было не сказать, чтобы тяжелы, скорее непривычны. Войти сразу в управленческий ритм военного распорядка получается не у каждого. При моём, довольно «вольнолюбивом» характере, жизнь, расписанная по минутам, показалась жуткой каторгой, раздражающей механической машиной, равнодушно пережёвывающей твоё время, включая досуг и отпуска.

Нет, всё-таки быть «полевым» командиром намного лучше! Меня всегда спасала моя
любовь к небу, и мечта летать.

Особенно после той жуткой аварии под Харьковом, когда из-за обесточивания питания
(настоящую причину так и не смогли установить) ваш покорный слуга тянул самолёт до последнего за городскую черту, я поверил в существование Бога.

Жёсткая посадка прямо на ржаном поле вызвала отрыв хвостовой части самолёта, и
эпицентр пожара, который начался именно там, позволил мне и штурману Вакуленко
остаться в живых.

Вакуленко вернулся в строй.

А я… Перенеся почти двадцать операций был списан подчистую, с раздутой, как
беременная кошка, медицинской книжкой.

Да, были награды. Большая статья в газете.

Всё это напоминало некролог. Просто умерший, пока что был жив и нагло улыбался в
объективы фотоаппаратов, демонстрируя искусство своего стоматолога. Улыбался, зная, что уже покойник. Вам не страшно?

А кто же как не покойник? Если я не могу в небо, то я могу в землю. А туда – уходят только покойники.

Работа, которую мне предложили, дала смысл моему доживанию. Мало того, уже готовый труп подвергся гальванизации и стал проявлять признаки жизни. Эта жизнь приходила от юных курсантских лиц и густого запаха авиационного топлива.

И я, робко поверил в воскресение. Удалось же этому одному парню две тысячи лет назад, почему не удастся мне? Я буду летать! Обязательно!

И плевать на все прогнозы и предупреждения!

Легко, как спички, вычеркаю их о коробок моей воли и снова сяду за штурвал. Пусть не военного, гражданского, сельскохозяйственного, но самолёта!

Вернёмся к училищу.

Обязанности мои на новой должности достаточно обширны. Как замкомандира, все
вопросы, связанные с личным составов, моя прямая обязанность.

Наш «Батя», генерал-майор Сергей Анатольевич Басов, это верховный судья.

Последний.

В его компетенции вопросы вселенского уровня: встречи с вышестоящими, финансы,
распределение, кадры и тяжёлые правонарушения.

Он внешний барьер, закрывающий наш маленький крылатый островок от заоконных
ветров. А я – это дворецкий. Тот, кто смотрит, чтобы эти окна были вовремя смазаны и закрыты. Такая вот аллегория.

Правда, должность дворецкого приходится сочетать с должностью пожарного.

Мужской коллектив – штука непростая. Столкновение характеров и амбиций в нём
обычное дело. Лидерства никто не отменял. Но загвоздка в том, что тот, кто решил идти в лётное, уже в каком-то смысле лидер, то есть, здесь нет не лидеров, идёт борьба за супер-лидера! Видите, как замутил? Да… А как ещё сформулируешь? Лётчики всегда были особой кастой. Людьми, для которых инстинкт самосохранения, никогда не был первичен. Первичной оставалась любовь к небу.

Люди-птицы. А может быть, потомки бывших ангелов. У тех ведь тоже были крылья.

Одна из моих забот, как «пожарного», своевременно тушить нежелательные конфликты.
Не доводить до того, чтобы запах гари учуял кто-то повыше нашего «Бати». Я сам был когда-то курсантом. И как курсант, никогда не забывал, кто такой лётчик: «Лётчик – это универсальный солдат! Лётчик должен уметь всё, принимать решения в бою самостоятельно, быть небесным дьяволом для врага и Богом для своих».

Мне скажут: «Но ведь сейчас войны нет! Мы сломали хребет фашизму! Теперь он не
скоро поднимет голову, если вообще поднимет!»

На что я только улыбнусь недоверчиво. Фашизм – это не искусственная идея. Фашизм – это злой поток, бегущий внутри сознания каждого человека, вообразившего себя Богом. Это, если хотите болезнь ущемлённого сознания, пытающегося доказать всему миру, что оно – здорово. А болезни никуда не уходят. Они могут видоизменяться, мутировать, как и вирусы их порождающие, но симптомы всегда будут прежними -достижение цели путём насилия. Насилие — вот инструмент фашизма. А насилие и эволюция человечества — это две стороны человеческой натуры, такие же как библейское Добро и Зло.

Занесло меня. Эх…И что мешало мне послушать в своё время маму и поступить на
литературный?

Между прочим, я и сейчас могу. Мне тридцать четыре только месяц назад как
исполнилось. А в «высшее» берут до тридцати шести.

Мечты-мечты… Нет, конечно.

Самообман штука утешительная, но не практичная. Два стула и одна задница не
монтируются. Обязательно провалишься. Но ведь я уже никогда не буду летать! Это
страшно, безумно страшно осознавать особенно наедине с собой, со своими мыслями…
Может, ну его к чёрту, это училище? И переквалифицироваться пока не поздно на
литератора? А ребята мои? Курсанты?

Нет, Комаров… Ты кто угодно, но не предатель. Никуда от своих ребят ты не денешься. Они же каждый как бриллиант в царской короне, даже гранить особо не надо – своим светом сверкают.

Никитченко почти всю теоретическую часть освоил. Ночью спроси – на любой вопрос
ответит!

Макаров – историю авиации знает лучше, чем первоклашка «Букварь»! Такие рефераты
готовит, даже у «Бати» бывает челюсть отвисает.

Лёша Чхеидзе такое в небе вытворяет, что орлам завидно! Все фигуры высшего пилотажа освоил, а недавно даже продемонстрировал «Мертвую петлю» Нестерова! Самому Нестерову за её исполнение не было бы стыдно.

Но самая загадочная личность это всё-таки Марин.

Никогда не видел, чтобы человек так соответствовал своему выбору. Он не просто лётчик, он лётчик от Бога! Всё вышеперечисленное у его товарищей я умножу на два и верну Марину!

Есть ребята старательные, есть ребята упёртые, есть настойчивые, Марин – талант. Талант лётчика, это как талант художника. Один неправильный мазок – и шедевр превращается в заурядное полотно, и наоборот, один штрих в уголках губ – и вам улыбается Джоконда.

Ко всему прочему, он надёжен. Поручить что-то Марину, это просто успокоиться и
забыть. Он сделает всё, что нужно. И даже больше. Есть у него такой врождённый
перфекционизм. В хорошем смысле. У нас даже шутят – «Кто на дежурстве? Марин? Иди
спать, апокалипсис отменяется!»

И однако… И однако…

Какой-то червячок внутри не даёт румяному круглобокому яблоку, победить на конкурсе богинь. Вы уже заметили наверное, что я люблю аллегории? Привычка. От мамы. Она искусствовед и обожает заплетать фразы в разноцветные узоры метафор....

Есть у Марина какое-то непонятное «икс», живущее в глубине, с виду дружелюбных и
понимающих глаз. Там, за зрачками. Оно неприметное, не любит публичности и очень
интровертное. Но оно есть. И тот, кто его видел, начинает видеть суть.

Суть человека – не то, как он себя подаёт, а то, что он в себе скрывает. Недаром подвиги совершаются порой тихими и даже робкими в обычной жизни людьми, а большие
предательства шумными и отважными с виду героями.

Я вовсе не пытаюсь утверждать, что Марин трус или подлец! Нет! Я хочу сказать, что он МОЖЕТ им стать. Пока там, в глубине зрачков, живёт другой Марин.

Мистер «Х».

Факты, факты, скажете вы. И будете правы! А фактов почти нет. Есть догадки и
наблюдения. Например, вот.

Неделю назад в училище объявилась «красота ненаглядная», свернувшая головы почти
всем курсантам и офицерам вне зависимости от возраста и семейного положения – дочь нашего «Бати», Ирина.

Честно сказать – какого чёрта! Мало мне забот, а теперь ещё и любовные интриги
отслеживай… Но, командир есть командир, а наше дело – налево, кругом марш! И все
разговоры.

Я с грустью наблюдал, как лучшая часть лётного состава превращалась кто в боевых
петухов, а кто в разнаряженных павлинов. Зов природы, мать его! А хитрая деваха, ещё и с такой высоты, как папина должность, спокойно, не торопясь, выбирала себе добычу. И конечно же, это был Марин.

Нахалка, ничтоже сумняшеся в лёгкой победе, горделиво снизошла до курсантика,
пригласив его на «белый танец» в клубе, но… Марин, вместо того чтобы до конца вечера носить за ней поноску, после того как танец закончился, поблагодарил и отошёл в сторону.

И самый опытный сердцеед не мог бы поступить вернее!

Если до этого «Батина» дочурка лишь слегка увлеклась симпатичным блондинчиком, то
сейчас она просто «ела» его глазами, всячески выказывая своё расположение. И в конце вечера, чуть ли не сама предложила проводить её домой. Я стоял рядом и всё слышал. Невольно.

Говоря откровенно, мне даже стало жаль эту наивную дамочку, ведь я знал о мистере «Х» в глазах Марина, а она нет.

Что было дальше, не знаю. Свечку, как говорят в народе, не держал. Но Ирина, очень спала с лица, взгляд у неё стал ищущий, растерянный и немного обиженный.

«Мешком пришибли», цитируя Фаину Георгиевну, печально опущу занавес.

Хреновастенько…

А Марин не изменился. Разве что стал более уверенным и даже, на мой взгляд,
нагловатым, хотя и без перебора.

К тому же, капитан Щеглов, начальник второго отделения, как-то по секрету мне сказал, что у Марина есть девушка в городе. И что там какая-то романтическая история знакомства а-ля «Барышня, хулиганы и герой-спаситель».

Опять же, придумывать не буду, за что купил, за то и продаю.

История историей, но будучи в городе по служебной надобности, лично наблюдал Марина и загадочную незнакомку в кафе-мороженном напротив памятника Мережковскому. Красивая! Глаза раскосые, а нос ровненький. Европейский носик. Метиска, не иначе. Самые красивые дети всегда метисы. Любопытно, вот лёд к огню приложишь, водой стечёт и шабаш. А у людей – чем больше разница, тем красивее и качественнее. Почему так?

Ох! О главном я-то забыл! Анатолий Сергеевич приезжает! Лаврушин. Из центра
подготовки. Подготовки кого? Космонавтов конечно! Он умнейший человек, лауреат всех премий какие существуют, работал с самим Кузнецовым бок о бок, пока в прошлом году не пришёл Береговой. Вот с ним у них, кажется, отношения не сложились. Это понятно. Береговой крут и очень принципиален. Неплохо для руководителя, плохо для человека. Однако, не мне судить. Так вот, Анатолий Сергеевич был учителем моего дяди, Владимира Комарова!

Да, того самого. Космонавта Комарова. А вы думали однофамилец? Нет. К счастью – нет. Потому что я горжусь своим дядей, как только может один человек, гордиться другим! Он – настоящий герой! Именно он и сделал меня лётчиком.

Я ведь тоже мечтал в космонавты. И даже проходил тренировки на тех самых тренажёрах, на которых в своё время готовилась первая космическая «Десятка».

М-да… Ну. Про Харьков вы уже знаете. Про ту аварийную посадку… Меня теперь не то,
что в космонавты, даже на Ан-2, или «сельхоз дерьмо-распылитель» не посадят…
«Благодари фортуну, Вадим, что вообще не в инвалидном кресле оказался…» – сказал мне на прощание Смоляков из Фрунзенской академии хирургии.

Хороший он врач, а такта – никакого…

Лаврушин – это всегда событие! Его лекции, опыт, короткое знакомство с легендарными людьми, это для наших курсантов – не просто стимул расти, а событие на всю оставшуюся жизнь!

Представьте себе, что вы можете задать вопрос человеку, лично знавшему Гагарина,
Королёва и даже Оппенгеймера! И при всём при этом Анатолий Сергеевич прост и
доступен, без неприятной важности и взглядов свысока… Свой!

Готовились основательно. Программа прибывания расписана. Начнём с торжественного
построения. Потом покажем, чему мы научились (лучше начать с младших и закончить
старшими курсами) и, наконец, торжественный банкет с вручением именного подарка.

Затем две недели лекций по космонавтике и посещение городских
достопримечательностей. Есть ещё одно…

Анатолий Сергеевич едет на «смотрины».

Удивительное слово «смотрины», да? Особенно в рамках военного лётного училища. Но
это действительно так! Человеку с опытом Лаврушина – распознать будущего космонавта,
так же просто как врачу-УЗИ поставить точный диагноз. Причем на интуитивном
ощущении. Мало, чтобы будущий покоритель космоса был смелым или физически
подготовленным. Мало! Настоящий кандидат должен быть прежде всего психически
готов. Сильная воля и сильная психика. И желательно, жертвенность. Тогд – выбор
правилен. А еще сообразительность мышления и отсутствие всяких там «фобий». Ведь
вступая в неизведанное, никакие правила не работают. Точнее работают, до
определённого момента, на который нет этих правил.

Ха-ха-ха! Да, Комаров, ты не просто стал выражаться аллегориями, ты уже и философию освоил! Так держать!

О! Пора! Через час с четвертью Анатолий Сергеевич ступит на славную землю цветущей Киргизии! Поеду-ка я лучше сам. «Батя» разрешил Щеглова, но… К чёрту Щеглова! Молод для таких дел. «Щегол» он и есть «Щегол», миль пардон за плохонький каламбур. Но что вы хотите от военного?

Шутка.

Ха-ха-ха!



Глава 2
ШАПОВАЛЕНКО

В училище мне нравится.

«Фрунзенка» приняла меня сразу и безоговорочно. А старший механик Семён Сергеевич
Парамонов, или просто «Сергеич», лично взял надо мной опеку, видя мои «таланты» в
разборке и сборке любых механизмов, начиная от зажигалок и заканчивая авиационными двигателями.

Ребята у нас тоже подобрались как на подбор. Все толковые и с юмором. Это важно, если в трудный момент вылетит задорное словцо или необидная шутка. Сразу настроение поднимается, и любая проблема кажется разрешимой и понятной.

Например, Слава Кривцов. Вчера, когда меняли турбокомпрессор на ВК-107, ногти
ломались от напряжения. Никак не «вставал» на место, зараза! А Славка и говорит: «У нас на Орловщине, (он из-под Орла), есть такая присказка: «Нет моей моченьки, прождала три ноченьки. На четвёртую пришёл, чмокнул в щёчку и ушёл.»

- Га-гага…– смеются мужики – Вот гад какой! Зря ждала, выходит?

- Ясное дело зря! – невозмутимо отвечал Кривцов. – Как мы тут. Столько лбов, а какую-то железяку «уговорить» не можем!

После этого «железяка», словно устыдившись своего поведения, «вставала на место», а наш «самолётный бог», Сергеич, качая головой, одобрительно бурчал:

- Силён ты, паря! И язык, и руки у тебя работают...

Дни идут.

Родная деревня вспоминается всё реже и реже. Да и связывает меня с ней, если честно, только один человек – бабушка. После смерти отца она так и не уехала в Новоозёрку. Распродала скотину, оставив только пару «несушек» и старого, драчливого петуха «Горлопана», кое-как оформила пенсию на погибшего кормильца и, отказавшись от помощи всех родственников, тихо проводит свои дни в нашем многострадальном доме.

Что же касается Вари, примерно через два месяца после нашего с Владькой отъезда, её отец рассчитался с должности, и они уехали обратно, в Крым, живописный и далёкий как Тридесятое государство.

Теперь все её письма, летящие в наши края внеочередным праздником, несут в себе,
(кроме лёгкого запаха духов «Сирень»), неуловимый аромат солёных брызг играющего с берегом прибоя. Иногда мне даже чудится крик чаек, в прямых и строгих
восклицательных знаках, которые так любит Варя.

С Владом мы видимся редко. Увлечённый своими «воздушными конями», он почти не
появляется в замызганных мастерских, проводя время в тренажёрных и учебных залах.
Обедаем мы тоже в разное время, кроме того, не редки у нашего брата, механика, и
авральные вызовы, учитывая, что лётная база тут довольно изношенная и многие
«ишачки», и «яки» латаны-перелатаны по сотне раз.

Но вчера он пришёл. Лично. Даже сидел и ждал, когда мы с Серёгой закончим очередную «аварийку». Я и сам собирался его найти, когда узнал, что Аня приезжает, но всё как-то навалилось неожиданно. То одно, то другое. А тут – такой удобный случай.

Но как оказалось, Марин тоже жаждал поделиться со мной свежими новостями. Долго
рассказывал про какую-то Аяну, которую он встретил вчера в городе (недели две назад, он почти с тем же пылом пел дифирамбы дочери нашего «Бати»), описывал её глаза, внешность, характер, вызывая во мне странное чувство лёгкого презрения.

Да-да, именно так. Впервые я ощущал, что Влад, являвшийся для меня примером для
подражания и негласным образчиком настоящего мужчины, тоже имеет свои слабости.
Точнее – слабость. И эта слабость – женщины.

«Он просто элементарный «бабник» – подумал я – Хотя, какое мне, собственно, дело? Для меня все женщины – это светловолосая девушка, живущая в далёком Севастополе, с глазами такого же цвета, как и сине-зелёные волны моря, кем-то опрометчиво названного «чёрным»».

Даже рыцарский бой против двух хулиганов, большого впечатления на меня почему-то не произвёл. Ну хулиганы… И что? Любой наш курсант один стоит десятка местной шпаны. Но Марин – не хвастун. Тогда зачем такие подробности? А затем, что он оправдывается! Он оправдывается!

Марин – оправдывается!! Невероятно…

И я многое ему простил. Сам не знаю почему.

Но чем дальше Влад говорил, тем сильнее невидимые когти продолжали царапать мне
душу, которая сейчас была с той, кто собиралась приехать сюда, в далёкий Фрунзе, вместе с доброй, и ничего не знающей Анюткой Сомовой.

Сегодня я иду в «увольнительную».

Анютка должна прилететь через два с половиной часа. Успею доехать. Конечно, цветов бы захватить не мешало, но в автобусе с ними хлопотно, лучше купить прямо в аэропорту, хотя там будет немного дороже.

Владьке я ничего говорить не стал. Да он и не спрашивал. После того разговора, возле мастерских, он стал меня как бы игнорировать. Нет, внешне, всё выглядит довольно прилично, встречаясь, мы здороваемся, обмениваемся ничего незначащими фразами улыбаемся и … спешим побыстрее разойтись в разные стороны.

А два дня назад, в субботу, я видел эту его Аяну, которая пришла в «гостевую» комнату сразу после обеда.

Красивая. Бойкая. Так заморочила ротного «дежурного», пока ждала Владьку, что он
потерял всякую «уставную строгость» и по-мальчишески скалясь, нёс какую-то околесицу о недавно вышедшем на экраны фильме.

Но мне она, почему-то не понравилась. Всё идеально, на «десять» – и огромные чуть
раскосые глаза, и, припухлые по-детски, губы, и просто невероятная копна волос,
стянутая фиолетовой ленточкой на затылке, а уж фигура! Тут даже актрисе из
«Карнавальной ночи» до такой талии – как до луны!

А вот чего-то нет. Не хватает. Знаете, ощущение нарядной ёлочной игрушки: cнаружи
позолота – а внутри пустота.

Может быть, я чересчур несправедлив и пристрастен. Допускаю. Скорее всего, подобное предубеждение могла породить обида за свою односельчанку и соседку, но, потом, позже, спокойно разобравшись в себе, я понял, чем были вызваны такие эмоции. Её разговором с «дежурным по роте». Она с ним откровенно заигрывала. Флиртовала по-городскому. Причём делала это свободно и со знанием дела!

Представить себе в подобной ситуации Анютку или тем более, Варю – я просто не
мог! Это было совершенно нереально. Как восход солнца на западе, а не на востоке.

Если девушка, придя на свидание к одному парню, легко и непринуждённо кокетничает с другим, то здесь что-то неправильно. Это моё личное мнение.

…Самолёт опаздывал на полчаса. Я присел на скамью в зале ожидания и задумался.
Что мне теперь делать? Как я объясню Ане, почему именно я приехал её встречать, а не Влад? Она специально ему ничего не писала, надеясь на сюрприз, и хотела, чтобы я сообщил Марину эту новость только за день до прилёта.

Ужасно глупая ситуация. Совершенно не моя головная боль. Но Сомова – Варина
подруга, и именно Варя меня попросила сказать о её приезде брату, так что...

Тут, чьё-то знакомое лицо, отвлекло меня от тягучей мыслей. Поначалу, я просто не
обратил на сходство никакого внимания, но задорный, поддразнивающий смех, заставил меня вглядеться в него попристальнее.

«Она! Это она! Аяна! Та самая!»

Интересно, а что это за парень рядом с ней? Даже не парень, а скорее, молодой мужчина, лет тридцати-тридцати пяти.

Уверенный, хорошо одетый, с какой-то чересчур уж «крокодильей улыбкой» до самых
дёсен. Блондин. Москвич что ли? Видал я москвичей, очень на него похожи, такие же
высокомерные и франтоватые.

«Но кем он ей приходится? То, что не родственник, козе понятно. Она, скорее, азиатка, а он славянин. Значит, друг. Или?»

Блондин, что-то прошептав Владькиной любви на ухо, вдруг нежно коснулся его губами.

«Значит «или»… Вот-так-так! Сдаётся мне, лучшему курсанту первой роты головной убор больше не понадобится. Красивые, ажурные рожки, сэкономят министерству обороны неплохую сумму.

Диспетчер металлическим голосом объявила посадку. Так и есть! Рейс на Москву. Значит, «франтоватый», действительно прилетал из Москвы!

Нежно поцеловавшись на прощание, они расстались.

«Бедный Владька! А, может, промолчать? Эх…знать бы.»

Но додумать эту мысль я так и не успел. Самолёт «Москва — Фрунзе» – заходил на
посадку.
…………………………………………………………………………………

- И? – голос Марина звучал почти враждебно. – И кто тебе мешал мне сказать, что она прилетает?

- Никто. – я чувствовал себя как-то странно. – Никто. Ты прав.

- Знаешь в чём твоя главная проблема, «Шапка». – Влад скрестил руки на груди и,
насмешливо, но уже не зло, глянул мне в лицо. – Ты всё время пытаешься всех
облагодетельствовать. Как «волшебная» палочка. Но то, что с твоей стороны видится
«благом» – с другой стороны – так не кажется. Принцип монеты. Понял? Аверс и реверс. Вот так-то.

- Возможно, ты прав. Ты ведь всегда был умнее меня. Начитаннее. – непонятная ярость начала жечь кончики век и сжимать в кулак пальцы. – Только есть вещи, которые из книжек получить нельзя!

- Да? И что же это? – Марин откровенно издевался. – Просветишь?

- Нет. Ты не поймёшь.

- А вдруг? Почему так сразу и не пойму? Сам же отметил, что я умный и начитанный. – глаза моего лучшего «друга детства» превратились в режущие голубые льдинки. –
Говоришь «а» говори и «б». А то прослывёшь трусом.

- Ты хочешь сказать, что я трус? – кулак был сформирован, пальцы срослись нервами. – Ты это хочешь сказать?

- Нет. Но если ты не ответишь на мой вопрос – скажу.

- Хорошо. Слушай. – красный туман клубился перед глазами, распиная зрачки на молниях гнева. – Ты, конечно, весь из себя. Лидер. Тот, кого все любят и кто любит, когда им восхищаются. Ты дисциплинирован, настойчив и талантлив. Я слышал, ты первый на своём курсе. А скоро будешь одним из лучших курсантов всего училища. Но ты…

Я задохнулся и сделал паузу.

- Договаривай. – режущие льдинки превратились в безобразную бутылочную «розочку»,
смертельно опасную. – Ну, договаривай!

- Договорю, – кровавое облако зависло над бездонной пропастью, куда падала наша
дружба, – тебе такого кроме меня – никто не скажет. Ты – обычный карьерист! И тебе наплевать на всех, кроме себя. Всё!

Как я не был готов, хлёсткий удар в челюсть отразить было невозможно. Рывок
туловищем навстречу, и ещё более страшный удар в подбородок подрубил мне колени.
«Вот и подрался, называется», успело удивиться сознание, прежде чем его хозяин
«выключился» …

…Свет, разгребая веслом волны мрака, осторожно вернул меня миру. Влад хлопотал
неподалёку, делая самодельную примочку из обрывка носового платка, капая на материю какой-то на редкость вонючей жидкостью. Заметив, что я пришёл в себя, он радостно всплеснул руками и виновато прижмурился.

- Фу … Напугал ты меня. – он деланно рассмеялся. – Вроде не сильно и стукнул.
Прости. Правда, не думал, что так получится.

Я принял сидячее положение, стараясь не смотреть в его сторону.

- Честно, не хотел. Скотина, вот кто я… – сказать такое для Марина было верхом
унижения. – Прощаешь?

Я по-прежнему молчал. Челюсть сильно болела, а к подбородку будто поднесли
раскалённое железо.

- Знаешь. Ты прав. – он тяжело и покаянно вздохнул. – Прав! Я совершенно не понимаю и не жалею людей. Да, я могу отдать жизнь за моих близких и всё такое, но вот к остальным людям отношусь как-то не так. Неправильно…

«Пусть говорит. Он наивно думает, что это был просто удар. Нет. Это первый гвоздь в гроб нашей дружбы. Или последний?» Мне хотелось встать и уйти. Лишь страх, что
закружится голова и опять проявится слабость, удержал тело на прежнем месте.

- Ты пойми… – тон Влада стал почти умоляющим. – Мы не можем приказывать своему
сердцу! Я знаю, ты давно любишь мою сестру, Варю. И никого кроме неё – для тебя нет. Так и я. Я люблю Аяну. И с её появлением все другие девушки просто перестали для меня существовать…

- Зато для неё не перестали существовать другие мужчины…

«Я действительно это сказал?»

- Что? Ты что мелешь, Вовка? – чуть ли не впервые Марин назвал меня по имени. – Опять нарываешься?

Я аккуратно сплюнул кровь из-под расшатанного зуба.

- Дурак ты… дурак ты, Марин!

Вдалеке раздалась команда «отбоя».

…Анюта очень похорошела с того времени, как она и Варя провожали нас на вокзале. Она стала стройнее, серьёзнее, куда-то пропала полудетская наивность и восторженность. Время летит намного быстрее наших «Як»-ов и «Ил»-ов. В начале ноября – ей исполнилось пятнадцать. Идёт шестнадцатый.

И стрижка у неё стала городской, короткой. Сейчас в моей соседке, разбивая неотесанный мрамор детства, рельефно выступала фигура почти оформившейся девушки, по-своему прекрасной и загадочной.

Разговор поначалу не клеился. Когда она увидела, что её встречаю только я, думаю, всё поняла. Лишь единожды, небрежно, поинтересовалась Владом, и, не дослушав моего ответа, перевела разговор на другое. Кто бы мог подумать, что в пугливой и неуклюжей девчонке закалится такой внутренний стержень гордости и собственного достоинства!

Дурак Марин. Правда, дурак! Разменял медь на золото.

Через два дня после нашей с ним стычки я снова выпросил у «Сергеича» увольнительную и пригласил Аню в приличное кафе «Тучка» возле городского театра драмы. Мы заказали лимонад и мороженное. Тяжёлую еду есть не хотелось. За сытными блюдами – разговора по душам не получится. А такой разговор назрел. Я это чувствовал.

- Красиво здесь. – Аня оглядела уютный декор заведения и улыбнулась. – Напоминает
интерьер дореволюционных ресторанчиков, где-нибудь в Москве или Ленинграде.

- А я и не знал, что вы жили ещё до революции, – жалкая попытка «сострить» провалилась

– И сколько вам лет, мадам?

- Сто! Или двести! – выручила меня эта умница. – Я – вне времени!

Она шутливо возвела глаза к потолку и важно напыжилась.

А ещё через минуту «выдала»:

Поет Июнь, и песни этой зной
Палит мне грудь, и грезы, и рассудок.
Я изнемог и жажду незабудок,
Детей канав, что грезят под луной
Иным цветком, иною стороной.
Я их хочу: сирени запах жуток.
Он грудь пьянит несбыточной весной…

- Пушкин? – зачем-то «ляпнул» я. – Здорово!

- Нет. Не Пушкин. – вздохнув, она вернулась с «небес» на землю. – Это Игорь Северянин. Поэт такой.

- А! Тот самый, которого ты не чердаке «Савеловского» дома читала?

- Да. Тот самый.

Между нами незримо пролетел образ Владьки и заморозил общение.

- Вкусное мороженное, – попыталась спасти ситуацию Анюта. – Клубничное – моё
любимое!

- А я пломбир люблю, с ванилью.

Тень Влада нагло расположилась на свободном стуле и насмешливо наблюдала за нашими попытками наладить непринуждённую беседу.

И тут я не выдержал.

- Слушай, Ань. Мы с тобой друг друга всю жизнь знаем. Чего кривляться? Я же понимаю, о чём ты хочешь спросить. Спрашивай. Отвечу честно.

- Вот как? Тогда ты больше понимаешь, чем я. – гордый стержень выдержал первую
«атаку». – Кстати, мне пора. Спасибо за угощение…

- У Влада есть девушка. Местная. Аяна зовут. Он её любит, хотя, что касается обратного, тут я не уверен. Но ты должна это знать. Вот и всё.

Она молча встала и, положив несколько монеток на стол, не попрощавшись вышла.

На душе было погано. Ну, сказал ей правду и что? А главное - зачем? С какого-такого времени ты, «Шапка», стал лезть в чужие дела? Решил нажить побольше врагов? Хорошо догадался Владу не сболтнуть про того столичного хлыща в аэропорту.

Всё! Больше ни во что не вмешиваюсь. Неблагодарное это занятие. Мне лучше иметь дело с железом, чем с людьми. Там я, по крайней мере, на месте. И почему Варя так долго не пишет?

В стаканчиках обречённо дотаивало мороженное.
……………………………………………………………………………………

Анютка уехала примерно через два дня после нашего памятного разговора в «Тучке». Я даже не знаю, встречалась она с Владом или нет.

Он перестал ко мне заходить, а, недавно, когда мы столкнулись возле «оружейки»,
неловко буркнул что-то и, изображая предельную занятость, «присел на уши»
кладовщику.

Всё стало ясно, но я не из навязчивых тем более, повседневные дела и заботы отнимали большую часть жизни, а бытовые огорчения – меньшую. Всё, как и положено в молодости.

Время от времени доходили слухи о новых успехах моего бывшего, теперь уже бывшего, друга (хотя очень надеюсь, что слово «бывшего» – преувеличение). Как я и предсказывал, он уже был в числе первой пятёрки лучших асов «Фрунзенки» и, лично «Батя», приглашал его в гости и обещал оставить по окончанию училища инструктором лётного дела с внеочередным повышением в звании, но доходили слухи и покруче, что он пал на око знаменитому Лаврушину и будто бы в скором времени уедет в неведомую нам жизнь, где живут космонавты и неизведанные планеты.

Я же оставался прежним замурзанным механиком, придатком авиационных двигателей и
шасси.

Тем не менее, незаметно для себя, я тоже вырос в своём ремесле. Однажды, с искренним удивлением осознал, что с любой, мало-мальски сложной проблемой «летуны» или их технари обращаются почему-то ко мне, а не к другим специалистам (конечно, если сам «Сергеич» отсутствует), и я почти всегда верно ставлю «диагноз» тому или иному повреждению.

После такого открытия надо бы начинать гордиться, только с чем-чем, а с честолюбием – у меня всегда были проблемы.

Аяну я больше на территории училища не встречал, но зато доносились сплетни, что у Марина и приехавшей к «Бате» черноглазой дочки закрутилось что-то вроде «романа» и что сам «Батя не только в курсе, но будто бы (вот врут!) горячо одобряет их отношения.

Сложно разобраться в поступках людей, если не имеешь сходного опыта или чувства. Как вы помните, дав себе зарок больше не совать свой нос в «чужой огород», я твёрдо придерживался нейтралитета и не смаковал подобные слухи, считая это занятие глупым и не мужским.

Но в коллективе трудно что-то утаить надолго. Тот же принцип деревни. И не захочешь узнать – узнаешь. А уж если хочешь… ну, вы понимаете.

23-го февраля в нашем лётном клубе прошли торжества, посвящённые Дню Советской
Армии и Военно-Морского Флота. Поначалу, как водится, состоялась пространная лекция об истории возникновения данного праздника и о международном положении, потом – объявили танцы.

Танцевать я никогда не умел. И сказать откровенно, никогда не смогу научиться. Тело у меня какое-то неловкое. Как у Мишки Косолапого. Со школы беда такая. Стоит мне пригласить девушку на самую простую «топталовку», обязательно отдавлю ей ноги и сгорю со стыда, что это сделал. Уж на что Варя терпеливая, но и она оставила надежду научить меня самым простым танцевальным движениям.

В клуб объявили «открытый доступ». Это означало, что любой курсант, который
обзавёлся местной «симпатией», мог пригласить на праздник свою избранницу и вволю
танцевать с ней и веселиться до сигнальной команды «отбой». Естественно, это не мой случай. Моя «симпатия» была за тысячи километров отсюда, да, и ещё раз повторюсь, учитывая мои танцевальные таланты – это даже и неплохо.

Зато Марин был нарасхват. Несмотря на то, что с ним действительно (может всё-таки не врут?) танцевала в основном Ира, другие девушки тоже охотно приглашали ловкого
кавалера на «Белый танец», устав от неуклюжести своих собственных партнёров. Он был красив в поворотах, движения спорили с грацией пантеры или леопарда (я их не видел, но если они относятся к семейству кошачьих, то, думаю, моё сравнение уместно), а, его, приглашающий на танец наклон головы, был не хуже, чем у какого-нибудь старорежимного графа или маркиза.

К десяти часам веселье достигло апогея. И тут…

- Разрешите вас пригласить? – мне показалось, что я заснул наяву, но ярко-блестящие, с косинкой, глаза Аяны разубеждали меня в этом. – Или вы не танцуете?

- Вообще-то я не очень… – сами собой промямлили губы. – Я чаще так, смотрю.

- А это ничего. – улыбка у неё – сногсшибательная, как торпедная ракета. – Я вас
«поведу». Вы просто повторяйте мои движения и всё. Вас как зовут?

- Шапк…то есть Владимир.

- А меня…

- Я знаю! Аяна!

- А откуда знаете? – клянусь, в голосе несмотря на вопрос, не было удивления. – А?

- Не помню. Слышал, наверно…

- Чудной вы, Владимир. Ну что, идём?

- Идём…

Впервые за всю свою жизнь я танцевал с девушкой и не оттаптывал ей ноги.



Глава 3
АНЮТКА СОМОВА.

Мне иногда кажется, что я дура.
 
Реальная набитая дурища! Ведь только полная дура может придумать себе фетиш и ослепнув, поклоняться ему, пока не отвалится её пустой кочан, заменяющий голову.
 
Всё дело в прошлом.
 
Вы замечали, как прошлое, словно время разрушающие пирамиды, определяет наше настоящее и даже будущее? Кто-то высокомерно сумничал по поводу: «Всё боится времени, а время боится пирамид»?
 
Так вот, это глупость! Время – всесильно! И не пирамиды его враг. Враг времени – память. А самая крепкая память рождается в детстве…

Да, я о Владе...
 
Когда я увидела одного Шаповаленко, я ещё раз удивилась своей внутренней интуиции, которая зубастой лаской прогрызла противную и болезненную дыру сомнения в моей радости. Это как покалывание в боку: приятное после утренней пробежки или тянущее от плохого пищеварения.
 
А чего я ждала? Я что, киноактриса? Модель? Знаменитость? Простая деревенская деваха, в меру полная, в меру воспитанная и не в меру фантазёрка.
 
Да тут таких и днём, и ночью как песка на пляже! С чего ты решила, что такой, как Влад, всерьёз о тебе думает? Ну вот с чего? А после рассказов Шапки о его успехах в училище окончательно стало ясно, что я и Марин – не пара. Никак не пара…Что лично я могу ему дать? Любовь? Стихи Северянина?
 
Эх…
 
Да он уже, наверное, и забыл, кто это вообще такой, Игорь Северянин…
 
Бегут по морю голубому Барашки белые, резвясь…
Ты медленно подходишь к дому, Полугрустя, полусмеясь…
 
Улыбка, бледно розовея, Слетают с уст, как мотылек… Ты цепенеешь, морефея,
И взгляд твой близок и далек…
 
Ты видишь остров, дальний остров, И паруса, и челноки,
И ты молчишь легко и просто, И вот – крыло из-под руки…
 
Не улетай, прими истому:
Вступи со мной в земную связь… Бегут по морю голубому Барашки белые, резвясь…
Барашки белые, резвясь… Как там Варечка? Давно нет от неё весточки. Уехала на юг и смотрит на голубое море.

А так надо бы с ней поговорить! Совсем не о том, о чём вы думаете. Нет. Просто хочу услышать валдайскую звень её голоса, увидеть синюю понятливость глаз и ощутить целительно входящую в измученную душу уверенность.
 
Ну не нужна Анютка Сомова Владиславу Марину! Ладно! Жизнь на этом не заканчивается, верно? Жизнь вообще только-только началась! Мама всегда говорит: где-то найдёшь, а где-то потеряешь. Увы, без потерь – не бывает и находок. Главное, чтобы находки были равнозначны потерям. В этом вся суть…
 
Во! Реву! Надо же, так умненько тут всё разложила и сижу реву как обыкновенная обиженная баба …
 
Да, а что делать? Люблю я его! Одного-единственного! И никто мне другой – не нужен, хоть с потерями, хоть без потерь! Потому что такого как Марин – больше не бывает! Нет таких на земле, ясно?
 
И я ему – не нужна… Не нужна…
 
Может быть и смысл моего существования в этой любви? Я ведь уже поняла, что я однолюбка.
 
Фу… с носа течёт, как из водопроводного крана… Наверно, как баклажан распух… И глазки превратились в щёлочки между половицами… Красотка! Ещё пореви минут десять, и можно вместо пугала на огород ставить… Не то, что у Марина, у ворон инфаркты начнутся…
 
Всё. Успокоилась. Представь, что бы на твоём месте сделала Варька? Во всяком случае, точно не выла белугой.
 
Марина – это Марина.
 
Один раз в жизни я видела на её глазах слёзы и то, она была очень зла, что выказала подобную слабость. Зла не на меня, а на себя. И я никогда не напоминала ей об этом. Марины – не любят быть слабыми. Или они – не Марины.
 
Жалко, что Варя не приедет. Собиралась, но дела какие-то… Странно, что «дела» – сказала, а конкретно – ничего. Ещё одна маринская черта: не уверен, не болтай! У бабушки моей плакат в кладовке сохранился, строгий такой – там суровая тётка прижала палец к губам и надпись: «Болтун – находка для шпиона!». Но я же не шпион. Могла бы и поделиться…
 
Ладно, ладно…Пойду, наверное. Спасибо Вовке, конечно, за вчерашний разговор, но… билет обменяю. Нечего мне здесь делать. Серый город, серая страна…
 
Ты идешь по бездорожью, Ищешь троп куда-нибудь. Возвратись в природу Божью: Это самый верный путь.
Город давит, город в тягость Тем, кто выращен не в нем, Вешних трав кто знает благость, Кто святым горит огнем.

Ах, недаром в час досуга За город уходишь ты, Где в пыли томятся луга Пригородные цветы.
Бедные цветы-калеки:
Им лишь грезить о полях, Что прорезывают реки В колосистых берегах…
 
Опять вы правы, Игорь Васильевич… Нельзя от Родины отрываться. Корни сохнут. Пора домой…
 
Ой! Это же он, Марин! И девушка с ним! Какая красивая! Высокая, глаза с раскосинкой… Уверенная. Городская до последней ленточки...
 
Нехорошо Анютка! Нехорошо подсматривать! Но я же только чуть-чуть… для ясности. И сразу уйду. Честно! Кому я вру? Никуда я не уйду, пока сердце не изорву болью… Точно, я дура!
 
Как она себя естественно ведёт! Я бы ни за что не осмелилась снять с Влада фуражку и взлохматить ему волосы на затылке! А она – легко.
 
И Марин… Никогда бы не подумала, что он так засмущается… Всегда считала, что он человек без нервов. Вот что значит правильная женщина. А ты Сомова – деревня!
Деревней и останешься. И дорога твоя опять же назад – в деревню. Уйти! Немедленно уйти отсюда. Даже не смотреть в их сторону… Даже не смотреть…



Глава 4
ВАРВАРА

Мне кажется, я никогда не надышусь этим воздухом! Терпкий, солоноватый, с чуть слышимой горчинкой водорослей, он проникает в меня как солнечные лучи в поры кожи и наполняет жизненной энергией и счастьем!

Севастополь! Мой любимый Севастополь!

Херсонес–Таврический, Владимирский собор, Инкерман и мамин любимый Фиолент с его сказочной панорамой и Яшмовым пляжем, всё это он, мой любимый, родной и единственный – Севастополь!

Я не знаю как родители (хотя и без слов понятна их радость), я же просто не хожу, а летаю! Квартиру нам выделили в Ленинском районе, по мнению местных, самом лучшем, на улице Лазарева, 9. Из нашего окна, если чуть прижаться к левой стене, видна знаменитая «Башня Ветров» с её загадочным флюгером и солнечными часами, а чуть дальше, вниз по улице – моя новая школа, имени адмирала Нахимова, где в один прекрасный день Варька Марина получит аттестат зрелости и самостоятельно вступит в эту новую, чудесную, после школьную жизнь!

Севастополь – это я! И я вернулась домой, в город, на берегу моря!

Ладно, не буду больше вести себя как ошалевшая от счастья дурочка, а то подумаете, что я немного «ку-ку» от обилия новых и приятных перемен. Поговорим о последних событиях, которые не всегда так приятны, как восход солнца над кромкой, спящей как ребёнок, синей зыбистости волн.

Моя поездка к брату сорвалась.

Неожиданно довольно опасно заболела мама. Перемена климата и её похожая на мою восторженность, сделали мамулю по-детски неосторожной и беспечной. В любые перепады температур и ветра, она не могла отказать себе в утренних заплывах и как результат -двусторонняя пневмония с осложнением на почки.

Сейчас всё страшное позади. Ещё неделя, максимум полторы, и мамулю отпустят домой. Она очень похудела, осунулась, но осталась верна себе и уже заговаривает о погоде, пока, не претендуя ни на что, кроме коротких прогулок по побережью и плэнеров на свежем воздухе.

Она, как и я – Марина. Морская.

Папа устроился в порт. Занимается каким-то там контролем погрузок (что удивительно при его сельскохозяйственном образовании!) и похоже, полностью переквалифицировался в настоящего «морского волка», дотошного и немного придирчивого.

Он тоже Марин. Морской.

Кого мне не хватает, так это брата и Анютки. И ещё одного человека. Сами знаете кого. Начну с брата.
Владька если и раньше был некоронованным правителем в нашей маленькой дружной семье, то сейчас, с момента поступления в лётное, он уже стал императором. Как Петр первый в 1703 после основания Петербурга.

В защиту брата могу сказать, что он это честно заслужил: у родителей столько благодарностей, писем и грамот с далёкого Фрунзе, что ими, как однажды немного цинично выразился папа, «давно можно оклеить залу и ещё останется на прихожую». Есть подозрение, что папуля немного завидует сыновьему успеху, но если это и зависть, то добрая.

Одно вот…

Вовкино письмо о брате. Последнее. Не понимаю, что произошло? Почему такое письмо? Неужели многолетняя дружба, не крепче маминой стеклянной вазы на журнальном столике? Или это просто личное что-то… А откуда личное? Шаповаленко – очень добрый. А все добрые люди, изначально справедливы и если критичны, то в первую очередь к себе самим. А тут… Нет, это не обида! Другое что-то… Была бы я умнее, назвала бы это страхом… но не за себя. За другого. Это тот самый страх, когда ты видишь тонущего далеко от берега человека, понимаешь, что его надо спасать, но сам – плаваешь плохо. Не доплыть. А если и доплыть-не вернуться. Жуткий, всё перемалывающий в душе страх, щедро разбавленный стыдом и виною…

Но ведь у Влада всё хорошо! Лучший (или один из лучших) курсант, прекрасный пилот, пользующийся уважением командиров и сослуживцев. Ерунда какая-то… Так бы сказала я, если бы не так хорошо знала Вовку.

Понимаете, Вовка совсем лишён того, что называют амбициями или тем более карьеризмом. Такие как Шаповаленко просто не умеют лгать, потому что ложь для них – бесполезна. Ложь и притворство противно самой их основе… Он никогда не будет даже знать, что такое интрига и тем более использовать подобное в качестве оружия для достижения цели. Потому что цель уже есть. Впитана с молоком матери: порядочность! Обычная, банальная порядочность, которая не совместима ни с
интригами, ни с подлостью.

И я не отмахиваюсь.

Перечитываю вновь и вновь это письмо и думаю. И честно говоря, мысли мои не очень хорошие. Есть там ещё что-то, кроме переживаний за брата. Другие переживания, с чуть заметным женским флёром, как тонкий аромат дорогих духов, на народной пьяной гулянке… Надеюсь, мне показалось.

Но самое грустное, это конечно безнадёжная Анюткина любовь… После того памятного признания на крыльце её дома я много размышляла об услышанном. С одной стороны, мне ох как приятно было бы видеть Аньку в числе своих возможных будущих родственников, с другой… я очень неплохо знаю своего брата.

Нет, Анечка, милая и любимая, нет! Не получится. И если совсем честно, для тебя же лучше, что не получится. Где-то читала в школе, не помню, кажется у Пушкина: «В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань…» Только это, наверное, не про любовь. Но очень и очень по ситуации!

Конь и лань вместе – никак…

А в случае с Сомовой и Владькой, это скорее даже тигр или леопард с наивной и доброй коровушкой.

(Прости меня, Анюточка, за сравнение!) Влад – инопланетянин.

Его мысли при всей своей человечности к близким ему людям, это сетка острых ножей, висящая над кухонным столом, куда только что свалили свежепойманную рыбу. Ножи для потрошения. Острые и безжалостные…

Я же не дура и многое замечаю. Например, то, что у моего братишки никогда не было настоящих друзей. Таких, с кем бы его объединяли общие интересы или увлечения.
Только Вовка.

Но Вовка – это скорее сателлит, вассал, человек-оселок, на котором интеллектуальные
«ножи» Влада оттачивали лезвие его логизмов, доводя их до суперострого совершенства. Свободные уши и преданная душа. При этом покладистая и принимающая всё сказанное на веру.

Вечный второй. Такое брату нравится.

А вот равных… Равных он не признавал никогда. Ступенька, которую Влад определил для себя – это ступенька, где есть место только для одного. Да, есть ступени «над» и есть ступени «под», но моя ступенька – только моя, и я не подвинусь.

Другими словами, его жизнь – лестница. Или альпинистская тропа, где все ползут точно друг за другом, не толкаясь плечами. И высшая цель – ступить на вершину первым. Или сорваться… В пропасть. На меньшее он не согласится.

Ещё в письме было сказано, что Влад – уезжает. Его мечта, кажется, начинает сбываться. Тот самый дядька, «шишка из Москвы», зачислил моего братишку в «космическую группу», которая является уникальнейшим экспериментом наряду с романами Уэллса или Беляева и где словосочетание «полёт к другим планетам» обыденно является рабочей фразой.

А мне грустно… Почему? Я – ведь не только морская, я и земная. Море – ведь это тоже земля, просто жидкая. А брат – уходит вверх и вверх… туда, где нет ничего, кроме черноты Космоса...

Знаете, как я думаю? Душа – это тоже земля. Или связана с землёй. Она невидима, она часть эфира, но земного эфира, а ледяные голоса звёзд – это мороз, убивающий нежные подснежники человеческих, но таких земных душ…

Вы поняли, о чём я.

Для себя я решила одно. Закончу школу – и в Академию. Художественную, как мама. Или в театральный. Мне уже скоро шестнадцать. Для серьёзных планов рановато, и выбор у меня, слава тебе господи, ой-ей-ей! Или к Вовке? Ох, не знаю я, не знаю...

Но знаю одно точно: Девчонки! Помните! Не всё то золото, что блестит! Золото то, что греет! Глаза часто врут, поэтому слушайте сердце. Оно – слепое.

Но… Есть один шип на безукоризненно гладком цветке моих заключений: Руська Кораблёв. Точнее – Руслан.

Интересный тип. А познакомились мы с ним вообще нереально. Не бывает таких знакомств! Честно! Ладно, без долгих вступлений… слушайте!

Руська – ботан. Причём классический! Настолько классический, что иногда думается, что это какой-то актёр, специально разыгрывающий роль для детского журнала «Ералаш» или для более взрослого альманаха а-ля «Фитиль».
Руська – бесценный предмет для издевательств более спортивных и мужественных одноклассников и ходячий анекдот для всех представительниц «прекрасного пола», то есть – моего.

Реальный мир с ним жесток.

Не будучи достаточно сильным, чтобы противостоять этой жестокости, Руська просто ушёл в другой. Мир книг. И если мой братишка, Влад, удачно совмещал кулаки и любовь к знаниям, Кораблёв укрылся за щитом равнодушия. Его перестало интересовать
«Сегодня». Он попеременно жил во «Вчера» и «Завтра». Жил и читал. Читал и жил. И уходил всё дальше и дальше…

Вот удивительно, ведь мой брат тоже уходил… Только он шёл вверх, а Кораблёв – сквозь. Но они оба – странники. И это при всей исключительной непохожести объединяло такие два разнонаправленные пути.

А ещё Руська писал стихи. Пронзительные и честные.

Стихи мальчика, никогда не знавшего девочку. Стихи в длинных-предлинных юбках, с воротом платья под горло и карнавальной маской, закрывающей глаза. Стихи восемнадцатого, а то и семнадцатого века.
Моя легенда И моя мечта.

Моя дорога
И моё проклятье… Ты та, скажи мне? Или ты не та?
Чего мне ждать, Удара иль объятия? Чему мне верить?
Слову или сну?
К чему стремиться? К радости, иль горю? Люблю тебя,
Люблю тебя одну…
Красивую, с глазами цвета моря.
 
Да-да… Именно это я и обнаружила в забытой им на скамейке книжке. На листочке с изображением женской головки с подписью – «Мариной В».

Шок! Просто шок! Вернуть автору? Ну нет! Это значит загнать его в такой ступор комплексов, что потом с него и «здравствуйте» не выдавишь! Лучше сделать вид, что ни о чём не знаешь. А листок мог ведь и выпасть, верно? Потерялся и всё.

- Отдай, пожалуйста!

Я вздрогнула. Кораблёв стоял прямо передо мной, и чуть сбычив голову, упрямо супил рыжеватые бровки.

- Мне понравилось! – Я вернула ему стихи и улыбнулась. – Очень понравилось! И рисунок… Похожа. Правда, похожа!

Он взял измятый листок из моих рук и направился прямо к стоящему неподалёку дяде Климкину.

(Поясню, дядя Климкин – это известный на весь Севастополь продавец воздушных шаров. Никто не знает, сколько ему лет, но даже моя мама, будучи первоклашкой, покупала у дяди Климкина шарики. Он вечен, как вечен и сам Севастополь.)

- Этот, пожалуйста! – Руська ткнул пальцем в большой, оранжевого цвета гигант. – Да, этот! Вот, возьмите…

Он протянул плату, а потом, свернув листок со стихами в трубочку, привязал его прямо к ниточке и отпустил шар в небо.

- Зачем? – невольно вырвалось у меня. – Зачем? Стихи чудесные. А ты так… Он снял очки и улыбнулся.

- Я напишу тебе лучше. А эти… Эти пошлём солнцу. Ладно? И я ошеломлённо кивнула:

– Ладно…

Вот так мы и познакомились. Стоп, стоп! Занесло.
Вернусь к Анютке и Владу.

Как это было у Толстого? «Для женщины очень важно, много или мало сахару, много или мало денег, однако она искренне убеждена, что нет никакой разницы, много или мало правды».

А вдруг Лев Николаевич прав? И я, искренне переживая за Анютку Сомову, не хочу видеть другой правды? Правды моего брата? Если отбросить чувства, симпатию и включить только разум. Что, разве Влад что-то обещал моей подруге? Нет. Разве он был связан с ней клятвой? Тоже нет. Так с чего я так на него набрасываюсь? Только потому, что внушила себе образ будущей невестки?

А я сама? «Вова, Вова…» А Руськины стихи читала с удовольствием. И не скрываю!

А может э то только мы, Марины такие? Непостоянные и ненадёжные? Фу… Какая же я мерзкая…Нет, надо ехать! Завтра же попрошу папу заказать мне билет до Фрунзе! Пока Владя не уехал к своим космонавтам. Всё-таки ехать прямо к Вовке пока неудобно. Да и зазнается.
Официально – поеду к брату!
 
 
 
 
Глава 5
АЯНА

Цель оправдывает средства.

И Дарик с Гошей не подвели. Хулиганы из них получились просто закачаешься! Самое главное, это было удачно выбрать время и место. Но наш человек не подвёл. День увольнительной был назван точно, а любимые его места посещения мы знали и так. В душе я, конечно же, хохотала, когда доблестный курсант буквально «мутузил» чемпиона Европы по каратэ Георгия Подбейко (Гошу) и бывшего «волка» из иностранного французского легиона Даурена Кашкарова (Дарика).

Ребята сыграли убедительно. Главное – не выдали себя. И убегали очень натурально. Молодцы!

Нами должны быть довольны: немного романтики, немного беззащитности и много-много доблестного рыцарства!

Моя азиатская внешность и сейчас сослужила мне неплохую службу. Я мало чем выделяюсь от местных девушек, разве что ростом. Моя мать – Кэролайн Спарк, родом из Гемпшира, из Уинчестера, там же закончила школу, а потом – престижнейший Итон, куда поступали единицы, учитывая правила и «самолётные» взносы.

Но мама прошла. Она у меня и умница, и красавица, и что тоже немаловажно, дочь того самого Куинси Спарка, руководителя одной из групп MI8, разложившей на шпоны знаменитую фашистскую «Энигму».

А папа, наполовину кореец, наполовину казах (отсюда моя похожесть на местное киргизское население) был долгое время военным атташе в Лиссабоне, потом в Намибии и, наконец, в Болгарии. Его немалая заслуга в том, что эта, очень привязанная к России страна, стала охладевать к своим историческим «братушкам» и освободителям.

Моё настоящее имя – Алма. «Яблоко» в переводе с казахского.

Я не знаю, почему мои родители выбрали именно это имя, но я им довольна. Мои
английские подруги называют меня Big Apple, намекая на прозвище американского монстра или города всех городов – Нью-Йорка, недоброжелатели – Ape (обезьянка) опять же за азиатскую раскосость, а в службе британской разведки – моё имя Покахонтас. Мне нравится! Тем более, это была моя любимая героиня детства.

Теперь в деталях.

Закончив специальную школу исследований (Special International Studies School), одно из названий нашей «конторы», я была включена в группу Морозова, в юго-восточное подразделение, занимающееся Среднеазиатским регионом.

(Опять внешность!)

Я неплохо знаю тюркские языки, бегло говорю на казахском и киргизском и почти свободно договорюсь с узбеком или татарином. Но хвастать этим не стоит. Умные – сразу вызывают подозрение. А подозрение – это первая «ласточка» провала.

Морозов – мой фиктивный муж. Уже бывший. Замужество было необходимо для моей легализации и смены фамилии. Новые документы, российское гражданство – это панцирь, защищающий при правильном поведении от многих недоверчивых глаз. Потом, после развода, «контора» вскрыла старую «консерву» в лице Аманбая Жукенова (мой фиктивный дед) в столице Киргизии и приблизила меня к «лётному».

Резоны убедительные: несчастная супруга уезжает на Родину искать утешения, выплакавшись в плечо любимому дедушке.

Дедушка…

Какой же он выдающийся конспиратор! Подумать только! Тридцать восемь лет работы на MI6 и ни одна собака не чихнула! Три явки, более пятнадцати нужных людей на хороших местах (с нашей «подпиткой» разумеется) и при всём при этом-такой из себя «скромняга-пенсионер» да ещё и с ярко выраженной проправительственной патриотичностью.

Гений!

Без ёрничанья, у Аманбая Жукенова – можно многому поучиться! И «Аманбай» он такой же, как я – «Аяна». В реальном мире – его имя Ли Ван Тхонг, американец с вьетнамскими корнями, начинавший службу ещё во времена конфликта в Корее в начале шестидесятых, где медаль Военно-морских сил США – лишь маленькая толика признания того, что было сделано Тхонгом на поприще военной разведки.

Укрепив легенду, мы стали присматривать будущего «фазана» (pheasant).
И самым перспективным стал он, Марин. Почти девяносто из ста на то, что приезжающий на «сватовство» Лаврушин, остановит свой взгляд именно на этом, ярком, со всеми качествами настоящего лидера, курсанте. Если прогноз верен, Марин попадёт туда, куда нужно, в космическую спецгруппу. А значит, с ним должны быть и мы.

Я.

И, если я это не смогу, мне цена – пенни в торговый день. Но я смогу. Люблю таких. Потому что сама такая.
Главное – найти Ахиллесову пяту. У каждого она обязательно есть, и совсем необязательно на пятке. Марина мы разрабатывали месяц. Было ещё три кандидата, но у них нет того, что есть у него – безмерного честолюбия и пещерного (иначе не скажешь!) желания власти. Лучшая шкура – моя! Лучшая дубина – моя! И конечно же, лучшая женщина!

Причём, добытая в бою. Отсюда и спектакль с дракой. Мы это учли. Никогда ни один мужчина не забудет женщину, которую он «спас». Это вам не банальные «зажиманцы» на танцах и «поцелуйчики». Такие знакомства облетают как сухие листья с клёнов осенней порой. А вот та, которую отвоевал (и не важно – страна, девушка, карьера) дорога тебе уже количеством затраченной на победу энергии.

Уж поверьте!

Остальное – дело техники. Существует миллион и один способ как влюбить в себя мужчину. Я знаю – два миллиона. Тем проще, если твой мужчина просчитан и разложен как на графике детектора лжи.

Слабость сильных мужчин в том, что они уверены в своей силе. А ведь в наше время, выигрывает не сила, а слабость! Умная слабость! Помните? В бурю, когда траву лишь слегка пригибает к земле, на землю падают большие и могучие дубы-великаны.

Женщина – это трава. Когда надо – пригнётся, когда надо – выпрямится. А вот дерево, упав, уже не поднимется.

Я осознаю, что Марин – умён. У него звериная интуиция и обострённая осторожность хищника. Он скрытен. Несмотря на внешнюю общительность, застёгнутый на все пуговицы Беликов. Чеховский «человек в футляре». Обожаю Чехова! Только из-за него стоит выучить русский!

И тем не менее… Самка – есть самка. Могучий инстинкт размножения работает над всеми человеческими страстями и способностями. Он слепит, лишает компаса, уводит в самые дремучие чащи любви.

Если ты понравилась. А я понравилась.

Женское чутьё обмануть невозможно! Сейчас важно – не спугнуть. Закрепить успех. И ещё – заставить твоего избранника ревновать. Дать ему ощутить, что тебя можно потерять, что ты нравишься и другим самцам, которые спят и видят, как бы переманить тебя в свою стаю.

И поэтому его дружка, Шаповаленко, не стоит скидывать со счетов.

Скоро танцы. Попробую. Нет такого замка, к которому бы не подошёл ни один ключ. А я – опытная и умелая взломщица. Неужели не открою? А вот поглядим!

Володя Шаповаленко оказался очень милым. По-человечески. Старался. Сопел. Почти не оттаптывал мне ноги. А если случайно и наступал, то краснел и задушено извинялся.
Хотите откровенно? Если я была бы не я, то… Впрочем, это уже непрофессионально. Где есть такая задача как у меня, эмоциям и личным симпатиям нет места.

Трудный случай этот Шаповаленко. По всему видно – однолюб. Если честно, я боюсь однолюбов. Они лишают меня самого главного женского оружия – обольщения. И их нельзя ослепить – ни голой ножкой, ни соблазнительным плечиком, ни краешком ненароком выскользнувшей на свободу груди. У однолюбов – всегда трезвые глаза. Они опасны именно своей зрячестью. Тем не менее…Чем труднее задача, тем приятнее её решение. Поэтому после нашего первого танца я попросила проводить меня «на воздух», чтобы прощупать до самого дна душу этого очень непонятного для меня парня.

- А ты танцевал совсем неплохо!

- Для бегемота…

- Не надо. – Я улыбнулась. – И между прочим, бегемоты вообще не танцуют. Они едят и спят…

- Как многие наши техники…

(Ого! Да у него отличное чувство юмора! Значит далеко не дурачок, ибо юмор и глупец – слова-антонимы. Осторожнее, девушка!)

- Про ваших техников не знаю, а вот лётчики… Ты давно знаешь Влада?

- Марина? С детства. Он меня и вытащил сюда. Я хотел в МТС. А потом…

- Что?

- Отец умер. – Шаповаленко помрачнел. – Говоря литературно – пусто стало. Вот и решил.

- Ты хороший друг.

- Не знаю. Со мной трудно бывает.

- Почему?

- Я фальшь не люблю. Прямолинейный очень. Не всем нравится…

- А мне – нравится. Правда! – Значит – ты не как все. (Пауза! Тут нужна пауза!)

- Спасибо. Это лучший комплимент за последнее время…

- А это не комплимент.

- Тогда тем более спасибо.

Шаповаленко долго морщил нос. Очевидно, к чему-то готовился. И…

- Можно спрошу?

- Конечно.

- Я тебя видел. Там. В аэропорту. Когда знакомую встречал, с нашей деревни. Не одну…

- Не тяни. Тебя интересует, кто этот парень?

- Ну, в общем, да. Понимаешь, Влад – мой друг. И хотя мы сейчас с ним не очень ладим…

- Ты за него переживаешь. – Докончила я фразу и подмигнула. – Как настоящий друг. Я же сказала, что ты хороший друг. – Тут надо помолчать. Для серьёзности. – Я, конечно, могла бы послать тебя куда подальше с твоим вопросом, но ты мне симпатичен. Честно. А потому – отвечу. Это был мой сводный брат. Папы у нас разные, понял? А мама общая.
Он в Москве работает. А сюда приезжает по делам своего завода. В командировки. Теперь успокоился?

(Господи! Я ещё никогда не видела такой сияющей физиономии! Даже его плечи стали прямее, как будто с них спал невидимый, но тяжёлый груз.)

- Понятно! Теперь – понятно! Прости, что спросил. И спасибо, что ответила!

- А хочешь, мы будем с тобой друзьями? – Сама не знаю, почему моя ладонь стала такой горячей. – Не против?

- Нет! Ясно не против! – Шаповаленко бережно коснулся своей лапой моих пальцев. – Если тебе когда-нибудь понадобится моя помощь – только скажи!

- Скажу. Обязательно скажу!

И тут я поняла, что второстепенный вариант – стал главным! И не только с точки зрения работы…

«Идите за Мной, и Я сделаю вас ловцами человеков» (Мф.4:19).
 
Абзац.



Глава 6
КОМАРОВ

Время летит, как маленький мальчик с горы на салазках. И никогда этот мальчик не знает, что случится с ним там, внизу. Перевернутся салазки или нет? Или удастся удержаться на плетёной саночной спине.

Иногда мне ещё кажется, что время – великий фокусник. Как Игорь Кио. Сделав отвлекающие пассы, достаёт из цилиндра то удачу, то разочарование. В моём случае – первое.

Я, «сбитый лётчик», и надеяться не мог, что именно меня пошлют с нашими лучшими курсантами как сопровождающего от училища офицера! Мало того, я поступал в полное распоряжение Лаврушина, а значит – космического центра.

Нет, это не была легендарная войсковая часть 26266, в которой проходили подготовку первые покорители космоса, включая и моего дядю. Это была абсолютно засекреченная группа, где возрастной лимит составлял уже 28 лет, в сравнении с космоцентром, где он был до тридцати пяти.

В новой группе будущие кандидаты должны были находиться достаточно продолжительное время в невесомости, готовы к самым разным вызовам. И здесь молодость – великое преимущество!

Во-первых, физическая сторона. Ясно, что организм двадцатилетнего крепче, выносливее, не изношен и способен на любые перегрузки в пределах его возможностей. Но главное всё же в другом: в психике.

Доказано, что молодой человек, вследствие ограниченного жизненного опыта, наименее подвержен фантазиям и страхам. Воспринимает опасность как забавную игру, в худшем случае – соревнование, где всё не по-настоящему, понарошку, и где его личная жизнь так же незыблема, как светящее над головой солнце.

Взрослый же, прошедший немало суровых испытаний, находившийся в разных опасных для жизни ситуациях, всячески противится их повторению, инстинктивно вырабатывая в себе «гормон самосохранения». А ещё…

Шизофрения!

Вот чего боялся весь медсостав центра. Состояние панического страха, когда привычная для тебя реальность трансформируется в мутную черноту, заливающую не только экраны мониторов связи, но и собственное сознание. Поэтому, если даже испытуемый проходил ступень за ступенью весь комплекс предусмотренных мускульных нагрузок, ломая тренажёры через колено, но срывался на психо-тестах, то его однозначно убирали в резерв. А попасть в резерв это почти наверняка никогда не стать космонавтом. Это и есть – испытание номер один.

Мы, точнее мои ребята, прошли отбор хорошо. И теперь, военным бортом, нас доставили в особую часть 26272. Филиал. О существовании которого знают только на самом высоком верху и только те, кому положено.

Всего в группе – 39 человек. С нашего училища – четверо: Ломов, Севостьянов, Агалец и Марин.

Жаль, что не взяли Чхеидзе! Но его грузинская темпераментность насторожила комиссию, а неоправданная эмоциональная вспышка после провала теста по истории марксизма окончательно поставила на нём крест как на кандидате.

Зато Марин был хорош! Вот недолюбливаю я его, всё верно. Но – хорош!
«Физподготовку» сдал на такие баллы, что и мастеру спорта не стыдно, а что касается тестов… Эти ребята из комиссии просто млели от удовольствия, слушая его ответы, и как сытые коты, обожравшиеся сметаны, только благостно мурлыкали, почти не заваливая его
«допами».

Расселили нас тоже прилично. Оказывается здесь такое слово как «казарма» – анахронизм. Нам достался уютный, шестикомнатный коттедж, с большой летней террасой и шикарным видом на речку «Вонючку», как её несправедливо оболгали местные. На самом деле речка очень даже в порядке, чистенькая, прозрачная и только в середине лета подцветает
какими-то рыхловатыми водорослями, издающими резкий неприятный запах навроде протухшей капусты. Но два месяца – не двенадцать. Потерпеть можно.

Так что река – такое название не заслужила, тем более что к осени она полностью очищается из-за прибывающего от дождей уровня воды и быстрого течения, уносящего мутную зелень куда-то на запад.

На новом месте мы уже почти три месяца. И сколько пробудем – известно только Богу и верховному главнокомандующему. Нашему «дорогому Леониду Ильичу». Здесь секретны даже номера подушек на кроватях. Болтунов вычисляют сразу. Последствия – лучше не думать. Оно и понятно. Космическая гонка с США вступила в свою решающую фазу, особенно после их высадки на единственный спутник Земли. Гроза гремела такая, куда там торнадо! Нагрузки увеличились почти вдвое. В виварий завезли больших животных. Видели даже орангутангов. Значит, предварительный комплекс испытаний уже запущен. Что касается меня, я тут вроде коменданта. Вещевое и продуктовое довольствие. Завсклад. Но я не жалуюсь. Быть здесь, значит быть причастным к самому чувствительному нерву нашей истории. И к тому же тут очень интересно.

Да и морально, когда поддержишь своих ребят... Тяжело им. Осунулись, повзрослели. Но стараются. Очень стараются. Вчера, например, приезжал сам Каманин. Видели бы вы, какими глазами смотрели на него мои ребятишки! Живая легенда. Недостижимая мечта.

И всё время, пока Николай Петрович говорил, тишина была такая, что моргнуть боялись. До слёз в глазах. До чесотки. Ведь именно он руководил отбором и подготовкой наших первых космических героев, к которым я, естественно, с гордостью отношу и своего дядю.

После Каманина выступал Клоков, затем Яздовский… Но моё внимание снова обострилось во время выступления Бабийчука (начальника медицинской службы ВВС), очень уж он интересно излагал критерии поведения организма человека в космосе.
И именно в его речи впервые промелькнуло это слово – «Марс». Вскользь. Невзначай. Но «имеющий уши – да услышит», а я скажу – «понимающий – поймёт». И я, думаю понял. Луна была «американской».
Проект «Аполлон», запущенный штатами ещё в 61-м, снёс воистину «золотое яичко» для поднятия престижа Америки как в научном, так и пропагандистском плане. Особенно злило наше руководство, что во главе программы «Аполлон» стоял бывший недобитый «наци» – Вернер фон Браун, фактический изобретатель «Фау-2» или «чудо-оружия» Гитлера. Кстати, Браун добился тогда серьёзных успехов, и только стремительное наступление Красной Армии и бомбардировки союзниками Пенемюнде остановили «машину смерти», которая, поставленная на конвейер, вполне бы могла если не переломить, то оттянуть конец войны на долгие месяцы, а то и годы.

«Наци» он, конечно, «наци», однако в том, что этот парень (Браун) гений, здесь расхождений не наблюдалось. Огромный опыт немца в разработке ракетоносителей сослужил «америкосам» отличную службу: Вернер фон Браун точно рассчитал не только массу полезного груза и траекторию основного корабля, но и создал знаменитый лунный модуль, внешне напоминающий криволапого паука-«косиножку», чьей уникальной особенностью было перемещение в космосе, для доставки экипажа на лунную поверхность и после, его возвращения на основной модуль. Другими словами, Браун создал первый в мире космический корабль, поскольку лунный модуль был способен перемещаться только в космосе и конструктивно, и аэродинамически не был приспособлен к полёту в атмосфере Земли.

Опуская все технические детали, американцы, по сути, стали первыми исследователями других планет и это очень «заедало» все ступени власти начиная от Политбюро и заканчивая руководством части 26272.
Исходя из сказанного, слово «Марс» в речи Бабийчука прозвучало совсем не случайно. Никогда люди такого уровня не говорят что-то просто так. Для красного словца.

Значит – «Марс».

Свои догадки лучше держать при себе. Надёжнее. Вот только… Нагрузки на группу после отъезда высоких гостей возросли кратно. И так было не до расслабона, но теперь…

И люди начали ломаться. Сначала пропало одно имя в списке, потом – другое. Каждый день всё больше и больше тренажёров оставалось незадействованными, а к концу пятого месяца, когда полностью прошла смена вещего довольствия, я с удивлением прочёл, что выдача будет только на двадцать пять человек. Как? Ведь нас тридцать девять? Значит, уже нет. Значит не тридцать девять. Значит уже двадцать пять…

Мои «фрунзенские» ребятишки держались молодцом. И тут – на тебе! Отчислен Агалец. А через три дня – Ломов. А ещё через две недели – не выдержал Севостьянов. К Новому году спецгруппа насчитывала только тринадцать курсантов. Из наших, «фрунзенских», в ней остался только один – Марин.

А ещё через день, в самый канун Новогодних торжеств, меня вызвал Лаврушин. В его просторном, каком-то неделовом кабинете было по-домашнему уютно. В углу – камин.

Да-да! Настоящий камин, с дровами и кочергой. Прямо из рассказов Конан Дойла. И два мягких полукресла. Анатолий Сергеевич разлил коньяк по маленьким стопочкам и вежливо протянул мне одну.

- Выпейте. Всё-таки скоро Новый год… Вы любите Новый год?

- Люблю. Но не забываю, что с каждым его приходом, мы, к сожалению, понемножку стареем...

- Бросьте. – Лаврушин забавно махнул рукой и улыбнулся. –О какой старости может говорить такой молодой человек как вы? У вас – всё впереди.

- Мне 35. Мой дядя был всего на два года старше, когда полетел в космос. А я…Не то, что в космос…Ну, вы знаете.

- Владимир Михайлович, ваш дядя, был моим любимцем. Умница! Талант! Я хорошо помню его. – Лаврушин отставил рюмку в сторону. – Его гибель несправедлива, и потому – особенно трагична. И о вас мне всё известно. Именно я настоял о включении вас в особую группу. И считаю, что не ошибся в своём решении. Или вы жалеете?

- Нет! Нет! Нисколько не жалею! – Я даже испугался. – Спасибо! Спасибо за доверие!

- Доверие… Это огромное доверие, Вадим Николаевич! Вы умный человек. Думаю, что после посещения комиссии, наши цели вам стали понятнее?

- Марс…

- Т-с-сс! – Лаврушин сердито прижал указательный палец к губам. – Даже здесь не стоит произносить это слово! Вы поняли?

- Понял. – Я покаянно наклонил голову. – Извините.

- Ничего. – Лаврушин опять доверительно улыбнулся. – Но я о другом. Меня интересует ваш курсант Марин. Открою вам секрет. После пятого января программа подготовки особой группы будет считаться официально завершённой. Для особого задания партии – достаточно десятерых: пять непосредственных участников и пять дублёров. У нас в группе – тринадцать. Все прошли. Но трое – лишних. Обсуждаем каждую кандидатуру. Вы знаете Марина лучше всех. Поэтому я и вызвал вас. Хочу услышать не казёнщину, а ваше, человеческое мнение. Понимаете?

- Да. Понимаю.

- Тогда – прошу! Только ещё раз, по-человечески, даже субъективно. Договорились?

- Я попробую…
 
«Если бы знал, этот Лаврушин, как трудно описывать такую сложную личность! Пройти между Сциллой и Харибдой и не навредить. Сейчас одно моё слово могло или сломать жизнь курсанту или исполнить его мечту. И всё-таки, против себя я не пойду.
Субъективно так субъективно».

- Марин – отличный лётчик. Это лучший курсант за последние десять лет училища. Во всяком случае, на моей памяти. Он разносторонен. Техническая подготовка – выше любых похвал! Кроме этого, он постоянно самообразовывается. Учит иностранные языки, много читает. Изучает политику партии. Лучший политинформатор и чтец…

- Вы прямо какое-то совершенство изобразили… – хмыкнул Лаврушин. – И что, на этом солнце совсем нет никаких пятен?

- Заметных – нет. Одно вот…

- Что?

- Как бы это точнее сформулировать. Марин – не наш.

- Вы серьёзно? – Лаврушин даже опёрся на локоть, выражая неподдельный интерес. – Продолжайте, пожалуйста…

- Видите ли, Анатолий Сергеевич… У Марина – нет друзей. Мы кто? Мы коллективисты, правильно? Наша цель – построение коммунистического общества. А Марин… Он тоже будет строить, вместе со всеми. Но этих всех… как бы лучше сказать… Презирает! Он над ними. Понимаете? Вы меня понимаете? Он, конечно, способен на героический поступок и даже на красивую смерть – но на глазах у всех, под пение труб и звон литавр. А вот если один, схвачен, никакого спасения нет, вокруг враги… Тут не знаю… Не знаю.

- Я думаю, что хорошо понимаю вас. Однако, согласится во всём – не могу. Я долго приглядывался к этому молодому человеку и совершенно соглашусь с вами о некоем высокомерии данного персонажа. И что индивидуалист, тоже соглашусь. Но вот вы говорите – «один, враги…» и так далее… Я так плохо о Марине не думаю. Он слишком горд, чтобы раскваситься и стать предателем. Нет. Таких ломают, но гнуть их не получится, Вадим Николаевич. Уж поверьте моему опыту! Тем не менее, благодарю за откровенность. Мне нужно подумать. Времени всего ничего осталось. А в нашем деле
– ошибки не просто дорого стоят, а очень дорого. До свидания, Вадим Николаевич.
Надеюсь, вам не надо напоминать, что данный разговор не для пересказа третьим лицам? Хорошего Нового года!

После Нового года список особой космической группы был разослан всем офицерам части.

Марина в нём не было…

Позже я узнал, что его и ещё одного не включённого забрали какие-то важные «шишки» из Москвы. Но кто, куда? Это осталось тайной.

Карьера Марина сделала новый виток.

И этот виток стал для него решающим.
 
 
 
Глава 7
АНЮТКА СОМОВА.

Сегодня мне восемнадцать! Я – совершеннолетняя!

Мамочка моя родная! Мне, Анютке Сомовой – уже восемнадцать! Взрослая…
Никому не надо ничего доказывать. Впадать в жёсткий максимализм. Просто посмотрите в паспорт – и отстаньте!

Почти два года прошло с моей «фрунзенской» поездки. Раненое сердце начало покрываться благодатными рубцами забвения, наивность и романтизм успешно хирели под напором прагматичного цинизма, а душа становилась старой и недоверчивой.

И тут… Как гром среди ясного неба – Варино письмо. И не просто письмо – а приглашение на свадьбу! Я давно ждала чего-то подобного и искренне порадовалась за неё и Вовку, пока не прочла имя жениха: Руслан.

Руслан? Какой такой Руслан? Что ещё за Руслан??

Сначала я подумала – «ошибка». Но потом, когда прочитала вложенный с приглашением листок бумаги, исписанный Варькиными прямыми «стрелками», поняла – нет никакой ошибки! Она выходит замуж за парня, по имени Руслан Кораблёв! Ну и ну!

Что же такое делается на этом свете? Такая любовь! Любовь, которой я тайно и по-чёрному завидовала – умерла. Может ли это быть? Неужели всё – только слова? А я сама? Если разобраться, мои чувства к Марину по-прежнему сильны, но… уже присыпаны холодным пеплом разлуки. И уже нет иглы в сердце и жарких снов. Давно нет.

Однако почитаем…

«Я понимаю, – писала Варя, – что ты вряд ли ждала от меня такого, я и сама, если говорить откровенно, такого от себя не ожидала, но если ты прочтёшь то, что я получила в прошлом году от Шаповаленко (специально для тебя скопировала), многое мне извинишь…»
 
 
«Дорогая Варя, мне больно признать то, что я сейчас скажу, но я полюбил другую. Я не такой красноречивый как Владька, сама знаешь, но как могу, косноязычно, попробую всё объяснить. То, что у нас было, это было в детстве. Детство, это особая страна, со своими особыми правилами и законами. Там всё ясно. Всё чисто. Всё просто. Ты для меня всегда будешь воплощением всего самого светлого и доброго. Чистого и совершенного. Ты – ангел. А я – обычный человек. И мне, наверное, нужна в этой жизни обычная земная женщина. И я такую встретил. Кто она, писать не буду, не хочу добавлять боли к той, которую я уже тебе причинил. Прости меня! Как бы мне хотелось, чтобы ты была моей сестрой! Я так завидую в этом плане Владу! Возможно, после всего написанного, ты решишь вычеркнуть Шапку из своей жизни (и, наверное, правильно сделаешь), но какая-то часть меня надеется на твоё врождённое благородство и общие дорогие для нас воспоминания. Ответишь ты на это письмо или нет – решать тебе. Но я буду ждать.

Вовка.»
Снова
Варя:
«Как ты сама поняла, инициатором расставания была не я. Но сказать, что очень огорчилась, получив это послание – не скажу. Потому что сама стояла перед выбором. С той минуты, как встретила Руслана. Вовка мне помог. И я выбор сделала. И написала Шаповаленко, что желаю ему счастья и тому подобное. Он достоин счастья! И я. И ты, моя любимая Анечка!

И ещё одна новость! Влад сейчас в Москве. В каком-то очень-очень засекреченном учреждении. Я даже спрашивать боюсь, что это. Но – не лётное. Что-то другое. Обещал, что на мою свадьбу обязательно вырвется. Уже и рапорт подал. Так что… мотай на ус! Дополнительный стимул для тебя приехать. Ты писала, что у него есть девушка… Но это не так! Он приедет один. Если кто-то и был, того уже нет.
Люблю тебя! Варя.»
Да уж… В желудке что-то больно кольнуло, защипало в глазах, а сердце, вспыхнув, в одну секунду уничтожило все мёрзлые пласты обид и недосказанности. Оно, взяв низкий старт, бросилось вперёд, отбивая ритм кровообращению любви…

Анька-Анька…

Пять минут назад упорно доказывала победу цинизма над романтизмом и на тебе! Все мои такие умненькие взрослые рассуждения разбились о фразу-«Он приедет один.»

Один!

Значит… Та шикарная красавица с чуть раскосыми глазами ушла? Или он сам? Впрочем, это уже неважно. «Он приедет один». Эта фраза жжёт мне грудь как солнце в знойный день.

И я тут же решила – «Поеду!»

Во-первых, я бы никогда не обидела Варьку отказом в такой день. Во-вторых, я в жизни не была на море, а Крым – это море! Настоящее море! А в-третьих, Влад…
Вру! Вру! Вру!!

Во-первых – Влад, а потом уже всё остальное! «Он приедет один.» Вот что главное! И теперь меня не удержит даже всемирный потоп или землетрясение.

Да, я увлеклась. Вам, наверное, интересно, что я делала все эти два года, пока не подкралась моя восемнадцатилетняя «старость»?

Я закончила школу. Хорошистка. И подала документы в медицинский. Как и мечтала. И сдала, с первого раза сдала! Мама и отец были счастливы. Моя мамулечка (Галина Васильевна. Я вам рассказывала. Она моя неродная самая родная в мире мамочка!) закатила шикарный праздник. А потом слегла. Опять головные боли, учащённое сердцебиение, кровь носом… в общем опущу все печальные детали, ладно?

Недавно, мы с папой возили её на обследование в Новоозёрку, они долго смотрели, качали головами над результатами её анализов, а потом выписали ей направление в Энск. Это мне не понравилось. Если что простое, зачем тогда Энск? Но раз надо так надо – съездили в Энск. Там тоже нас достаточно долго продержали, назначили дополнительное обследование, рентген и всякое такое… Затем выписали лекарства и посоветовали съездить в Москву. Профилактически. Только я не верю. Что-то нашли… Папе стараюсь не говорить. А сама, разбираясь в маминых медкартах, нашла слово «tumor» – опухоль.
Опухоль! А где, чего? Хотя, там ещё знакомое слово попалось «caput» – голова. Господи, только не то, что я думаю…

Всё, больше не хочу об этом. Простите.

В Москву мы поедем только осенью. А Варина свадьба – в июле.
Влад… Если честно, очень хочу его снова увидеть. Даже если опять… В смысле-никак. Всё равно. Увидела – и хорошо. Жить можно.

Сказать уж совсем откровенно, ни от Вали, ни от Шапки я такого не ожидала. Они были прямо как принц и принцесса из сказки. И на тебе…

Во что верить? Не знаю. Но я знаю себя. Влад – или никто. Не сложится, буду одна. Смешно звучит, когда молодая восемнадцатилетняя девушка записывает себя в монашки? Смейтесь на здоровье! Я не обижаюсь.

Навязываться Марину как раньше не буду. Но и бегать от него мокрой кошкой тоже не собираюсь. Предоставлю всё судьбе. Судьба сама знает.

Многое из детства безжалостно стирает время. Но один вечер я помню отчётливо. Вечер моего тринадцатилетия. Папа уже спал, на улице – мороз (я январская, родилась прямо на Татьянин день), а мы с мамой сидим на нашем стареньком диване как две закадычные подружки…

- Мама, а что такое любовь?

- Любовь? – Галина Васильевна задумалась. – Любовь – это самое хорошее чувство. Самое доброе.

- Почему?

- Трудно вот так, сразу сказать. Понимаешь, человек может всю жизнь прожить, и никого не полюбить. А может жить в любви до самой-самой старости. Словами трудно объяснить.

- А я тебя люблю. И папу. Это разве не то?

- То-то, – засмеялась мама, – да я о другой любви говорила. Не родительской. А про неё тебе знать ещё рано.

- И ничего не рано! Я уже люблю. Влада. Марина. Вот так!

- Марина? – Мама внезапно задумалась. – Ну что же, хороший выбор. Но уверена ли ты, что это взаимно? И любит ли он тебя?

– Меня сложно, наверное, полюбить, да? Потому, что я некрасивая? Ещё и провинциальная клуша…

- А может это потому, что он недостаточно красив для моей Анютки? У моей дочурки
– сердце из золота. А у Марина…

- Какое?

- Не знаю. Но не из золота. А нам не золотые – не нужны.

- Смеешься ты, мама!

- Смеюсь… Конечно же, смеюсь…

Любая шутка как известно всегда содержит в себе долю правды. Но об этом узнаёшь уже взрослым.

Как скоро солнце страсти отсветило! Я боль узнал сжимающих оков.
Холодность чувств взамен былого пыла, Затишье – вместо бури и валов.
И юности играющая сила
Миражна и пуста, как сущность снов, Как ледовитость зимнего светила, Как беспринципность принципов веков.
Кипучей страсти скорость охлажденья, Перекипевшей крови красный лед, Мечтаний дерзких прерванный полет, Непониманье таинства сближенья – Всё радостью мне душу обдает!

И хотя это одно из моих любимых стихотворений у Северянина, чувствую я сейчас совершенно наоборот: не холодность и затишье, а пожар и томление той самой «кипучей страсти», об уходе которой так грустно выразился поэт.

«Он приедет один».

Как мало нужно любящему сердцу!

 
 
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
 
ПАУТИНА

«Жить в паутине лжи — значит жить в постоянном страхе»
(Евангелие от Луки)
 
Глава 1
АЯНА

А что? Можно и погордиться!

Есть, есть на однолюбов свои отмычки!

И тем не менее… Меня трогает этот парень. Он как весенний луч солнца, играющий на гранях холодной зимней души, которая сама того не желая, тает и тает от его проникающего внутрь её ледяного царства тепла.

Я постоянно боюсь сорваться. Иногда очень хочется, чтобы он знал всё. Хочется, чтобы он любил меня настоящую, а не то, что я ему придумала.

Но не могу...

Сорвусь – и меня просто ликвидируют. И будут правы. И его ликвидируют. Двойное самоубийство. Я на это не пойду! Не могу пойти. А если уж до конца быть честной – я люблю его!

Я, кого-то люблю!?

Узнай в моём отделе, что «железная Покахонтас» влюбилась как самая обычная баба, покрутят у виска и скажут: «Легче влюбить в себя Венеру Милосскую, чем агента 2375 (это мой личный номер) и жестоко ошибутся.

Природа.

Нет ничего сильнее её зова.

Никто не знает, как это случается: искра, пробежавшая от пальцев при первом пожатии, лёгкий запах одеколона, неожиданно поселившийся у тебя в голове, ямочка на щеке при первой улыбке, взметнувшаяся от ветерка прядь волос… Это всё её шаги. Шаги Природы, пробуждающей любовь. У меня всё так и началось. С того самого первого танца в
«лётном». Когда я видела, как мой (теперь я точно знаю, что – мой!) парень осторожно, шаркая ногами изо всех сил, пытается не наступить на мои, такие маленькие в сравнении с его, ножки.

И представьте себе, не наступил! Ни разу!

А ещё была встреча в парке. Через два дня после праздника. Я держалась за его локоть, каменный от волнения. Тёплый вечер укутывал наши плечи гомоном засыпающих птиц и шёпотом цветов, сплетничающих о людях…

- А знаешь, когда я тебя первый раз увидел, ты мне совершенно не понравилась. – Мой спутник наморщил нос и мотнул головой как упрямый ослик. – Ты очень вольно себя вела. С дежурным офицером. А потом ещё та встреча, в аэропорту…

- Представляю. – Я не выдержала и громко расхохоталась. – Представляю, какой легкомысленной я выглядела. Как ты ещё не убежал?

- А сейчас, – он словно не слышал моей реплики, – ты другая. Словно другой человек. Это у тебя что, защита такая?

- В смысле?

- Флирт. Ты так защищаешься?

(Я поразилась, насколько точно он меня угадал. Оба-на! Надо быть осторожнее!)
- Наверное. Но не защищаюсь, а контратакую, понял? – Я шутливо дернула его за руку. – А ты? У тебя тоже есть своя защита?
 
- Да.

- Какая?

- Я не общаюсь с теми, кто не добр. Тут даже я встала в тупик.

- Не добр??

- Именно. У меня мало опыта, но его хватило понять, что добрых людей гораздо меньше, чем злых. Злым жить легче…

- Зло. Но что такое зло? Для кого-то зло, для кого-то добро. И это может быть один и тот же поступок.

- Моя бабушка, – он строго посмотрел мне прямо в глаза, пресекая глупую остроту,
– приучила меня уважать Библию.

- Библию?? Но ты же комсомолец, нет?

- Комсомолец. Но комсомолец – не значит тупица, раз и навсегда зазубривший прописные каноны.

- А ваш Маркс? Разве это не канон?

(Чёрт! Как он не заметил это слово – «ваш»! Вот что бывает, когда искренне увлекаешься человеком!)

- Нет. Не канон. Это всего лишь отдельное мнение. И не более того. Так вот, в Библии сказано: «не поступай с другим так, как не хотел бы чтобы поступили с тобой». И это – есть самое мудрое, что я когда-либо читал за всю свою жизнь. Мудрее этой фразы у человечества ничего нет за душой. И когда это поймут все, не надо будет идти к коммунизму. Он придёт сам.

- А я? – Не знаю почему, но мой голос дрогнул. – Я – какая?

- Ты? Ты очень хорошая. Но неживая какая-то… Как кукла из пластмассы.

- Как ты сказал? Неживая?? – Волосы поднялись у меня на голове. Он словно видел мою душу, как сквозь стенку аквариума. – Я – неживая??

- Прости! – Шаповаленко покаянно схватил мою руку. – Прости! Я увлёкся. Я совсем не то хотел сказать…

- Не за что прощать. Ты прав.

Я внезапно потеряла интерес к общению и быстро зашагала вперёд. Я бежала. Бежала от самой себя.

- Аяна! – Он слегка запыхался, я совсем не заметила, что применила специальные навыки скоростной ходьбы, – Аяна! Я глупость сморозил! Я всегда говорю что-то глупое!
Поэтому и один.

- Не глупость. – Я посмотрела ему прямо в глаза, как он мне в тот момент, когда говорил о Библии. – Не глупость. Ты просто на мгновение стал мной. И не услышал биения сердца… Я – неживая. Почему? Долго рассказывать. Но так хочется жить! Поцелуй меня? Как принц поцеловал спящую принцессу в хрустальном гробе у Пушкина… Поцелуй, и я оживу. Обещаю!

И не дав ему опомниться, потянулась к нему губами. Это был наш первый поцелуй.
Здесь мне хочется сделать паузу.

Without you
I’m nothing - Like sun without rays,
The time without running And Sea
without waves.
 
For you my heart is
beating And smile is
clear, wide.
You bring to my
life meaning And to my
soul – a light.
 
В общем, пустяки всякие… Про любовь.

М-да, Алма, похоже ты как агент – закончилась. Или почти закончилась. Задание я выполню. На это профессионализма у меня хватит. Зато потом… Потом исчезну. Слава Богу, паспортов у меня больше, чем у собаки блох. И пластику сделать не так сложно. И стану ему женой. Рожу сына. Или дочь. Как любая обычная женщина… Любимая женщина! На меньшее я не согласна! И это стоит всех сокровищ в мире! Если ты – настоящая женщина, а не придуманная кем-то Покахонтас…

Теперь о задании.

Марин не прошёл. Спецотряд был набран, а он остался за списком. Удивительно, но стопроцентная ставка на «лучшего» – не сработала. Я была права, убедив «своих», что вариант «Б» (Шаповаленко) и есть козырной туз.

В сущности, благодаря мне, задание получило второе дыхание. Объясню.
В очередной приезд Лаврушин проводил отбор техперсонала. Космонавты-лётчики, всё конечно замечательно, но хорошие умелые руки никто не отменял. И тут – в пятёрку лучших попал Шаповаленко! Бинго!

Теперь надо сделать так, чтобы чудо-техник стал женат. И женат именно на мне. И вы понимаете, что я совсем не беру это как часть операции. Я лично этого хочу! Сама! Я, Покахонтас, впервые в жизни добиваюсь мужчину не по долгу, а по зову сердца!

Оказывается, у меня есть сердце. И оно умеет любить.
 
 

Глава 2
ШАПОВАЛЕНКО
 
М-да...
Ничего не понимаю ни в жизни, ни в любви. Цепь причин и следствий настолько запутанна, что развязать её как пресловутый Гордиев узел, о котором мне как-то рассказывал Владька, абсолютно невозможно!

Аяна вошла в мою жизнь так же легко как (извините за банальное сравнение) острый нож входит в кусок свежего масла. И живущая в сердце почти нематериальная мечта (Варя) безропотно уступила свое эфемерное присутствие этой лаве всё испепеляющей страсти. При этом боль была невыносимой. Прежде всего от осознания потери Вари, а уже потом от сладкого вихря новой захватившей всего меня любви.

Наши ночи превратились в какую-то карусель безумных наслаждений, о которых я не имел ни малейшего преставления!

Знаете, в далёкой Венеции, в Италии, есть такая профессия -гондольер, по-нашему, лодочник, который везёт тебя по узким проливам города, заменяющим улицы и одновременно выполняет работу гида, или рассказчика?

Так вот, Аяна была моим гондольером в стране под названием Любовь, показывая её самые лучшие уголки и достопримечательности.

Но не всё так легко складывалось поначалу, как я пытаюсь в этом убедить вас и себя. После того первого поцелуя я долгое время избегал Аяну. Даже отказался от двух увольнительных подряд, чем вызвал удивление товарищей и добавочное уважение Сергеевича, приписавшего мои отказы служебному рвению.

Но однажды… Она вошла в наш ангар, так же просто, как любой прохожий заходит в
«продмаг» и остановилась возле меня…
- Ты меня избегаешь?

(Она нашла самое точное слово, которое перед этим употребил и я.)

- Привет.

- Привет. Я забыла поздороваться. У тебя есть минутка?

- Да. У нас обеденный перерыв.
 
- Я знаю.

- Знаешь? А как ты вообще прошла сюда? Здесь же только по пропускам!
А вот. – Она показала написанный на бумажке пропуск с печатью, подписанный Щегловым. – Гостевой.

- Всё равно. В ангар никакие гости не допускаются…

– Значит я особенный гость! – Аяна тронула меня за руку, не смущаясь пятен от солярки.

– Ты не рад?

- Я? – Мысли мои дикими скакунами убегали от летящих из её глаз смертоносных лассо. – Рад. Только…

- Что только?

- Работы много…

- Понимаю. -Она внезапно, не смущаясь взглядов техников, работающих неподалёку на стенде, чмокнула меня в щёку. – Вечером тоже работаешь? И ночью?

- Нет…

- Ну и отлично. А у вас завтра танцы в клубе. Пригласишь?

- Приглашу.

- Тогда я пошла. – Она снова чмокнула меня и тихо прошептала в ухо. – И не бегай от меня ладно? Мне без тебя плохо… Не будешь?

- Не буду. – Меня трясло, а сердце стучало о диафрагму с такой силой, как будто было тараном, проламывающим ворота замка. – Не буду. Обещаю!

Аяна улыбнулась и, грациозно покачивая бёдрами, вышла.

-Ух какая! – присвистнул подошедший ко мне Кривцов. – Модель! Везёт тебе, Шапка! (Моё детское прозвище прижилось в училище как родное.) А она ж вроде с Мариным?

- Нет.

- Как нет? А ещё говорят, её наш Щегол провожал…

- Пошёл ты! – Я внезапно страшно рассердился на Славку. – Ходишь как баба, сплетни собираешь!

- Сплетни? Ну-ну… – Кривцов покачал головой и снова сплюнул. – Ну-ну…

После этого в наших с ним отношениях наметился холодок отчуждения. Больше мы с ним о личном не говорили. Никогда.
А потом опять танцы. Гуляние в парке вечерней порой и … Наша первая ночь. Аяна жила с дедом. Но это никак нам не мешало.

(Приятный старик, умный настолько, чтобы не вмешиваться в дела молодых).

А сам дом был спланирован очень удобно. Вся жилая часть была разделена на две равных половины со своим входом. Как мне сказала Аяна, это делалось специально, чтобы будущая семья имела своё личное пространство, не тревожа таким образом родных. В первый раз она привела меня к себе в конце сентября.

У человека много бывает в жизни сладких воспоминаний и встреч, они случаются и забываются через какое-то время. Но первую ночь с любимой женщиной, уверен, помнит почти каждый.

Её соски дерзко уперлись в мою грудь, а чуть раскосые глаза светились почти материнской нежностью.

- Ты в курсе, что я тебя старше? – Она потрясла своей гривой волос, стараясь пощекотать мой нос. – Старая-старая бабка! Понял?

- Ага. Баба-Яга.

- Хуже. Я – жалмауыз кемпир, понял?

- Кто?

- В казахских сказках и былинах, жалмауыз кемпир – старуха-людоедка с семью головами, которая похищает детей. Вот я тебя и похитила! Ам!

Она сделала вид что пытается укусить меня за нос, но я крепко обхватив её за
талию перевернул под себя, прижавшись к её раскалённому телу.

- Ешь. Я разрешаю…

Мы долго и сладко целовались. А потом… А потом началось то, что называется коротко и понятно: счастье. Счастье познавания любящими друг друга. Слияние тел и
душ в одно, где в финале приходит разноцветный фейерверк вырвавшихся на волю эндорфинов.

И в этот самый пик блаженства, она, застонав и впившись в мою спину ногтями негромко, но внятно простонала:

– Damn it…More…more please!

Что это значило, я не знал. После, мы лежали тесно прижавшись друг к другу, изнеможенные и родные до самой последней реснички. И тут я вспомнил.

- Аян…

- Что?

- Ты говорила. Не по-нашему.

- Я?

- Да. Ну, в момент… Похоже на английский.
 
- Английский?

- Ага. У нас в лётном курсы иностранного языка. Три группы: английская, французская и немецкая. Я хожу в английскую.

-Умничка! – Она потянулась своими губами к моим. – И что же я сказала?

- Я не понял. Но у тебя здорово вышло. И произношение. Лучше, чем даже у нашего препода, честно!

- Ты удивился?

- Нет. Просто интересно…

- И подумал, что я какая-то шпионка, да? – Она расхохоталась. – Подумал?

- Перестань смеяться. Что, спросить нельзя?

- Можно. Ну так вот, – её ласковые пальцы взлохматили мои волосы. – Я не шпионка. Но я очень загадочная женщина. И знаю целых пять языков. Понял? Слышал о таких людях - полиглотах?

- Слышал.

- Так вот, я он и есть. Полиглот. А чтобы тебя окончательно успокоить, скажу, что моя тётя, мамина старшая сестра, преподает английский в универе, и с детства занималась со мной языком. И произношение, кстати, мне тоже ставила она. Так что в детстве я, наверное, больше болтала по-английски, чем по-русски… Ну что, отгадал загадку?

- Отгадал. – Я сильнее сжал её в объятьях. – Иди ко мне…

- Я и так тут…

Губы к губам и снова нас укрыла раскалённым покрывалом неутомимая Страсть… О любви хватит, пожалуй. Теперь – о работе. Тут тоже сплошная фантастика!
Может быть действительно жизнь человека состоит из полос? Чем дальше живу, тем больше начинаю в это верить. Если взять во внимание моё не очень-то счастливое детство, всё происходящее со мной сейчас иначе как «белой полосой» и не назовёшь.

Дело в том, что в следующий свой приезд, Лаврушин отбирал технарей и выбрал троих. И среди этих троих – меня! Хитрый академик хотел зацепить и Сергееича, но тут «Батя», как говорится, «упёрся рогом» и не отдал. Но Лаврушин, досконально изучивший характер генерала, попросив миллион и получил половину, то есть ровно то, что хотел – трёх лучших учеников-техников, за исключением, разумеется, их учителя.

Мы не лётчики, не космонавты, и, естественно, такого отбора как у курсантов-пилотов у нас не было. Но занятия были: давались различные технические головоломки на смекалку, практические задания, проверяли способности к развитию и самообразованию, и, конечно, же к умению держать язык за зубами.

Да, насчёт последнего – строже некуда! Да мы не переживали. Кому тут болтать? Часть совершенно закрытая. С грифом не просто «секретно» а «особо секретно», лишних людей у нас не бывает.

Есть только одно послабление. Женатым разрешается проживать совместно с семьями в жилых коттеджиках, которые так и называются – «семейные», но сразу предупреждают – о работе говорить нельзя! Ни с женой, ни с братом, ни со сватом. Нарушение этого правила ведёт к немедленному наказанию, самым безобидным из которого является ссылка в режимные северные поселения.
Я в «особой части» уже два месяца. Если честно, мне нравится! Очень! Такие дела обслуживаем – закачаешься! Одни «качели Хилова» чего стоят! Представьте себе длинные металлические «журавли» типа тех, что стоят у деревенских колодцев, но, в отличии от них, наши находятся постоянно в горизонтальной плоскости, поднимая или опуская сидящего на подобии стула человека, чем вызывают раздражение его вестибулярного аппарата. Не уступает им и «Кресло Баранова», цель которого вращать будущего кандидата в космонавты в горизонтальной плоскости, таким образом воздействуя уже не только на вестибулярный аппарат, но и на мышечную выносливость кистей и стоп, или всем давно ставшая родной Центрифуга, больше похожая на булаву Ильи Муромца, штуковина, внутри которой испытуемый подвергается различным нагрузкам, имитирующим выведение корабля на орбиту или при спуске его в атмосферу.

А «солнышко»? А сурдокамера? Барокамера? И это я уже не говорю об обычном перечне физических упражнений, которые здесь так же обыденны, как кружок масла к утреннему чаю.

Одно только… Тоскую я по Аяне.

Я неплохо зарекомендовал себя тут, помог случай. Мне удалось в рекордно короткий срок найти неисправность в «запсиховавшей» было термокамере (это специальное помещение, где космонавтов готовят к возможному перегреву корабля или спускового аппарата), чем вызвал особое благоволение Кондратьева, генерал-лейтенанта инженерных войск, и он в виде исключения разрешил мне десятидневный отпуск в следующем месяце (это большая привилегия! Обычно отпуска новичкам предоставляются после года.) для того, чтобы я мог жениться и привезти сюда жену. Я просто не помню себя от восторга! Полтора месяца – и моя любимая будет рядом со мной!

Да, и ещё! Марина тут нет.

Оказывается, моего детского дружка забрал какой-то очень важный и высокий чин из Москвы. А куда, зачем, не нашего как говорится муравьишкого ума дело.
Простите, пора! Вижу, как машет мне Геннадий Алексеевич (наш начальник смены) – опять наверно что-то срочное, вид у него озабоченный.
Иду!



Глава 3
КОМАРОВ

Начну с сенсации. Арестован Лаврушин. По подозрению в госизмене! В голове не укладывается…
И проект «Марс», тоже остановлен… Столько усилий – и всё коту под хвост!
Если помните в прошлый наш разговор, я упоминал о стремительно летящем вдаль времени, сравнивая его с салазками, на которых маленький мальчик съезжает с ледяной горы. Поправлюсь: время – быстрее. Оно быстрее всего, даже наших или американских ракет, скорость которых любому непосвящённому в детали обывателю покажется фантастической.

Уже почти десять лет как я бессменный завхоз особо засекреченной части 26272. Бывало по-разному, и хорошо, и плохо. Но такого…

Меня вызвали на заседание следственной комиссии во вторник. Кроме начальника части Антонова, в кабинете из знакомых находился Кондратьев и сам руководитель космической программы СССР -Береговой. Двое других, собственно, представляли собой комиссию. Приглядевшись к тому, что помоложе, я мысленно ахнул — это был Марин!
Повзрослевший, ещё более подтянутый, но с таким узнаваемым прищуром холодноватых, как сколы льда, глаз.

Главным был пожилой. Он просто кивнул головой и сказал:

- Проходите, Вадим Николаевич. Присаживайтесь…

Весь долгий, почти получасовой разговор передавать не буду. Скучные детали, расспросы, уточнения, вызовут интерес разве что у профессионалов. Но одну его часть опишу более подробно.

- Вадим Николаевич, с кем из ваших бывших коллег по Фрунзенскому училищу вы до сих пор поддерживаете отношения?

- Да ни с кем, – я почувствовал, как предательский пот потёк по виску, – сами понимаете, по роду новой службы…

- Мы понимаем. – Пожилой чуть приподнял ладонь от столешницы. – Понимаем. Но если спрашиваем, то не для праздного любопытства.

Он сделал знак Марину, и тот что-то вытащил из большой коричневой папки. Два конверта.

-Посмотрите. -Пожилой протянул эти конверты мне. -Следуя закону о соблюдении государственной безопасности на всех уровнях войск данным нам решением правительства, мы имеем право проводить контроль любого попавшего в наше поле зрения субъекта, особенно если он служит на таком объекте как ваш.

(Казённый голос пожилого молотком вдалбливал слова-гвозди в мой мозг.)

Я рассмотрел конверты. Первый-моё письмо Севостьянову, капитану старшей лётной
группы, второе-капитану Щеглову, с которым мы непосредственно работали.

- Вы пишите, – как сквозь вату пробивался голос пожилого, – что служите в «почтовом ящике», что у вас всё отлично, что всем довольны и так далее. К вашей чести, не упоминая даже в какой местности находится ваша новая работа. Но… – Пожилой сделал паузу. – В ответном письме капитана Щеглова – вот оно (Марин протянул шефу новый конверт.) тот довольно точно называет и город, и область, в которой часть расположена. Как он узнал об этом?

- Не знаю. – Я изо всех сил старался, чтобы мой голос звучал твёрдо и убедительно. – Не знаю. Вы же сами читали. Никаких конкретных данных – я не писал.

- Не писали. Верно. – Пожилой быстро заглянул в мои глаза и отвёл взгляд. – Допустим, что это правда. Но от кого ещё Щеглов мог получить такие точные сведения? От Басова мог? Или Лаврушина?

- Я не знаю. С начальником училища мы общались только по служебным вопросам. А что касается Анатолия Сергеевича, то он в сравнении со мной на таких высотах, что

… – Я махнул рукой. – Вряд ли я тут смогу вам помочь.

- А у нас сведения, что вы часто бывали в кабинете Лаврушина и проводили там достаточно длительное время. О чём вы говорили?
Это сказал Марин. Я сначала даже не понял, что это он. Марин улыбался, с виду доброжелательно, но лёд в его глазах ни чуточки не таял, даже наоборот – покрывался новым налётом инея.

- Так о чём… Тоже вопросы всякие… По снабжению, по службе…

- А какое отношение Лаврушин имеет непосредственно к вашим прямым обязанностям? Это прерогатива Кондратьева. Он отвечает за техчасть. Лаврушин – это ближе к теоретикам, связям с общественностью, кадрам и так далее. Тогда почему столько вызовов? Личная симпатия? Вы же не будете отрицать, что ваша кандидатура была утверждена именно им?

- Почти каждая кандидатура здесь давалась на утверждение Анатолию Сергеевичу! Я не понимаю, что вы имеете в виду…

- Подождите. – Пожилой снова приподнял ладонь. – Я ещё не закончил. Вы разве не видите разницы, между вами или, например, моим новым коллегой Мариным, который тоже был утверждён Лаврушиным? Поясню: Марин отбирался как непосредственный участник будущей космической программы, как один из лучших курсантов своего училища – отличник боевой и физической подготовки, первоклассный лётчик и человек с устойчивой психосоматикой. И все так. А вот вы? Как лётчик, вы простите уже лет восемь назад списаны. Как педагог… Ну, тут вы тоже не первый. Так неужели должность завхоза стоила прямого вмешательства Лаврушина?? Того самого Лаврушина, который «провалил» лучшего кандидата проекта – Марина, но упорно цеплялся за вас?

- Я… я не знаю, почему выбор Анатолия Сергеевича остановился на мне, и что значит цеплялся? Уверяю вас, у нас с ним были только служебные отношения. Где я и где
Лаврушин? Больше мне к сказанному добавить нечего.

- Ладно. – Пожилой вдруг открыто и тепло улыбнулся. – Догадки и факты – разные вещи. Спасибо за помощь, Вадим Николаевич. Если понадобитесь, мы вас вызовем.

Марин тоже улыбнулся, но его улыбка была скорее насмешливой. Когда я выходил, то в приёмной нос к носу столкнулся с Шаповаленко. Хороший парень! Тоже из нашего
училища. Он посмотрел на меня, словно собираясь о чём-то спросить, но что-то понял по моему взгляду, а потому опустил голову и промолчал.

Умница!

Меня вызвали через два дня. На этот раз «парада планет» не было. В кабинете был один Марин.

Он встал, протянул мне руку и пригласил присесть. В глазах моего бывшего курсанта появилось даже что-то человеческое, «фрунзенское».

- Рад снова вас видеть, Вадим Николаевич. – Лицо Марина излучало дружелюбие. – Вы не волнуйтесь, кое-какие формальности и всё.

- Ну что же, давай свои формальности. Или теперь на «вы»?

- Когда мы одни – «тыкайте». Я ведь пока не генерал. Моё первое серьёзное задание, если честно.

-У тебя неплохо получается. Так же здорово, как и летать. И генералом будешь. А может быть и больше… «Талантливый человек, талантлив во всём!» Не помню, чьи слова…

– Это сказал Леон Фейхтвагнер, писатель. А ещё он говорил: «От великого до смешного один шаг, но от смешного уже нет пути к великому». Вы не перестаёте меня удивлять, Вадим Николаевич! У вас потрясающая эрудиция и умнейшая голова! Вам не кажется, что место завхоза, даже в такой элитной части как эта – слишком мало для вас?

- А вот великий полководец Суворов учил: «Чем выше взлетаешь, тем больнее потом падать – вся эта высота, потом боком выходит».

- Ого! – Теперь Марин смотрел на меня почти с восхищением. – Ого! Но я всё-таки повторю свой вопрос – вы довольны тем положением, которое занимаете?

- Да. В, принципе, доволен.

- Так «да» или «в принципе»?
 

- Давай уж своё предложение, Владислав. Чего тянешь?

- В проницательности вам тоже не откажешь! Вы наш человек, Вадим Николаевич!

- В каком смысле – «наш»?

- «Наш», – посерьёзнел Марин, – в смысле Главного разведуправления СССР.

- ГРУ??

- Да. Сокращенно.

- Неожиданно…

- А вы знаете, с кем вы говорили два дня назад?

- Нет. Ваш коллега не представился.

- Тогда я исправлю эту оплошность. С его разрешения, разумеется. С вами беседовал генерал-майор ГРУ Решетов, первый заместитель начальника управления Внешней разведки.

- Теперь моя очередь сказать «ого»!?

- Как хотите, Вадим Николаевич. А над моим предложением – подумайте.

- Перейти к вам? В разведку?

- Да.

- Но что я буду у вас делать? Да и возраст…

Марин достал из той самой коричневой папки, которую я уже видел, какие-то листы, прошитые черной ниткой. Быстро их просмотрел.

- Ага…вот! Год рождения…родители…это опустим. Конкретно о вас. Среднюю школу закончили на отлично. Потом – лётное училище. Тоже отлично. И, наконец, МАИ, факультет «Радиоэлектроника и информационная безопасность». Отлично. Опыт пилотирования: МиГ-15, МиГ-17, Су-11 и даже бомбардировщик Ту-22 или «Шило».
Солидно! Далее несколько лет в гражданской авиации, потом та несчастная авария… И преподавательская деятельность во Фрунзе. И теперь – здесь. Вы просто клад, Вадим Николаевич! Вы себе цены не знаете!

- А вы, – съехидничал я. – вы знаете?

- Знаем. –Лицо Марина вдруг сделалось жестким и почти неприятным. –Знаем. Если бы не знали, этого разговора не было бы. – Он вдруг распустил скрепы, и лицо опять засветилось приветливым добродушием. – Обещаю, у нас вы скучать не будете! После соответствующей подготовки, разумеется. И потом, разве вы откажетесь от реального шанса защищать свою Родину? От настоящих, прямых врагов? А?

- Я могу подумать?
 
- Конечно. – Марин встал и протянул мне руку. – Только недолго. Я уезжаю
послезавтра. До завтрашнего вечера вам хватит времени?

На следующий день я ответил согласием.

А ещё через месяц, сдав дела в части своему преемнику, отбыл в Москву, в распоряжение Управления внешней разведки.



Глава 4
ВАРВАРА

Сегодня впервые за несколько лет захотелось потревожить мой старый дневник. Мой любимы дневничок, верный и молчаливый поверитель всех моих тайн! Только ты знаешь ту меня, которую не знает никто, даже Руслан.

Начну, пожалуй, со свадьбы. И хотя уже прошла вечность, всё равно приятно вспомнить этот счастливый солнечный день, когда, как в далёком детстве, за столом собрались все, кого ты любишь.

Почти все. По понятным причинам, не было Володи Шаповаленко и его жены.

Очень бы хотелось посмотреть на них! Брата, естественно, не спросишь, но Анютка кое-что принесла на хвосте, как сорока-белобока из сказки.

Она подробно описала выбор Вовки, как мне показалась – довольно критично, хотя и признавая редкую красоту девушки по имени Аяна и её умение держать себя в обществе. Рассказала о последней встрече с Вовкиной бабушкой (она ещё жива и в здравом уме и памяти) и добавила, что у Шаповаленко, судя по всему, всё отлично, и на служебном, и на личном фронтах.

Ну что же – я очень рада!

Не буду скрывать, меня так долго грыз червячок вины, что я совершенно не огорчилась, получив от Вовки то письмо, где он сообщал об Аяне и о нашем расставании. Наоборот, я обрадовалась! Руслан незаметно и быстро стал самым близким мне человеком, он просто был для меня рождён. А я для него. И я всё равно бы предпочла его, но как было бы тяжело говорить об этом Шаповаленко первой! Так
что, всё, что ни делается, делается к лучшему!

Теперь – свадьба.

Гостей было немного, человек тридцать, в основном – родственники. Да это и понятно, вернулись мы в Севастополь не так давно и широким кругом друзей просто не успели обзавестись. А семья Кораблева не относится к особо общительным, так что с той и другой стороны пришлось примерно пополам.

Главное, что приехал братишка и моя любимая подружка Аня! Первый день, Влад и Сомова держали дистанцию как малознакомые люди, вежливо перебрасываясь ничего не значащими фразами. Зато к вечеру… Я с удивлением и радостью заметила их танцующими танго под какую-то иностранную тягомотину. А уж совсем к ночи они просто исчезли. Господи! Прости, что атеистка обращается к тебе с таким наглым самомнением быть услышанной, но, если ты есть, сделай так, чтобы у Влада наконец-то открылись глаза и он увидел, какая девушка с ним рядом!

Повстречала я снова эту сладкую парочку уже к обеду следующего дня. Никакого официоза, никаких «простите-извините», они смотрели друг другу в глаза и улыбались так… как улыбались только в Макеевке.

И я поняла, что Бог всё-таки есть! И он слышит тех, кто просит искренне. Анютка зашла ко мне перед отъездом.
Варь, – моя подружка крепко обняла меня и чмокнула в висок, – Варь, я такая счастливая! Я молчала. В таких ситуациях вопросов не задают. Здесь главное – внимательно слушать.

- Влад сделал мне предложение!

Тут я даже подпрыгнула на месте от неожиданности.


- Предложение?? Влад??

-Да! Да!! Он сделал мне предложение! – Анютка, раскинув руки, закружилась на
месте, похожая на парящую над волнами чайку.

- Поздравляю! – Искренне порадовалась я. – От всей души поздравляю! Я очень, я
очень рада!

- Он сказал, что я единственная, не считая тебя, конечно, кому он верит. А ещё, он сказал, что я сильно похорошела за последние годы и стала настоящей красавицей…

- И я тебе скажу то же самое…

- Пусть даже он и лукавит немного, я прекрасно знаю, что я не Эдита Пьеха, но всё равно…

- Да с чего ты взяла, что он лукавит? Ты на самом деле шикарная девушка! Все мужики тут шеи свернули…

- Варь! Скажи, разве такое счастье бывает? Анечка прикрыла глаза и продекламировала:

Ты — шелест нежного листка,
Ты — ветер, шепчущий украдкой,
Ты — свет, бросаемый лампадкой,
Где брезжит сладкая тоска.
Мне чудится, что я когда-то
Тебя видал, с тобою был,
Когда я сердцем то любил,
К чему мне больше нет возврата.
 
- Игорь Северянин?
 
- Нет. Это Бальмонт. Константин Бальмонт. А потом... Свершилось!
Моя подружка стала Мариной. Мне невообразимо приятно, что теперь Анечка носит нашу фамилию.
 
Она приехала снова через год, в теплом, уже не знойном сентябре, когда Севастополь обретает тот сонный, но отнюдь не заспанный вид в преддверии зимних холодных ветров, дующих с моря. Вызывающе радостно торчал вперёд её округлившийся животик, а глаза сияли от осознания прихода чего-то нового, а может быть, самого важного в её жизнь.
 
- Ого! – Я прикоснулась к этому живому полушарию, ощущая необыкновенный трепет в пальцах. – Анют, повезло моему братишке! Ты сокровище!
 
- Нет, это ты сокровище! – Аня снова радостно повисла на мне, заглядывая в глаза. – Ты! И повезло твоему Кораблёву! Кстати, почему он до сих пор не позаботился о наследнике или наследнице? Или вы пока не хотите?
 
Что-то резко оборвалось у меня в груди, и на яркое солнце безмятежного веселья наползла тень отчаяния.
 
- Я что-то не то спросила? – почувствовала Сомова. – Варь… Всё нормально?
 
- Нормально. – героически улыбнулась я. – Небольшие проблемы… Но мы решаем. Хочешь, пойдём на маяк?
 
- Хочу.
 
Некоторое время мы шли, храня неловкое молчание. Что-то лёгкое, бездумное, отлетело от нас как перья одуванчика, и вслед нашим шагам, в унисон, зазвучали шаги реальности.
 
- Я бесплодна. – бухнула я и закрыла глаза, пережидая головокружение. – Но врачи говорят, надежда есть. Надо проходить лечение. У меня непроходимость маточных труб… в общем, это даже не болезнь, просто забеременеть почти невозможно, один шанс на миллион…
 
- Господи!
 
- Сейчас мне выписали кучу всего, но дали понять, что самым эффективным остается операция… Впрочем, ты, как будущий врач, понимаешь, о чём я.
 
- Понимаю. Но ты не сдавайся, Варь! Я закончу институт, и я тебя вылечу. А нет, использую все свои будущие связи!

- Смешная…– грустно, но уже не так напряжённо улыбнулась я. – Если бы всё зависело от связей…Если бы... Влад давно бы всё для меня сделал.
 
- А он знает?
 
- Нет. У него своих проблем хватает. Пока никакой трагедии нет. Буду бороться. Давай тему сменим, а? Ты когда улетаешь?
 
- Через четыре часа. Времени полно. Пойдём к морю?
 
- Пойдём…
 
Мы шли по самой песчаной кромке, и волны, по-кошачьи шипя, стирали навсегда вмятинки от наших следов…
 
Аня уехала.
 
И осталось только светлое как облачко воспоминание кого-то пока незнакомого, толкнувшего меня через материнское тепло ещё неродившейся ножкой. Мой будущий племянник. Или племянница? Всё равно. И то, и другое просто здорово!
 
Анечка родила два месяца спустя после нашей встречи. Девочку. Назвали её Владислава. Немного не русское имя, но зато как доволен папа!
 
А потом… Мне пришло приглашение в Израиль. В клинику. Очень хорошую клинику, куда могут попасть очень и очень немногие из наших граждан. Я знала, что это устроил Влад. И догадывалась, чего ему это стоило. Но я была постоянным жителем его «замка», помните? А ещё – «Своих не бросаем!». А я не просто своя, я родная своя. И он разбился в лепёшку, но добился разрешения на мой выезд и лечение.
 
Жалко, но Русю не пустили. А «давить», наверное, тоже было нельзя. И так повезло. Поеду одна. Тем более, в клинике, где я буду проходить лечение, почти все либо говорят, либо понимают по-русски. Справлюсь.
 
Мне так хочется стать мамой! Я чувствую в себе просто невероятный потенциал материнской любви и нежности! Знаете, женщина может стать в жизни кем угодно, добиться любых карьерных высот, но, если она не реализовала себя прежде всего как мама, она не была до конца женщиной. Простите, если кого-то задела моя прямота.
 
И ещё о Вовке. Он прислал мне письмо. Да-да! Интересовался, как я, что нового, поздравил с рождением племянницы и сообщил, что они с супругой тоже ждут пополнение. Я пока не ответила. Не потому, что нет времени или нечего, просто хочу сначала узнать свои перспективы. Напишу ему позже. И надеюсь, позитивное. А пока не хочу. Не хочу выглядеть жалкой и унылой страдалицей.
 
Вот пока и всё у Варюхи-горюхи. Но не переживайте. Я сильная, и я – Марина!
А значит, всё будет хорошо!


 
Глава 5
ШАПОВАЛЕНКО
 
Тридцать лет!
 
Мне завтра – тридцать! Замурзанному, деревенскому пареньку, который, открыв рот слушал волшебные истории на чердаке «Савеловского дома» – тридцать!
 
Я всегда представлял эту дату как глубокую и такую далёкую старость, и вот теперь – она пришла, а жизнь похоже ещё и не начиналась. С момента моего перевода из Фрунзенского в особо секретную часть 26272 прошло почти девять вёсен и зим. Я отлично прижился.
Даже заработал орден «знак почёта» и медаль «за трудовую доблесть». Повышен в звании до капитана инженерной службы и имею благодарности лично от генерал-майора Кондратьева. Кажется, «белая полоса» растянулась в Транссибирскую магистраль и уже никогда не закончится.
 
Кажется…
 
И тут арестовали Лаврушина. За ним – Антонова. И уж совсем сенсация – два месяца назад – ушёл в отставку Береговой.
 
Нашу часть передали новому куратору. Какой-то Евдокимов. Из «гэбэшников». А может болтают? Нам ведь всё равно правды не скажут. Единственный кого оставили на прежнем месте – мой непосредственный шеф-Кондратьев. Да и то сказать, куда без технарей?
Гуманитарии всегда отдуваются. За свои длинные языки. А технари -дело делают. И вдруг…
Суббота и воскресенье манили солнечной погодой и приготовленными удочками, но…В пятницу, около восьми вечера мне позвонили. Лукьянов. Мой непосредственный начальник.
 
Полковник был необычно краток и сух, не шутил как обычно, и его голос напоминал шуршание пенопласта о стекло.
 
- Шаповаленко? Да, Лукьянов. – Он помолчал. – Не ужинал? Ладно, потом поужинаешь. Собирайся. Срочно. Без объяснений. Ко мне. Ждём.
 
Вы не поверите, но увидев в кабинете шефа Марина, я почти не удивился. Словно мы расстались только вчера и сегодня договорились о встрече. Он широко улыбнулся, подал мне руку, но заглянуть в себя, не позволил. Глаза опять, как тогда в училище, напоминали голубые стекляшки целлулоидного пупса из «Детского мира».
 
- Здравствуй, здравствуй Владимир Сергеевич, – добродушно загудел он. – Вижу, растёшь! Хвалят тебя! В пятёрке лучших инженеров-испытателей! Орёл!
 
- Да и вы, Владислав Владимирович, тоже, наверное, не в последних чинах? – Стараясь максимально упрятать издёвку, в тон ему «обрадовался» я. – Наслышаны.

- От кого? – шутливо погрозил пальцем мой бывший друг. – Кто тут болтает, а? (Лукьянов сжался и угодливо улыбнулся). Ладно, шучу. Валерий Григорьевич, (это к Лукьянову) я могу оккупировать ненадолго ваше рабочее место? Спасибо. А вы, Владимир Сергеевич, присаживайтесь. У нас с вами будет очень серьёзный разговор…
 
Лукьянов поспешно, и, как мне показалось, с каким-то облегчением ретировался. Марин поплотнее прикрыл дверь и стёр с лица висевшую, как забытая афиша на тумбе, улыбку.
 
- Привет, Шапка. – он растопил наконец-то льдинки в глазах и показал их внутреннюю сущность, насмешливую и недобрую. – Давай без кривляний, согласен?
 
- Давай.
 
- «Весь мир театр, а люди в нём актёры».
 
- Шекспир.
 
- Правильно. Но, нам с тобой играть незачем. Поэтому сразу к делу…– Марин выдержал паузу и продолжил. – А дело весьма тухлое. Идёт утечка. Причём настолько колоссальная, что иногда даже кажется, что в штате космической программы установлен прямой провод связи с нашими врагами. И что ещё более интересно, утечка идёт и по любимой «альма-матер» Фрунзенскому лётному. Другими словами, те, кто вредит, информированы по всей цепочке. Понимаешь?
 
- Нет.
 
- Объясню ещё. Агентурная сеть скорее всего берёт начало из «лётного», а потом посредством Лаврушина и прочих разгильдяев, проникает в святая святых нашей космической программы, в том числе и в вашу часть.
 
- Лаврушин не шпион! Я никогда не поверю…
 
- Мне плевать, во что ты веришь, а во что нет. – Марин сжал пальцы в щепоть и дунул. - Понял? Плевать! Лаврушин умер. В изоляторе. А дело не закрыто! И между прочим, ты тоже кстати, в разработке. Все, кто пришёл из Фрунзенского, будут проверяться особо тщательно. Я мог бы тебе об этом и не говорить, но я знаю тебя с детства. И знаю, что врать ты не умеешь. Но раз начистоту, то начистоту…– Марин внезапно встал и присел рядом со мной. Очень по-простому присел. – Я тебе не враг, Шапка. Да, некоторые трения, недопонимание… Но я тебе – не враг. И потому скажу немного больше, чем должен. И прошу серьёзно отнестись к моим словам. Проверка затронет не только самих фигурантов, но и членов их семей. Дело в том, что нами арестован дедушка твоей супруги, Аманбай Жукенов…
 
- Что?!
 
- Спокойнее! Да. Арестован вчера утром. По доносу Щеглова…
 
- Щеглова??
 
- Так точно. Щеглов мразь, тварь продажная, завербован МI6 ещё в 70-е. Агентурная кличка – «Перепел» … Но Жукенов, похоже, птица куда более высокого полёта. Так что в случае чего, с утечкой по «Фрунзенке» более-менее ясно. А вот здесь…

- Ты на Аяну намекаешь? Это месть? За то, что она не тебя выбрала?
 
- Чудак! Да я давно забыл об этом. Но убери гнев и включи рацио. И ты увидишь…
 
- Что? Что я увижу?
 
- Логическую цепочку: Щеглов-Жукенов-Аяна. Надеюсь, что мы всё же ошибаемся…
 
- И что? Ты прямо сейчас её арестуешь?
 
- Успокойся. Идёт проверка. И если она ни при чём, ей ничего не грозит. Но у меня к тебе вопрос… Прошу ответить максимально честно. Вы разговаривали с ней о работе? И если да, о чём она спрашивала?
 
Я почувствовал, как холодный пот заливает глаза. Противно щипало в носу, но достать платок я не решился. Кто знает, как он это воспримет? И самое ужасное, да, он прав! Аяна часто, вроде ненароком, вскользь, интересовалась как прошёл день, что нового? Какие у меня были разговоры, о чём? А я, доверчивый, наивный, влюблённый дурак, считая жену одним целым с собой, абсолютно не стеснялся в деталях и темах. Но сказать сейчас об этом Марину, только укрепить его подозрения и привести беду в собственный дом. И соврать нельзя. Я не умею. Он сразу обо всём догадается! Но вот полуправда… Попробую…Рискну!
 
- Мы – семья. Естественно, как и в любой семье, мы говорим обо всём. И о работе. Но согласно приказу за номером 56, о соблюдении «секретности и государственной тайны», ничего серьёзного я с ней не обсуждал. Обычные дела -кто что сказал, кому что сказали, упор на бытовые и детские темы. Это всё, что могу припомнить.
 
Кажется, получилось! Марин отвёл взгляд и задумался.
 
- Хорошо. Это хорошо, Шапка. Честно говоря, я не в восторге от того, что происходит. Но… Очень большой прокол. И очень болезненный. Для нас, нашей с тобой Родины…
 
- Влад, – сморгнул я ресницами, – скажи, ты помнишь, как мы сидели в Макеевке, и ты мне рассказывал о путешествиях? О полёте Леваневского? О пиратах и кладах Карибского бассейна?
 
- Помню. -Марин даже запнулся от удивления. -А к чему ты это?
 
-Я хотел спросить, ты, который мечтал о новых открытиях, приключениях и романтике, ты доволен тем, что делаешь сегодня?
 
-А, вот ты о чём. -рассмеялся Марин. – Детство. Это было детство, Шапка! А сейчас…Мы стали взрослыми. И у нас уже другие взрослые цели. Надо же вырастать из детских штанишек рано или поздно…
 
-Судя по тебе – у тебя «рано».
 
-А у тебя «поздно», Шапка. -Марин помолчал и вдруг очень тепло и искренне подмигнул.
-И именно поэтому, я люблю тебя Шапка. И в обиду не дам! Даже если…
 
-Что, «если»?

- Ничего. Забудь. – Влад сделал озабоченное лицо и встал. – Извини. Дела. Увидимся перед отъездом?
 
- От тебя зависит.
 
– Значит увидимся. – Он крепко пожал мне руку. – Я помогу тебе. Обещаю. Но жене о нашем разговоре – ни слова. Это приказ. Всё ясно?
 
- Да.
 
- Тогда, до встречи. Удачи тебе, Володя.
 
- И тебе. Я вышел.
А потом… Потом все мои «белополосые транссибирские магистрали» рухнули в одну огромную чёрную яму.
 
Аяны дома не было. Наша шестилетняя дочурка Катя сидела в её любимом кресле и теребила что-то в руках. Я сразу узнал, что это: наша с Аяной свадебная фотография. Я осторожно взял её из дочкиных пальцев и увидел надпись. Точнее целое послание, которым была исписана вся задняя часть фото.
 
«Мой любимый! Мой любимый мужчина! – писала жена. – Самое страшное для меня это то, что ты можешь подумать, что я не любила тебя, а просто использовала. Ты будешь прав лишь наполовину. Помнишь, я когда-то говорила, что я очень таинственная женщина? Это не было шуткой. В каждой шутке – есть доля правды. Я не хочу мучить тебя подробностями кто я, и что я, думаю, что тебе и так скоро всё расскажут, может быть, тот же Марин, я пишу всё это сейчас только для того, чтобы попрощаться и сказать, что самая лучшая часть моей жизни была прожита именно с тобой, мой драгоценный, мой единственный. Моё сердце разрывается от боли разлуки с тобой и Катей. Но я должна… Ради вас! Ради вас! Прости…
 
Твоя любимая Аяна.»
 
Больше я её никогда не видел.


 
Глава 6
АНЮТКА СОМОВА
 
Я – Марина!
 
Я чувствую себя женщиной, которая «родилась в сорочке». Так моя приёмная мамочка говорит.

Кстати, у неё всё в порядке! Влад устроил мамусю в Берлинскую клинику, где ей сделали операцию. Очень хорошо сделали. Сказали, что всё вовремя, опухоль была небольшой.
Ещё годик-два понаблюдают и можно успокоиться.
 
Влада после одного удачного дела перевели в ГДР, и сейчас мы живём в Берлине на территории нашего Посольства возле тихой Унтер-ден Линден, в потрясающем здании, которое считается архитектурным памятником какого-то там стиля. Забыла какого… Это исторический центр, увенчанный аркой всемирно известных Бранденбургских ворот с разбегающимся вдаль улицами Берен и Глинкаштрассе.
 
Берлин мне нравится! Я влюбилась в этот город с первого взгляда. Он просто тихо вошёл в моё сердце и остался там навсегда. А я не возражала.
 
Недалеко от Посольства есть уютный зелёный скверик с массой разнообразных детских площадок, куда мы с Владиславой забредаем почти ежедневно. Но вот если нам выпадает счастье провести выходной с папой, это, конечно, же поход в Трептов-парк, в одноименном районе Альт-Трептов на берегу добреющей от весеннего солнца Шпрее.
 
Трептов-парк – не просто парк, это вечный памятник неувядающей славе народа освободителя, избавившего весь мир и, прежде всего, Германию от фашистской коричневой чумы. И тем непонятнее иной раз косые взгляды не только пожилых, но и молодых немцев, слышащих возле себя русскую речь. Однажды, когда Владислава с папой отправились осваивать новый детский аттракцион, мне довелось поговорить с одним пожилым немцем. К моему удивлению, он почти без акцента изъяснялся по-русски и довольно откровенно, не боясь, видимо, ещё и в силу возраста, интерпретировал то, что я с детства воспринимала совсем иначе.
 
- Гитлерюгенд… А что вы знаете о Гитлерюгенде?
 
-Н у, молодёжная организация… воспитывала будущих фашистов.
 
- Тогда вы говорите с одним из них! (Смех старика напомнил мне карканье старой вороны.) Фашисты! Да мы в те годы знали столько же о фашизме, сколько вы о коммунизме Сталина!
 
Лицо старика построжело, и желтоватый, пропитанный никотином палец, уверенно примял табак в чашечке трубки.
 
- Фашисты…– недовольно повторил он, качая головой. – А вот мы были счастливы! Мы, дети униженного Версалем народа, которому выпало платить чудовищные репарации победителям даже ценой своих территорий, верили Гитлеру, как нынешние христиане верили сыну бога Йеговы! Я не пытаюсь защитить фюрера (так мы его называли), но правда такова, что именно он вернул немцам гордость, самоуважение и достоинство. А трагедия – в том, что он решил, что он действительно Бог.
 
- Я вас не понимаю. Как можно оправдать все эти концлагеря, карательные отряды, убийство мирных граждан? Блокаду и миллионы жертв?
 
- Да не оправдываю я! – старик опять досадливо мотнул головой. – Совсем не оправдываю! Я говорю, что в начале своего правления Гитлер вернул Германии надежду! Изменил жизнь людей к лучшему. Дал ясный и чёткий посыл на идентичность! Сделал немцев не просто одним народом – он сделал немцев кровными братьями…

- То-то после его смерти «кровные братья» открещивались от него изо всех сил. – съязвила я. – Даже ближайшие соратники плакались и сваливали все преступления на мёртвого главаря.
 
- Вы точно сказали. Мёртвого. Он уже ушёл в историю. А им хотелось жить. Некоторые, Геринг, например, надеялись на возврат во власть. Да-да! Даже такой залитый кровью палач, как Гиммлер, был готов предоставить свои услуги союзникам в качестве посредника…Знаете…– Старик долго молчал, а потом закончил трудную, выстраданную годами мысль. – Беда не в человеке. Беда в продолжительности власти. Любой человек, находящийся во власти более пяти лет перестаёт ощущать реальность. Он становится безумен, от осознания абсолюта его решений на жизнь и на смерть ближнего... В мире много таких примеров. Есть они и у вас.
 
- Да? Интересно.
 
- А что вы скажете о Иване Грозном? Или Сталине? Или даже о вашем великом Петре, которого мы немцы очень хорошо знаем как «герра Питера»? Разве они не были абсолютными фюрерами своих народов? Дорогая моя фрейлен… Пусть вас не пугает это слово, в сущности что такое принцип фюрерства? Это просто вождизм. Утверждение одного человека в роли абсолюта. Или Бога. Что звучит немного кощунственно, но смысла не меняет… И, если смотреть на всё объективно, наши системы были очень похожи, не находите? Немецкий вождизм… русский вождизм… итальянский. Меняются народы – не меняется принцип! А принцип – возвышение одного над всеми. Единственное отличие Ивана от Сталина, что первый стал властителем по рождению, а второго выдвинули народные массы на волне катаклизмов и революций… Так ведь и Гитлер пришёл к власти законным путём! Народ Германии вручил ему свою судьбу и своё будущее! И это никуда не скроешь.
 
- А если бы вы не проиграли? Если бы вам с вашим Гитлером удалось победить? Да, у Сталина много недостатков, но именно Сталин сказал – «Народ не в ответе за политику своих вождей, и мы отделяем нацизм от немецкого народа!» И Берлин есть, он процветает. Никто никому не мстит. Нет резерваций и концлагерей… А что говорили ваш фюрер? Истребить тридцать миллионов славян! Отодвинуть их до Урала населяя оккупированные земли немецкими колонистами! Разрушить до основания Москву и Ленинград! И вы по-прежнему считаете, что принцип фюрерства одинаков для всех?
 
Мой собеседник взял длинную паузу. И только когда его трубка выпустила последний клуб дыма, ответил. И это был такой ответ, который до конца позволил мне проникнуть в душу этого когда-то побеждённого нами народа.
 
- Немцы никогда не были злыми. Но немцы всегда любили героев. Для нас Гитлер был героем, как Зигфрид из Вагнеровских опер. Причем, героем победоносным. Мы действительно верили, что боремся со злом, не осознавая, что зло вело нас на борьбу. Гитлер – это страшная болезнь, привитая немецкому народу, как испытание на человечность и бесчеловечность. Мы переболели этой заразой. Да, рецидивы ещё будут. И не раз. А вы, можете ли вы сказать то же самое о себе? До свидания фрейлен, кажется, ваш супруг и ваша очаровательная медхен возвращаются… Желаю вам никогда не узнать, что такое война…
 
Он приподнял шляпу над головой в знак прощания и медленно, прихрамывая, направился в сторону Альт-Трептова.

- Что случилось? Ты чем-то расстроена? – «вычислил» меня муж. – С кем ты разговаривала?
 
- Так, с одним человеком.
 
- Он был груб?
 
- Да нет же! Мы просто говорили. О жизни. О прошлом и настоящем. И немного о будущем…
 
- А…– протянул Влад, отпустив гончего пса в глазах. – А у меня сюрприз. Хотел сказать тебе перед отъездом, но уж ладно. Слушай…– Он сделал многозначительную паузу для максимальной концентрации моего внимания и продолжил. – Мы уезжаем!
 
- Куда?
 
- Домой! Меня переводят в Ленинград. Ты не рада?
 
- Рада. Но я очень полюбила Берлин.
 
- Это повышение. Значительное. Теперь ты будешь женой помощника мэра.
 
- Польщена. Но мне не нравится слово «мэр». Не русское какое-то… И вообще, после этой перестройки, всё становится с ног на голову…
 
- Не бурчи. – Влад ласково обнял меня и чмокнул в щеку. – Я понимаю. Берлин – это чудесно! Но мы никогда не будем тут своими. К тому же… Что-то приближается. Наш
«верховный» очень уж сильно открывает ладонь в сторону Запада… Я не могу сказать тебе всего, но лучше если мы уедем. Понимаешь?
 
- Понимаю.
 
- Ты всегда всё понимаешь! Ты умница. А у меня ещё новость. Варя беременна!
 
- Варя? Беременна? Ура!! Ура!!Ура!!!
 
- Ну вот и печаль куда делась…
 
- А это точно?
 
- Да, точно. Руслан вчера звонил. Хотел тебе сказать, но я выпросил у него эту привилегию.
 
- Значит, помогло лечение? – Я не могла скрыть своего восторга. – Какой ты у меня молодец!
 
- Своих не бросаем, – подмигнул мне муж. – Ты же знаешь…
 
Через две недели мы уже были в городе Трёх революций, и если я до этого считала, что мы с дочерью видим мужа недостаточно часто, то теперь я поняла, что такое не видеть его совсем.

Влад практически жил на работе и работой. Редкий день он заезжал домой из мэрии, торопливо целовал меня и дочку, что-то дарил в знак извинения и снова исчезал. Иногда на день, иногда на два, а иногда и на неделю.
 
В стране назревали переломные процессы, во всю набирала силу провозглашённая
«перестройка» и «новый подход», объявленный молодым и энергичным Генсеком. А мне было страшно. Я не понимала, зачем всё это. Интуитивно, вопреки всякой логике, я потерянным кенгурёнком искала спасительную мамину сумку, чтобы забраться в родное тепло и закрыть глаза, отрезая себя от внешнего мира и его перемен.
 
Я никогда их не любила.
 
Перемены – это боль. И когда я узнала о сносе Берлинской стены, сразу после ноябрьских праздников, у меня вдруг возникло ясное понимание, что это не только конец того милого, солнечного очаровательного Берлина, который я приняла всей душой, это ещё и снос всего прошлого, моего детства, моей страны и, как ни страшно это звучит, моего будущего.
 
А пока были речи: «Перестройка, гласность, демократический социализм». Вывод войск из Афганистана и падение цен на нефть. И, конечно, же частное предпринимательство. Ленинград обрастал кооперативами как пенек опятами после дождя. Жульё радостно под общую волынку почти в открытую пустилось обирать сограждан, а деньги становились мерилом всех человеческих взаимоотношений.
 
Именно тогда и появилась эта мерзкая фраза: «Если ты такой умный, почему тогда такой бедный?»
 
Мужа перевели на новую должность. Будучи человеком неподкупным и принципиальным, Влад сильно не вписывался в окружение мэра, зато идеально подходил на должность борца с теневой экономикой. Его вернули в родное ведомство, где он стал заместителем директора Федеральной службы безопасности, и именно с этого дня наша жизнь стала сплошной тайной. Появились какие-то молчаливые, спортивного вида люди, которые неусыпно надзирали за всем, что происходило в нашей семье, и теперь для того, чтобы мне или дочери выйти из дома, предпринимался целый список процедур согласно инструкции по защите членов семьи правительства.
 
Однажды мой ненаглядный приехал домой с ночёвкой. Вяло поцеловав меня в щёку, упал в кресло и попросил апельсинового сока. (Он никогда, даже в моменты крайней усталости не пил крепкий алкоголь.)
 
- Как дочка?
 
- Спит. – Я присела рядом с ним и погладила его по щеке. – Устал?
 
- Немного. Но не физически. – Желваки на скулах заметно вздулись и затвердели. – Этот сукин сын ведёт нашу страну к распаду.
 
Я вздрогнула.
 
- Какой сукин сын?
 
- У нас один сукин сын …– невесело улыбнулся муж. – И он же, тот кто ведёт.

- Ты имеешь в виду...
 
- Да. Его. Антихриста, с чёрной сатанинской нашлёпкой на лбу.
 
- Влад…
 
- Я говорю, – муж неожиданно щёлкнул пальцами в воздухе и покачал головой, -я говорю о человеке, неумном, слабом, тщеславном и продажном. О дяде Мише. - Он помолчал и продолжил. -Понимаешь, зайчонок, ломать не строить. И если уж ломаешь, надо хотя бы приблизительно представлять, что будешь создавать взамен. А наш верховный, похож на стреловой экскаватор с канатной подвеской, знаешь? С шаром. Чтобы бить по домам. И этот пятнистый кретин, которому доверили шар-власть, изо всей силы лупит им по-нашему с тобой дому…
 
Я молчала.
 
- И как его остановить? Неизвестно. – Влад допил сок и минуту размышлял. – Правда, есть один противовес…
 
- Какой? – рискнула спросить я.
 
- Бельцин. Храбрый, настырный. Не дурак. Народный тип. Оратор. Но… всегда существует хоть одно «но» …
 
- Мм?
 
- Алкаш. Заливает будь здоров! И доверчив. Много всякой швали вокруг него крутится. Однако, другого у нас пока нет…– Он опомнился. – Иди спать. Я ещё посижу. И не слушай, что я здесь болтаю. Замотался… Ты права. Голова как царь-колокол… Ещё и звенит проклятая. Поцелуемся?
 
Он поцеловал меня и неожиданно, почти по-стариковски шаркая ногами, отправился в душ. Только тут я поняла, как он устал.
 
В этот вечер я долго и в одиночестве плакала. О чём? Сама не знаю. Может быть, о васильковых полях в Макеевке, может быть о светлом времени моего детства, а может быть просто от того, что уходила жизнь, хорошая жизнь, а взамен – надвигалось что-то тёмное, страшное и чужое…



ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ
 
ХЛЕБ И КАМЕНЬ

«Если ты – Сын Божий, скажи камню этому, чтобы он сделался хлебом…»
(Евангелие от Луки)

Глава 1
КОМАРОВ
 
 
Марин всё рассчитал верно.

Поражаюсь, как у этого человека исправно варит «котелок»! А уж интуиция на уровне дикого хищника, не меньше!

Казалось бы, «пятнистый» арестован и изолирован, все силовики дружно и в унисон сделали заявление о «чрезвычайном положении», сплотившись вокруг членов правительства, а Марин…

Марин остался на заведомо проигравшей тактически стороне, нюхом угадав, что стратегически победа будет именно за ней!

Чуйка! Модное ныне слово – «чуйка»! Иначе и не скажешь!
«Чрезвычайники» – дураки!

Считая собственный народ стадом баранов, они и не подумали обратиться к нему хотя бы с формальным воззванием. Пассивные, сами привыкшие к «жёсткой руке», хорошо начав, они утеряли решимость уже в первые часы переворота. Кто мешал, имея под рукой армию, прессу, МВД и КГБ, беря пример с того же Ленина, кинуть клич «Отечество в опасности!», взять под контроль ключевые объекты столицы: аэропорты, почты, телецентр и перерубить таким образом своим оппонентам все возможности к сопротивлению? Никто!

Но, мыча что-то невразумительное, с трясущимися от страха руками, новые «спасители России» вызвали совершенно обратную реакцию – народ им не поверил!

Ставки Бельцина и его сторонников возросли многократно. Харизматичный, по-уральски грубоватый, глава оппозиции сделал именно то, что должны были сделать
«чрезвычайники» – обратился к народу. На словах протестуя против ареста генсека, он уже тогда вынашивал свои, далеко идущие планы. Но в текущем моменте всё было просчитано абсолютно правильно: глава страны незаконно арестован, конституция попрана, народ – статист и никто с ним не считается, в стране переворот и к власти пришла хунта.

Слово хунта было тем ключевым словом, которое вывело людей на улицы. Ещё свежи были в памяти злодейства клики Пиночета в Чили, осада Ла-Монеда, убийство президента Сальвадора Альенде и кровавая расправа над певцом и поэтом Виктором Хара.

Не любят на Руси это слово – «хунта». Расчёт Бельцина был выстрелом «в десятку».

«Белый дом» стал тем огромным магнитом, который притянул не только протесты, но и надежды на новую, справедливую и меркантильно обеспеченную жизнь. Как в Америке, в которой многие, особенно молодёжь, видели светоч демократизма и свободы.

Пожаром полыхнули митинги, миллионы вышли на улицы, а «чрезвычайники», так и не решившись на силовое подавление, упускали свой главный козырь – время. А между тем, «народные отряды» Бельцина активно укрепляли баррикадами и заграждениями подступы к «Белому дому», на Запад летели сообщения о поддержке, а армия ждала.

Ждала и бездействовала.

В те горячие августовские дни я и Марин находились в осаждённом каменном мешке, на третьем этаже, где размещался штаб оппозиции. На плечи Марина была возложена организация обороны центральной части здания, включая и парадный вход. Так что мы легко могли разглядеть стволы танков знаменитой Аманской дивизии, нацеленные прямо на наши окна.

- Брестская крепость, не иначе…– нервно хмыкнул кто-то, под такие же нервные смешки присутствующих. – Только реки Буг не хватает…

- Пойдёмте. – Марин взял меня за руку и отвёл в сторону.

Когда мы более-менее уединились в приёмной, напоминающий зал краеведческого музея, Марин достал из нагрудного кармана листок бумаги и расстелил его на коленке расправив края.

- Смотрите, Вадим Николаевич… Это – выход. Если мы ошибаемся, и они всё-таки начнут палить, – он махнул рукой в сторону окон, – то вы забираете документы и уходите этим путём.

(Несмотря на то, что Марин уже несколько лет являлся моим непосредственным
начальником, он так и не научился называть своего бывшего преподавателя на «ты».)

- Что это?

- Это проход через служебные помещения в подвал теплоцентрали, а оттуда через коллекторский люк прямо к гаражам. А там, берите любой транспорт и айда!

- Плохие предчувствия?

- Нет. Но надо быть ко всему готовым…– Внезапно Марин скривил губы в презрительной ухмылке. – «Уралец» опять пьян. Будь я на месте путчистов и пяти минут бы не потратил чтобы выкурить нас отсюда!

- Тогда почему вы здесь?

-Почему? – Он задумался и ответил, как мне показалось, максимально откровенно. - Потому, Вадим Николаевич, что вожжи отпущены.

- Не понял.

- Не понимаете? Ладно. Вы видели когда-нибудь глаза обезумевшей лошади, которая понесла?

- Не доводилось.

- А мне доводилось. Я ведь всё детство в деревне провёл…Такую лошадь битьем и угрозами – остановить нельзя!

- А как можно?

- Лаской, Вадим Николаевич! Только лаской! И желательно, подкреплённой подарком! Для лошади это – кусочек хлеба, посыпанный солью или сахаром, для человека – обещание лучшей жизни для него и его детей.

- А если обещания невыполнимы, и неважно, в силу объективных или субъективных причин?

- Тогда нужно обещать снова и снова. Главное, не колебаться. Если почувствуют, что вы не уверены, вас сомнут. Ибо в критических ситуациях, интеллект – плохой помощник, в кризис действует только животный инстинкт толпы.

- Как вы выросли, Влад. Когда вы успели?

- А тогда, когда вы перестали меня презирать, Вадим Николаевич.

- Презирать?
 
- Конечно. – Марин открыто посмотрел в мои глаза и даже слегка подмигнул. – Я всё время знал, что вы меня недолюбливаете. Но никогда не понимал за что. И только в последние пару лет ваша «нелюбовь», как бы точнее выразиться, приглушилась что ли? Правильно я сказал?

- Правильно.

- А вот я Вадим Николаевич, очень ценю людей вашего склада и понимаю их ценность.
Такие как вы – если враги, то с открытым забралом, а уж если друзья, то до последней стрелы. Вы кто, Вадим Николаевич?

- Я – вам не враг.

- Мне этого достаточно. – Марин встал и протянул мне для пожатия руку. – Что касается моего поручения… Хотите что-то уточнить?

- Нет.

- Ну что же… Подождём. Время – работает на нас!

Время действительно работало на нас! Тут Марин опять оказался прав!
Бельцин – фигура сложная, противоречивая, но была в нём такая (может быть и слегка пьяная) русская удаль на «авось». А главное – он не был трусом.
Приказа о штурме так и не поступило.

Армия браталась с осаждёнными и разворачивала боевые машины дулами от «Белого дома». Многотысячные митинги сотрясали Москву и Северную столицу, а случайная гибель троих защитников баррикад вызвала такое гражданское негодование, что страна оказалась на пороге новой революции.

Копируя Ильича, Бельцин прямо с танка произносит пламенную речь, в которой заявляет, что принимает на себя все обязанности руководителя государства и своими указами фактически переподчиняет себе союзные исполнительные органы власти и союзную армию. И в конце концов, «чрезвычайники» совершили политический суицид, так и не решившись на штурм. А к вечеру следующего дня командующие родов войск открыто взбунтовались против министра обороны, и партия была решена.

Победил Бельцин.

Я не буду изображать из себя исторического летописца и превращать всё случившиеся в документальную хронику. Вы и без меня знаете, что случилось потом и как мы потеряли страну через несколько месяцев….

Хотите откровенно? Знал бы я, что так повернётся, был бы на другой стороне. Но в те дни химера свободы и какого-то хмельного упоения настолько овладела нами, что иногда мне казалось, ну вот, ещё немного – и мы построим, наконец-то, о чём грезили миллионы и миллионы наших предков: справедливое общество!

То, что мы построили, вы знаете...

И ещё одна знаменательная встреча произошла у меня в те напряжённые, грозные для
всех нас дни. Среди защитников дома правительства я увидел знакомое лицо и узнал Шаповаленко. Да-да! Володю Шаповаленко, отличного механика из родной «Фрунзенки», а потом и особо секретной части 26272.

Несмотря на то, что мы оба достаточно сильно изменились, он тоже узнал меня и поприветствовал взмахом руки.

- Здравствуйте, Вадим Николаевич! Рад вас видеть на одной стороне.

- Здравствуй, Владимир. Я тоже. Как живёте?

- Ничего. А скоро заживём ещё лучше!

- Надеюсь. Прошу извинить, мне пора. Ещё увидимся.

- Да, увидимся!

Он снова помахал мне рукой, на прощание, а потом я уже больше его не встречал. Но решил рассказать Марину. Всё-таки, они были близкими друзьями. С детства. И Марин не раз и не два упоминал его имя, причем в этот момент его глаза становились

почти человеческими.
Однако события затягивали нас всё глубже в революционный водоворот, и я забыл об этом случайном пересечении наших судеб, вспомнил только через полгода, когда Марин был назначен Главой Федеральной службы безопасности или сокращённо – ФСБ.


 
Глава 2
ВАРВАРА

Мама умерла в Москве, в декабре 93-го…

Произошло это сразу после кровавой осени, в которой Бельцин расстрелял своих политических врагов в том самом «Белом доме», который дал ему приют и народную защиту два года назад, когда самого Бельцина хотели расстрелять «чрезвычайники». История – дама с юмором, правда в большинстве случаев, этот юмор – чёрный.

Влад по-прежнему был в его «команде» и не в последнюю очередь успехом этого, уже
«буржуазного переворота», Бельцин обязан и моему брату.

Своенравный и капризный как крепостной барин, Бельцин, тем не менее, щедро одаривал своих верных сторонников, и Влад получил большую квартиру на Тверской и загородный дом в Ново-Гирёво, куда он и перевёз свою семью: Анюту, Владиславу и маленькую Веронику, которая родилась в переломном 91-м.

Выбил он квартиры и для меня, и для родителей в престижном элитном комплексе Вересаева 6, с подземной парковкой и охраняемой территорией.

Несмотря на то, что на новом месте было уютно и спокойно, мамуся очень тосковала после переезда… Она изолировала себя масштабами квартиры и заметно утрачивала интерес к внешнему миру. Все попытки её расшевелить обычно заканчивались ничем. А однажды она сказала:

- Я предательница…

- Что? – переспросила я. – Предательница? Почему?
Мама взяла меня за руку и посмотрела мне в глаза долгим взглядом.

- Никогда нельзя уезжать оттуда, где живёт твоё сердце. Потому что в ином случае оно просто остановится.

- Не пугай меня! К чему ты это говоришь?

- Море… Так хочется снова увидеть море, дочушка… Доведётся тебе быть в
Севастополе, поклонись ему от меня.

- Мама, перестань! Перестань меня пугать! Настанет весна, и мы вместе поедем ему кланяться, слышишь?

- Слышу. – улыбнулась мама.-Конечно вместе, а как же иначе? Через два дня её не стало.

Я больше не буду говорить об этом, чтобы не рвать и без того разорванное сердце.

Папа очень сильно сдал после маминого ухода, стал неряшлив, опасно невнимателен, и мы с Русей забрали его к себе, тем более что он был без ума от внука, Романа, нашего с Русей единственного и обожаемого сына.

Брата я видела больше в газетах, чем живьём, правда, звонил он часто, а с момента появления сотовых общаться стало проще. А с Анечкой после переезда в Москву мы стали просто неразлучны. Выглядела моя подруженька бодро, но счастья в глазах не замечалось… Знаете, как бывает, блестит драгоценный камешек, каждая грань как лучик, а присмотришься -в глубине что-то тёмное. Так и Анютка.

На откровенности я её не дёргала – захочет, сама скажет. А не хочет – значит, просто не пришло время.

Разговор произошёл так неожиданно, что я до сих пор не могу понять, как я пропустила всё то важное, что его приближало.

Мы сидели на нашей детской площадке (Анютка приехала с младшей, Вероникой), моя племяшка что-то усердно копала под присмотром Ромки, а мы просто дышали весенней уходящей свежестью и молчали.

- Я больше так не могу. – вдруг сказала Сомова. – Я не выдержу... Мне страшно.
 
- Чего не можешь? – удивлённо поперхнулась я. – Ты о чём?

- О ком. О твоём брате. Я больше так не могу. Я хочу развода.

- Развода??

- Да.

- Но что случилось? Ты же всю жизнь его любила? Ты же…

- Я не его любила.

- Как не его? А кого?

- Не знаю. Может быть, его двойника. Но не того, кто сейчас со мной.

- Ты устала. – Я погладила подругу по плечу. – Я понимаю. Только со стороны
кажется, что такие, как мы, имеют всё в этой жизни. На самом деле мы самые обездоленные.

- Нет, ты не понимаешь! – Подруга упрямо мотнула головой и сгорбилась. – Твой муж

– обычный нормальный человек, а мой…

- Что?

- Мой – одержимый. Он одержимый, понимаешь?

- Одержимый?

- Да! Да! Одержимый! Он одержимый властью!

- А что в этом плохого?

- Плохого? Наивная…Власть – это очень дорогая женщина. Она требует от тебя – всего тебя! Без остатка! Жертв! Лишений! Даже преступлений!

- Ты хочешь сказать, что мой брат – преступник?

- Если бы… Если бы он был простым преступником. Я бы это приняла. И ждала бы его, когда он выйдет. Оттуда. Но он – другое.

- Ты так говоришь…

- Прости, – вдруг потухла Анютка, – не бери в голову. Я – сумасшедшая дура, которая
«бесится с жиру» … Вероника! – позвала она дочь. – Вероника, скажи Роману до свидания. Нам пора домой!

- Аня! – попыталась я её удержать. – Аня! Давай поговорим? Хочешь? Не тут и не с детьми. Сходим куда-нибудь… Вдвоём. И поговорим, хочешь?

- Варечка, какая ты хорошая! Если бы ты знала. Интересно, как удивительно шутит природа…

- Ты опять говоришь загадками.
 
-Ага. Так у меня и жизнь теперь сплошная загадка и тайна. Как в старом заколоченном склепе…И охраняет этот склеп, злое и ревнивое привидение…

- Аня! Мне не нравится твоё настроение!

- Вот-вот…И брат твой постоянно мне это говорит.

- Мы поговорим?

- Поговорим, Варечка. Обещаю. Как-нибудь на днях.

- Хорошо. И прошу тебя, возьми себя в руки, не раскисай! Всё-таки жена главы администрации президента!

- Угм…Уже как три месяца.

- Не смешно.

- И мне.

- Что?

- Не смешно.
Анютка криво, как-то через силу улыбнулась и смущённо, как в юности протянула мне навстречу руки. -Обнимемся?

- Конечно!
Мы обнялись, потом я обняла и чмокнула в душистую щёчку племяшку.

- Так смотри же! Ты обещала, что мы всё обсудим! Да?

Но Сомова только вяло махнула мне рукой на прощанье и скрылась в тёмном чреве служебной машины с тонированными стёклами.

Шофёр включил мигалку и только свет задних фар отпечатался в моём сознании налитыми кровью глазами загнанного волка…

Второй важный разговор, который мне никогда не забыть, произошёл у нас дома, на Вересаева, когда однажды вечером мой брат в сопровождении всего лишь одного охранника навестил меня и папу. Мне до сих пор думается, что время визита было выбрано не случайно, потому что Руся и Роман на две недели уехали к родителям мужа в Севастополь, теперь уже на Украину: незалежную и строптивую.

Я не присутствовала прямо при этом разговоре, но слышала каждое слово из соседней комнаты, листая какой-то дамский журнал.

Грозным шагом приближался новый, 1996 год, год предстоящих выборов. Страна стонала и корчилась от бандитского беспредела, озверевших от безнаказанности подонков всех мастей и сословий. ОПГ росли как грибы после дождя, и, что самое ужасное, сращивались с правоохранительными органами, превращаясь в почти неуязвимого монстра. Редкие комиссары Каттани и Миклованы были не в состоянии остановить разложение общества, которое само стремилось к распаду, путая анархию и бездуховность со свободой и демократией. Вчерашние комсомольцы становились миллиардерами, а партийные бонзы - олигархами. Для них фигура Бельцина как президента была просто подарком на Рождество: вечно поддатый, коррумпированный и зацикленный на личной власти, он закрывал глаза на шалости ближайшего окружения, принимая убийственную для народа приватизацию и дикий рынок вместо эволюционного перехода к капиталистической модели.

Тройка Россия неслась вперёд по бездорожью, не видя ничего впереди себя.

- Ну, и что дальше? – Папа включил торшер и присел в соседнее кресло. – Вам так не нравился «меченый», что теперь у вас «сивый». В чём выигрыш?

- Мы же не знали, что процесс зайдёт так далеко. – Почти извиняясь сказал брат и поморщился. – Давай не будем о политике?

- Не будем о политике? А ты знаешь кто сказал – «Если вы не будете заниматься политикой, то политика займется вами»?

- Знаю. Шарль Монталамбер. Хотя многие ошибочно приписывают его слова Макиавелли.

- Правильно! Ты, конечно, можешь не отвечать… Я понимаю и твой пост, и твои обязанности, но именно, потому что ты так близко к Нему, ты лучше видишь правду.

- Ты хочешь знать правду?

- Да. Но тянуть за язык не буду.

- Правду… Ну хорошо, вот тебе правда. На предстоящих выборах победит Он.

- Ты шутишь! – Отец даже заёрзал на месте от удивления. – Ты серьёзно или подсмеиваешься?

- Серьёзно.

- Но у него же процент поддержки меньше двухзначного числа! Люди досыта наелись вашего капитализма и свободы! Они разобрались! Они видят, что на что поменяли!

- Папа! При чём тут люди?

- Как при чём? Как при чём? Даже при царе …

- Так-то при царе…– устало махнул рукой Влад. – При царе демократия была.

- Демократия??

- Конечно. И Учредилка и Конституция пятого октября. И партий в Думе больше десятка…

- То есть, ты хочешь сказать…

- Да. С мнением толпы – никто считаться не будет. А если кто другой из кандидатов приподнимет голову – отсечём. Вот и всё.
 
- Мне страшно слушать тебя!

- Но ты же хотел правду? Вот тебе правда.

- Да ведь это же путь в тупик, понимаешь? В настоящий тупик! Я где-то читал, когда у Жукова, нашего всеми любимого легендарного полководца изъяли вагоны с награбленным немецким барахлом, то часовой на вопрос, где они, ответил: «А там! В маршальском тупике…» Вот и мы сейчас в таком тупике, сын!

- А тупик тоже нужен. Чтобы передохнуть и набраться сил. И Бельцин нужен. Перемены будут, но не так быстро, как нам бы хотелось… Мы работаем над этим. А ошибки… Ты прав! Наломали дров, много наломали. Теперь – время собирать камни. Все соберём. Все до единого! А пока, идёт наращивание сил и капитала. И в качестве ширмы – Бельцин идеален. Как говаривал херр Гиммлер о генерале Власове – «Водка, шнапс и бабы» – вот и весь наш взнос в русского генерала…»

- А если вы проиграете? Если ваша недооценка народа не сработает и победит Зиганов?

- Не победит. Его партия облажалась… Зиганов… Так ведь, и он человек. И как любой человек – имеет свою цену... К тому же, если вспомнился херр Гиммлер, не грех вспомнить и херра Геббельса! Вот был талантище, хоть и враг! Он не раз говорил:
«Пропаганда должна воздействовать больше на чувство, чем на разум». И он тысячу раз прав! Мы сделаем официальную пропаганду единственным мерилом всех политических взглядов и точек зрения. Нам нужно единение народа, а хорошая пропаганда – это тот самый инструмент, при помощи которого это единение будет достигнуто!

- Ты ещё забыл Гитлера…

- Гитлера?

- Да. Ты ещё забыл похвалить Гитлера… Твой дед, полный кавалер ордена Славы, лёг у своей «сорокопятки» при освобождении Белграда… А я … я в разведке прополз от Минска до Вены… Километры… А ты… Ты забыл похвалить Гитлера…

- Папа! Папа! Что с тобой?
Я вбежала в комнату и увидела, как отец запрокинув голову мнет в горсти кожу на груди под рубахой.

- Там! Нитроглицерин! Быстрее!
Влад как послушный мальчик кинулся к столу, выдвинул верхний ящик и достал стеклянную трубочку, а я налила воду из графина.
Отец положил таблетку под язык и надолго замолчал. Мы сидели и смотрели на него. Оба. И оба переживали. Наконец, он поднял глаза на брата и тихо, но отчётливо произнёс:

- Уходи. Ты мой сын, и я люблю тебя. Но сейчас – уходи…
Влад также послушно поднялся, торопливо оделся и, помедлив, направился к выходу.

- До свидания, папа.

- До свидания.
Он вышел. И тут я заметила на глазах отца слёзы. Я молча прижалась щекой к его коленям, а он положил мне руку на волосы, и как маленькую погладил.

- Варюш, как же такое может быть Варюш? – Я молчала. – Одна кровь, одни предки – и вдруг… Разве можно так? Разве ничего от Бога на этой земле не осталось? Нам конец, Варюш… Нам конец, если мы позволить делать Им всё, что они захотят…
Вечер заливал окна молоком луны и звезды тоже плакали, но о чём-то своем, далёком от всего земного.



Глава 3
ШАПОВАЛЕНКО

Сегодня ровно девять лет, как мы с Катюхой живём без мамы.

Признаюсь честно, первые два года после случившегося только дочка удержала меня от желания сказать «гуд бай» этой вонючей планете и уйти в эфир. Затем удар смягчила подруга всех несчастных – водка. И лишь когда умерла бабушка, и мы с Катей приехали в Макеевку, отпустило. Не зря говорят в народе «клин клином вышибают», так и здесь: одно горе, наложившееся на другое, заставило переосмыслить ситуацию и мою ответственность в отношении моего ребёнка.

Макеевка совершенно не изменилась, только народу стало поменьше и больше пустых, заколоченных изб. Молодёжь уезжала, старики доживали, власти было не до людей - она делила власть.

«Савеловский дом» уцелел.

Я поднялся на чердак и внутренне ахнул.

Всё было нетронутым: топчан, на котором Владька читал книжки, наша самодельная печурка с железным листом под угли, и даже забытый Анюткой красно-оранжевый клоун, ставший от сырости и пыли серо-коричневым. На кособокой полочке, почерневшей от грибка, уцелело и несколько книг. Я взял одну, аккуратно сдунул пыль и прочёл
–«Знаменитые лётчики-герои» … Сердце защемило так, что захотелось изо всей силы
ударить по груди кулаком…

«Лётчики-герои» …

«Ты знаешь, кто такой Леваневский? – услышал я из прошлого голос Марина. – Нет? Хочешь, расскажу?»

Я поставил книжку на место и не оглядываясь вышел, раз и навсегда усвоив для себя очень важную истину – не стоит ворошить прошлое. Пусть оно живёт в памяти. Только там – оно живо. В вещах его нет. Вещи умирают так же, как и люди, и только память – бессмертна.

Катюшке в Макеевке очень понравилось, она за полчаса перезнакомилась со всеми аборигенами не старше десяти лет, сбегала на речку, успела покачаться на соседских качелях и попить холодного молочка «прямо из-под коровы».

Наш дом тоже был цел, обветшал немного, но сурово и прямо смотрел ставнями в мир, не боясь ни гроз, ни метелей. Надо было что-то решать, было ясно, что купить его по нормальной цене никто не купит, а отдавать за бесценок – не хотелось.
Перед отъездом написал доверенность на тётю Полю, нашу соседку, и заплатил ей вперёд за уборку и пригляд.

Пора домой, в Москву.

В Москве мы уже четыре года. Моих накоплений пока вполне хватает снимать приличную двухкомнатную квартирку в районе Кунцево и бытовые вопросы меня не особенно волнуют. Я всегда был неприхотлив. Даже в свои лучшие заработки.

За окном поезда хороводом проносились леса и поляны, а мысли, тягучие как берёзовый сок, не давали душе расслабится.

После развала большой страны под названием СССР космонавтика стала переживать странные времена: всем как-то разом и поодиночке стало наплевать на соревнование
«дальше, выше и звёзднее», мощная ракетная отрасль Союза ужалась до размеров непонятного «Российского космического агентства», финансирование почти остановилось, кадры старели, а молодёжь уже не видела для себя перспектив в такой заманчивой когда-то профессии.

Сократили и нашу особую часть 26272. Но меня из неё вышвырнули гораздо раньше, после истории с Аяной.

Вообще-то я везунчик. Мог бы сесть легко и надолго, за отсутствием главного обвиняемого (жены). Чем не добыча? На безрыбье и рак рыба. Раз-два – пришили
«госизмену», отчитались и привет!

Очень помогла отмазаться (простите за жаргон!) характеристика Кондратьева и заступничество кого-то наверху. Я думаю, что это был Марин, хотя при нашей последней встрече он этого так и не признал.

А встретились мы с ним в том самом роковом 91-м, оказавшись в одном малюсеньком круге Вселенной под названием «Белый дом».

Сначала был Комаров. Думаю, именно он и рассказал Марину, что я здесь, среди защитников.

Марин нашёл меня на следующий день. Положение было неясным. Аманская дивизия по-прежнему стояла, глядя металлическими жалами дул на сугроб Дома правительства, а
«чрезвычайники» всё стягивали и стягивали внутренние войска в эпицентр возможного удара.

Было раннее утро. Я дремал, подсунув под щеку свой старый, позеленевший от времени рюкзак. И тут кто-то осторожно тронул меня за плечо.

- Здравствуй, Шапка. Извини, что разбудил. – Марин улыбался, всем своим видом выказывая радость и дружелюбие.

- Здравствуй.
Повисла неловкая пауза. Марин хмыкнул.

- В народе говорят, если долго молчать, значит милиционер родился. Мы оба невольно рассмеялись. Стало легче.

- Я рад, что мы с тобой на одной стороне. Очень рад! – Влад присел рядом и протянул мне пачку «Мальборо». – Закуришь?

-Я не курю. Ты же знаешь. И ты, вроде, не курил?

- Не курил. А теперь вот… Дымлю как паровоз… Как живёшь, Шапка?

- Нормально живу.

- Как дочь?

- Сейчас у знакомой. А так – вместе со мной.

- Её Катя, кажется, зовут?

- Катя. – Я решился. – Спасибо тебе!

- За что?

- За то, что не посадили. Не представляю, как бы тогда Катюха…

- А я ни при чём. Это Кондратьев. И немного Решетов. Тебе поверили.

- А вот я тебе не верю! Это ты! Это ты их убедил!

- Ну, думай как хочешь. – Марин раздавил окурок о деревянный брус и поднялся на ноги.

-Ты найди меня, когда всё это закончится. Только обязательно найди! Поговорим.

- А откуда ты знаешь, как закончится?

- Ты про это? – Марин небрежно кивнул на кольцо военных. – Они не будут стрелять. Они уже наши.

- Да?
 
- Поверь мне, Бельцин через пару дней станет полноправным хозяином города. А кто владеет столицей, владеет Россией. Так что, найди меня, понял?

- И где?

- Я сейчас пока скромно сижу, первый зам мэра Москвы…

- Ого!

- Но связи кое-какие наработались – не отреагировал на возглас Влад. – Сам понимаешь. Когда будешь в мэрии, просто назови себя и всё. Пропуск на твоё имя
будет готов заранее.

Он подал мне руку и неожиданно тепло сказал:

- Знаешь, Шапка, жизнь такая сточная яма, что на поверхности всегда плавает только то, что не тонет. Но иногда наверх выносит и парусные корабли, как те, на которых плыл вокруг света Магеллан или Колумб. И ты – один из таких кораблей…

- А ты?

- Я? – Марин помрачнел. – Кто я, ты уже и сам догадался.

Он вдруг резко зашагал прочь, не дав мне возможности возразить. Уже отойдя на порядочное расстояние, Влад обернулся и как заклинание повторил:

- Найди меня, Шапка!

Махнув рукой, он скрылся, оставив тяжёлое чувство недосказанности и тайны.

Когда всё закончилось и пророчество моего друга детства сбылось – я не стал искать с ним встречи. Почему? Наверное, потому что разочаровался.

Видя оплывшую от возлияний красномордую рожу «отца русской демократии», хотелось просто закрыться в туалете и как следует блевануть. А дальнейшие его выходки – дирижирование оркестром и похлопывания по плечу откровенно потешающегося над ним американца, просто вызывали стыд и омерзение. А уж после 93-го… Вместе с выстрелами по тому самому дому, который я не так давно защищал, во мне умерло последнее оправдание и этой власти, и её лидера.

Я устроился в скромный НИИ инженером-наладчиком электронных систем. Зарплата мизерная, но в народ уже пошли домашние PC, и левый приработок позволял нам с Катей вести относительно безбедную жизнь. Квартиру в Кунцево мы поменяли на более удобную (в плане метража) в Сокольниках, и заодно запутали следы, если бы мой приятель вдруг надумал искать меня сам.

Позже я узнал, что Марин назначен директором ФСБ, а затем и возглавил администрацию президента – того самого позорного свинорожего хряка с противным «штакающим» акцентом.

Для себя я решил, что на выборы не пойду, так как не вижу смысла голосовать ни за
одного из кандидатов.

Зиганов – туповат и продажен. Жируновский – эксцентричен и хамоват, а остальные – серые тени за спинами своих кардиналов. Но Бельцин – был мне особенно гадок. А Марин… Марин был одним из его самых доверенных людей. Следовательно, надо держаться от него подальше.

Целее буду.

Я скажу сейчас то, к чему шёл долгие годы, не понимая, что это уже давно сказал парень с бородой по имени Христос: «Когда же будут гнать вас в одном городе,
бегите в другой.»

Суета. Всё суета.

Карьера, успех, должности. Люди даже не понимают, насколько это неважно и смешно. Впрочем, у каждого своё счастье. Моё –моя милая Катюша, раскосостью глаз и улыбкой напоминающая ту, которая мне её подарила.

Где она? Что с ней? Много-много раз я порывался спросить об этом у Марина (я знаю, что он был одним из тех, кто раскручивал «фрунзенское дело»), но постепенно оставил эту мысль. Во-первых, Марин бы всё равно ничего не сказал, а во-вторых, я боялся навредить себе и Кате.

Надеюсь, что она жива. Надеюсь, что она нас помнит и о нас думает. Надеюсь, что мы ещё встретимся в этой жизни.

А что мне ещё остаётся? Только надеяться…
 

 
Глава 4
АНЮТКА СОМОВА

Я всё-таки приняла решение. Единственно правильное.

Меня хватило на то, чтобы дотянуть до окончания этих, если их можно так назвать, выборов, где предсказуемо победил «уралец», и подать на развод.

Официально.

Думаю, что Влада это не особенно огорчит: он уже давно ждёт подобной развязки. А учитывая сплетни о его шашнях с известной гимнасткой Абаевой, в глубине души, наверное, даже и обрадуется.

Россия переживала трудное время.

Господи! После развала СССР – я не помню, чтобы времена были не трудными …

Пылал Кавказ. Бородатые князьки с зелёными стягами пророка требовали суверенитета
и нового исламского халифата. Внутри когда-то мощной страны ширила метастазытпреступность, а местные управленцы становились миллионерами. Продавалось всё – от земельных участков в каком-нибудь Мухосранске, до мест в Государственной думе…

Но я держалась. Держалась до того самого момента, пока не встретила Аню Литовскую. Аня работала в «Новой волне», газете, набиравшей популярность своей независимой (относительно, конечно!) позицией и хлёсткими репортажами.

С Аней меня свела Валентина Громова. Моя одноклассница. Она, как и я перебралась из Макеевки в Москву, сделала успешную карьеру на юридическом поприще и однажды рассказала мне о новой интересной знакомой, «которая много знает и абсолютно бесстрашна».

Уставшая от постоянной игры, неискренних улыбок и рукопожатий, мне стало ужасно любопытно познакомиться с этой Аней. Тем более, я доверяла Громовой и её суждению
о людях.

Аня – не разочаровала.

Умная, с прямым, смелым взглядом усталых, чуть прищуренных за сильными линзами очков глаз, она не была красавицей. Скорее наоборот, в ней преобладала мужская энергетика, пробивавшаяся сквозь жесты помогающих разговору рук и в манере держать сигарету. Её словарный запас был неисчерпаем, а знания мировой геополитики – просто энциклопедическими. Я общалась сразу с несколькими людьми, прятавшимися за этой хрупкой почти стеклянной оболочкой: экономистом, политологом, журналистом, юристом и историком.

Кроме всего прочего, она была воспитана и по-старомодному интеллигентна. Общаться с ней было настоящим наслаждением, даже если темы были и не особенно радужными.

Наши встречи становились всё чаще и доверительнее, я уже подумывала познакомить её с мужем, как вдруг… Аня просто исчезла с моего горизонта. Как болид, сгоревший
в земной атмосфере.

Поначалу мне было неприятно. И чего греха таить – обидно. Затем я стала искать ей оправдания, но они получались какими-то неубедительными и детскими. И наконец, я
подумала, что её просто отсекли от меня. Без её желания.

Кто? Догадайтесь!

Всё объяснилось после получения от неё письма. Письмо явно долго добиралось ко мне, претерпело немало коллизий и прикосновений чужих рук – но дошло.

Вот что там было:

«Дорогая тёзка, (Мы обе – Ани), прошу простить за долгое молчание, но вы, с вашим умом, уверена давно поняли, что это произошло не по зависящим от меня обстоятельствам…

Где я сейчас нахожусь, писать не буду, да и вам спокойнее не знать. Скажу только, что это место, если не Ад, то его преддверие.

Помните, я вам говорила, что безжалостный Молох капитализма питается человеческими жертвами? Но я не сказала, что аппетит рождается во время еды. То, что мы сейчас называем «переломом», на самом деле лет через десять будет нам казаться как беззаботное, почти идиллическое время, если мы не остановим жрущее людей чудовище… Чудовище войны и наживы.

Я маленький и уязвимый человек. Я осознаю, что моя жизнь не прочнее пламени горящей свечи – дунул и нет его. Но моё второе я – огонь справедливости и протеста, его не задуть и всеми штормовыми ветрами севера. И он приказывает мне идти до конца. Пусть всё будет как будет! Зато я могу честно сказать, что мне не стыдно ни за свою жизнь, ни за хлеб, который на меня потратила Природа.
Я прошу вас, дорогая тёзка, если (тьфу-тьфу) придут плохие новости, найти ячейку номер 175 (Казанский вокзал) и набрать код Л457. Там вы найдёте то, что я называю «итогом». В том, что вы найдёте, будет записка, кому отдать моё последнее наследство.

Если не сочтёте мою просьбу важной для вас, просто уничтожьте это письмо.

В любом случае, общение с вами было для меня светлым и радостным событием. Я искренне желаю вам и вашим милым девочкам счастья!

Аня.»

Просто Аня. И ничего больше. Она прощалась. И от этого понимания – больно сжалось
сердце.

А ещё через неделю по всем новостным каналам сухо и почти без эмоций сообщили, что известная журналистка и писательница скандальных статей и книг о войне на Кавказе – Аня Литовская была убита в подъезде своего дома, почти в самом центре столицы.

- Сама виновата, – мельком бросив взгляд на экран телевизора, подытожил муж. – Надо было меньше высовываться…

- Высовываться?

- Да. Меньше высовываешься, меньше неприятностей. – Это ты называешь «неприятностями»??

- Послушай, – Влад откровенно поморщился, – политика – не женское дело. Как и война. Не стоило ей лезть туда, куда не просили …

- А кто не просил?

- Я закончил. – Он наклонился, чтобы поцеловать меня перед уходом, но я отстранилась. В первый раз мне откровенно неприятна была его ласка. – Ну, как хочешь…

После его ухода я долго и навзрыд плакала.

Я часто плачу, когда меня никто не видит: в такие моменты вся моя сила иссякает, и я, как проснувшийся от ночного кошмара ребёнок, упрямо ищу тёплую руку мамы, спасительную и добрую.

Я любила не этого человека. Или его? Не знаю… Моего Владю украли злые эльфы, а взамен, взамен мне принесли подменыша, волшебное существо с ледяным сердцем как в сказке Андерсена.

…Через день, в ячейке номер 175 я забрала то, что оставила мне Аня, а ещё через неделю уехала вместе с девочками в Анапу, к моим родителям, которые проживали там без малого уже лет пять, потому что после лечения и операции мамуле порекомендовали сменить климат и воздух.
Я никогда не была меркантильна. Как и в молодости, так и сейчас, материальное для меня мало что значит. Конечно хорошо, когда не надо прикидывать, выгребая остатки мелочи из кошелька, дотянешь или не дотянешь до следующей зарплаты, но служить золотому дьяволу – точно нет!

Нет. Буду работать. Я врач. И надеюсь, врач неплохой. Выживу. И попробую начать всё сначала. А если не получится, то хотя бы снова начну верить в то, что хороших людей на земле больше, чем плохих.

Влад приехал через месяц.

- Ты домой собираешься? – хмуро поинтересовался он. – Что это ещё за новости о разводе?

- Да, я хочу развестись.

- А моё мнение не учитывается?

- Я долго терпела. Прости.

- Ах, какая «страдалица»! И чем же я так не угодил? Как сыр в масле каталась! Квартира, дом, личный водитель, стол ломится, гардероб, побрякушки, каждая ценой в десять зарплат среднего работяги… С жиру начинаешь беситься?

- Думай, как хочешь.

- Я не думаю, я знаю. – Он посмотрел мне в глаза, и моя душа замёрзла от его нечеловеческого, похожего на отблеск ножа убийцы, взгляда. – Якшаешься с кем попало, разговоры ведёшь... Ты, моя супруга, жена главного ответственного по защите страны, ведёшь против этой страны разговоры! Да кто тебе дал право? Это не ты, это я долго терпел! И терпение у меня тоже не космическое, запомни! Не делай дно бокала пустым. Аллегория ясна? Ты же любишь аллегории? «Уси-пуси – Блок – Северянин – Бальмонт»
…А жизнь – не Бальмонт! Жизнь – это дикие кровавые джунгли, где даже самые красивые цветы не для красоты растут, а чтобы привлечь к себе добычу и сожрать! Да, именно сожрать! А ты ведёшь себя так, как будто эти джунгли – загородный участок с милым одомашненным розарием! Опомнись, Анюта! Оглянись вокруг себя! Сбрось розовые очки и увидь наконец-то реальность! Война, страна рассыпается как плохо склеенный пазл:

Татарстан бунтует, в Сибири и на Дальнем востоке – волнения, Кавказ так вообще объявил чуть ли не отдельную автономию! А дальше? Ты думаешь, что дальше? Наша Родина стонет, Анюта! Сейчас надо все силы – в одну точку! Вожжи – в один кулак! А «уралец» – пьёт! Его родня ворует так, что пожара не надо… Поэтому любые шатания, любая пятая колонна для нас – это гибель! И мы будем беспощадно ей противодействовать, применяя самые крайние средства…

- Например – убивать. Как вы убили Аню.

- Что ты мелешь? Какую Аню?

- Литовскую… Ладно, Влад. Не надо вранья. Я прочла её дневники и многое поняла. И про войну, и про вас, «спасителей», тоже.

- Где они? – муж сделал шаг вперёд и крепко сжал рукой моё плечо. – Где эта лживая писанина?

- Отдала.

- Кому?

- Тому, кому они были оставлены.

- Имя? Адрес?

- Я на допросе?

- Нет. Но ты ведёшь себя, как враг!

- А ты? Кто ты?

Влад отпустил моё плечо и почти с ненавистью произнёс:

- Я согласен. Развод, так развод. Ты – неблагодарная, зажравшаяся провинциальная дура. Но я люблю своих дочерей. А потому – тебя не трону. Но видеть тебя больше не хочу. Все документы по разводу оформим через адвокатов. Прощай!

Он вышел как статуя Командора, разоблачившая свою жену в измене и коварстве. Примечательно, что супругу дона Карлоса тоже звали Анна…

Я его обманула. В тот день дневники были у меня. Две маленькие исписанные почти каллиграфическим почерком тетрадки, с которых незримо сочилась кровь… Я не берусь
давать написанному в них оценку, но искренность, почти полная достоверность, основанная на рассказах очевидцев, делали эти две тетрадки убийственной информационной бомбой для режима, неотъемлемой частью которого был и мой муж. Тут было всё: подкупы, стравливание кланов, хитрая игра обещаний и предательств, по три раза перепродаваемое оружие, заложники, истязания пленных и даже торговля
человеческими органами.

Кровь!

Нет, она не сочилась со страниц, она текла грозным потоком, когда начинаешь во всё это вчитываться. И самое главное – тут были названы конкретные имена. Имена тех, кто манипулировал и управлял. Имена, которые были смертельны для того, кто их написал особенно в таком взрывоопасном контексте.

И за меньшее людей лишали жизни. А уж за такое…

Упоминалось там и имя моего супруга. Его тесные контакты с одним из кавказских кланов, где одному из бородатых царьков была обещана власть над доброй половиной Кавказа.

Морская фамилия Марин, всегда ассоциирующая у меня с черновато-синим приливом Севастопольского моря, внезапно поменяла цвет – она стала красной…

А потом мне позвонили и попросили о встрече. Это была та, кому Аня хотела оставить свой «итог». Я согласилась.

Встреча состоялась на следующий день в маленьком прибрежном ресторанчике «Медуза», откуда со скалы открывался шикарный вид на падающее в морскую синь солнце...

Я пришла первой и уже какое-то время сидела, потягивая через трубочку молочный коктейль, когда за спиной раздался тот же голос, показавшийся мне очень знакомым.

- Здравствуйте. – потрясающе выглядящая блондинка, одетая дорого, но без пошлой броскости, указала на место за моим столиком. – Можно?

- Да, конечно.

Я смотрела в её чуть раскосые глаза и испытывала то, что называют «дежа вю». Если поменять цвет волос…

- Вы Аяна? – я внутренне вздрогнула от своей догадки. – Правильно?

- У вас хорошая зрительная память. – уклонилась от прямого ответа моя гостья. – Вы принесли?

- Всё здесь. – я положила на стол обычный магазинный пакет. – В целости…Так я не ошиблась, вы – Аяна?

- Допустим. – внезапно такое ещё минуту назад прекрасное лицо, стало старше и чётко обозначились морщинки у глаз и крыльев прямого, почти греческой формы носа.

– Я тоже вас помню. Вы жена Марина… Вы приезжали к нам. Во Фрунзе. Но вы были одна, без мужа.

- Да. Одна. И я тогда была не замужем…

- Понятно. – Блондинка сделала движение, собираясь встать. – До свидания. Спасибо за пакет.
 
- Подождите! – почти умоляюще попросила я.- Пожалуйста! -Аяна снова присела, нетерпеливо постучав по столешнице пальцами. – Вам разве неинтересно, как живёт ваша дочь Катя? И как Володя?

- Нет. – сухо ответила блондинка. – Не интересно. У вас всё ко мне? Тогда ещё раз спасибо и прощайте!

Она ушла, а я с ужасом ощущала, что сейчас опять разревусь. И разревусь так, что Ниагарский водопад покажется невинным ручейком, в сравнении с тем потоком, который напирал изнутри на белки моих глаз, переставших служить против него надёжной защитой…

Плакса!



Глава 5
АЯНА

Моя надежда, что в новом образе эта дамочка меня не узнает – провалилась. Не помогла и светло-рыжая копна волос, и «штукатурка», и даже попытка изменить голос. Всё-таки Воронцов (ведущий отдела оперативной разведки) предупреждал – лёгкая пластика не помешает, особенно в контакте с людьми, знавшими тебя в другом образе. Но… Я понадеялась на свой артистизм и на «Dove» …И зря.

Жена Марина оказалась очень приметчивой. Хотя, с моими русско-японскими глазами,
это не так уж и сложно. Особая примета. Именно из-за неё я и получила кличку в
МI6 - Покахонтас, индейская принцесса…

MI6… Для большинства моих коллег – я мертва.

После провала операции «Космос» и самоубийства Тхонга, все ниточки с моими прежними руководителями оборвались. Русские не юлили – мне предложили два варианта: сотрудничество или исчезновение. Жить хотелось. И я выбрала первое. И стала, с точки зрения любых разведок и любых государств мира – предателем. Но умирать…

Нет! Не хочу! Раньше бы да, смогла. Но когда живут на земле два любимых человека, не хочу! Пусть моя душа сгорит в аду, я выбрала жизнь.

Конечно, я не полная дура, чтобы не понимать, что, когда моя полезность будет исчерпана, меня «уберут». Поэтому все карты на стол я не выкладываю. Мало того, я предложила русским план «воскрешения из мёртвых» и постепенного налаживания контактов с британской разведкой. Да, меня будут ждать серьёзнейшие проверки и т.д., и т.п., но ко всему можно подготовиться. Нерушимое правило двойного агента – когда даёшь противнику «дезу», пять процентов как минимум должны быть правдой. В моём случае – это дневники Литовской. Он будут обработаны, кастрированы, особо неудобные факты и имена изъяты, однако оставшееся – будет правдой.

И ещё… В случае успеха операции «Metus» – «Возврат» (или собственно
–«Воскрешение»), мне обещали и другое возвращение – к моей семье, за жизнью которой я наблюдаю издалека, много лет, не имея права даже послать им сообщение, что я жива…

Я мало надеюсь, что меня отпустят. Я осознаю, что со временем я стану токсична не только для бывших «своих», но и для нынешних «не своих» ... Потому что я в курсе об очень многих опасных тайнах, о которых другим агентам даже не намекают, используя их «узлами», в тёмную. В то время как я веду почти открытую игру. А теперь главное: жизнь мне подарил Марин.
В том далёком 86-м году, когда жадный Щеглов провалил группу Подбейко и чекистам удалось выйти на Тхонга, я, благодаря замужеству с Володей, некоторое время не вызывала ничьих подозрений. Тем более Тхонг, (мой фиктивный дед Аманбай Жукенов) выполнил присягу и ушёл из жизни, не дав никаких показаний.

Но Марин оказался дотошным – он копал и копал. И в конце концов им удалось перехватить нашего курьера с шифром. А после расшифровки – выйти на меня. Я, уже познавшая радость материнства и любви мужчины, которого сама безумно любила, последовать примеру Тхонга не смогла. И я дала согласие на сотрудничество, поставив одно условие – мою семью не тронут.

Так я попала в разработку к Марину. Он убедил своего прямого начальника Решетова, который был за вариант моего «исчезновения» (уж очень сильным был удар по разведке с точки зрения репутации), что моя полезность далеко не исчерпана и при правильном ходе игры можно не только отыграться, но пройти в дамки. И Решетов уступил. Нехотя, но уступил, переложив всю ответственность по вербовке на моего бывшего ухажёра.

Я понимала. Я подыгрывала. Я старалась не делать ошибок и осталась жива.

- А знаешь, я почему-то не удивлён, – сказал мне Марин на первом допросе, – ты всегда была загадочной. Как призрак. Теперь загадки начинают обретать плоть.

- А я удивлена.

- И чем же?

- Тем, что отличный лётчик, человек, влюблённый в небо, стал тобой… Нынешним.

- А ты умеешь сделать больно.

- Не хотела. Просто удивилась.

- А теперь я тебя ещё больше удивлю. Мой шеф, если ты не станешь сотрудничать, просил передать, что никаких обменов не будет. Учитывая твою осведомлённость и опасность для государства.

- И что же будет?

- Ну, мало ли… Несчастный случай. Знаешь, как в одном старом фильме: «Поскользнулся упал…» И, возможно, тебя даже наградят. Посмертно.
 
– Это угроза?

- Если бы. – Он совершенно искренне вздохнул. – Необходимая мера. Не более.

- А если я всё равно откажусь?

- Тогда, извини за откровенность, будем работать с твоей семьей. С Вовкой. Не мог же он жить почти восемь лет с иностранным шпионом и не быть в курсе того, с кем он спит?

Мне стало нехорошо. Несмотря на всю мою выдержку, лицевые мускулы сыграли со мной плохую шутку, отпечатав в глазах отчаяние, что немедленно и заметил Марин.

- Но при варианте сотрудничества я лично обещаю, – Марин торжественно поднял
вверх руку, – что ни Шаповаленко, ни твоя дочь, никогда не навестят нашу контору и будут продолжать жить также свободно, как и жили. Тем более, – он понизил голос, – я ни за что не поверю, чтобы такой человек, как Вовка, стал бы работать против своей Родины. – Он помолчал. – Есть ещё условие…

- Какое?

- Ты для них – умерла. Никаких контактов. Ничего. Абсолютно ничего. Или наш договор автоматически теряет силу. Всё ясно?

- Это жестоко…

- А как ты хотела? Да за то, чем ты занималась, за весь вред, который нанесла моей стране, тебя не то, что в живых оставлять, тебя надо в лаборатории разобрать на молекулы! Слушай, лучше тебе меня не злить! Я и так сдерживаюсь, пытаясь быть вежливым…

- Я вижу.

- Вот и хорошо, что видишь. Повторять не буду. Ну?

- Решать надо сейчас?

- Вчера.

- Мою семью точно не тронут? Он только хмыкнул.

- Хорошо. Я согласна. А сейчас я хочу побыть одна. Марин кивнул и поднялся с места.

- Неплохая мысль... Кстати, – он вдруг на минуту стал Владей, моим забытым воздыхателем. – неплохо у вас тогда получилось!

- Что получилось?

- Та сценка. С дракой и спасением невинной девушки… Браво! Я узнал одного из
«хулиганов». Подбейко, да?

Я молчала.

- Хвалю. Ты всегда была хорошая актриса. Надеюсь, теперь этот свой талант ты применишь с пользой и для моей Родины.

- У меня есть другой выход?

-Есть. Точнее, был. Как у Жукенова.

- У Жукенова не было Кати…

- Вот-вот… Почаще вспоминай об этом. – Он нажал на кнопку под столом и кивнул вошедшему офицеру – Проводите!
Недаром у нас говорят: «One link broken, the whole chain is broken» – если литературно по-русски: «Коготок увяз, всей птичке пропасть».
Я стараюсь не спорить. У меня есть своя игра, выигрыш в которой жизнь или смерть. Но чтобы выиграть первое, надо переиграть Марина.
MI6 получит дневники Литовской в том виде, в каком их подадут русские, но у Покахонтас останется полная версия, и она будет ждать своего часа, как бомба с замедленным режимом действия. Стрелки сойдутся и…
Однако, удача любит терпеливых. Всему своё время.



ЧАСТЬ ПЯТАЯ

КТО, ЕСЛИ НЕ ТЫ?
«Если Бог за нас, кто против нас?»
(Римлянам 8:31)

Глава 1
ВАРВАРА

Наступил один из самых ужасных и горьких дней в моей жизни… Второй.
Я его так и называю «второй день». Первый, когда умерла мама.
Второй, когда умер отец.

Слово «горький» объяснять не надо, объясню почему «ужасный» … А потому, что именно в этот день, мой брат стал президентом.

Точнее, и.о. президента одной из самых мощных стран мира, хотя и ослабленной бездумным правлением «пятнистого» и непродышливым пьянством «уральца».
Наследство ещё то! Но я сначала о папе… Новость была новогодней.

«Уралец», дискредитировавший высшую власть и запутавшийся в проблемах как личных, так и государственных, объявил о своём уходе. Понимая, что спрос за всё будет, он поднял над собой и своей вороватой, зажравшейся углеводородами семьёй, щит. И этим щитом стал мой брат…

Думаю, что выбор в его пользу был не случайным: умный, решительный, прошедший как военную, так и административную школу, а самое главное ничем не запятнанный, Владя был для народа «тёмной лошадкой» или как говорят косметологи – «пустым лицом», которое можно раскрасить как душе угодно – от злодея до супермена.

А самое главное, он был лично предан «уральцу» и всем обязан ему и его окружению. Есть и ещё одна догадка. За время работы в силовых структурах мой брат приобрёл огромное влияние среди силовиков, а последние несколько лет работы в качестве директора ФСБ сделали его практически всемогущим.

«Уралец» учёл и это.

Соглашусь, что для граждан России имена «серых кардиналов» тайна за семью печатями, но на Олимпе власти все понимали выбор Бельцина.

Эта новость стала последней новостью, которую услышал папа в уходящем, страшном для мира 20 веке. Но страшном ли? То, что прошло, уже не угрожает. А что будет? Не знает никто.

Папа умер в отдельной палате кремлевской больницы, или как теперь её называют,
«Поликлиника №1», в отделении кардиологического центра. Диагноз: асистолия желудочков, а по-простому – у него просто остановилось сердце…

В момент смерти с ним была только я. Отчётливо помню, что в ту, новогоднюю ночь, я прикорнула на диванчике возле его постели и ненадолго провалилась в сон. Проснувшись, увидела, что он делает мне знак пальцами, как будто хочет написать что-то. Говорить папа в то время уже почти не мог, из горла вырывалось что-то среднее между стоном и хрипом. Разборчиво понималось только «да» или «нет».

Я дала ему требуемое, и он, делая неимоверные усилия, чтобы удержать перо в непослушных пальцах написал: «Варя, не оставляй его. Даже если …»

Предложение осталось незаконченным, а я ещё несколько секунд не понимала, что отца уже нет.

Он ушёл туда, к маме…
 
Потом были похороны… Скромные поминки у нас на Вересаева. А потом, неделю спустя, мне позвонил брат.

- Варюха-горюха, – назвал он меня детским именем – у тебя есть для меня время?

- Зачем спрашиваешь?
 
- Ну так… На всякий случай. Если свободна, минут через двадцать за тобой подъедут.

- А сам к нам, не можешь? Да и племянник по тебе соскучился.

- Я тоже скучаю. Но это – потом. Так что, посылать машину?

- Конечно.

- Спасибо.

Меня привезли к нему. Я с любопытством проследовала за своим строгим провожатым в офицерской форме (званий я так и не научилась различать) по запутанному лабиринту коридоров и остановилась возле обычной, обитой коричневой кожей двери.

- Сюда. – слегка поклонился мне офицер и почтительно приоткрыл дверь. Я вошла.
Комната напоминала обыкновенную гостиную, только уменьшенную: уютная софа, журнальный столик, кресла и пара книжных шкафов. Где-то в глубине открылась ещё одна дверь, и в гостиную вошёл брат.

- Замёрзла? – он взял мои ладони в свои и поцеловал меня в щёку. – Ты всегда была мерзлявой.

Он употребил одно из маминых любимых словечек и учитывая то, что горечь от потери отца была ещё очень свежей -слёзы брызнули из моих глаз

- Ну-ну… ну-ну…– Он обнял меня и усадил на софу, присев рядом. – Варюнь… Ты же у меня стойкая, да? Ты никогда не была плаксой. Держись. Мы же с тобой – Марины! А Марины – не плачут. Забыла? Алина! – позвал он.

В комнате, как привидение, появилась молодая красивая девушка с чуть удлинёнными по-восточному глазами.

- Алина, узнай там насчёт чая! Хорошо?
Девушка кивнула, послала мне милую улыбку и также воздушно испарилась.

- Кто это?

- Это? А…Считай, что моя секретарша.

- Но это не секретарша, верно?

- Допустим. Неважно. Мне надо с тобой поговорить. Очень серьёзно поговорить…

- Я здесь.

- Начну с того, что ты знаешь, как я к тебе отношусь…

- Знаю.
 
- Ты для меня и есть моя настоящая семья… Особенно сейчас, после ухода родителей
и развода с Анютой…

- По поводу Анюты – ты сам виноват.

- Давай не будем теперь, – он нетерпеливо отмахнулся, – прав, виноват… У каждого

– своя правда. – Он минуту молчал, собираясь с мыслями. Я ждала. – Учти, то, что я скажу тебе – государственная тайна!

- Если тайна, да ещё государственная – не говори. Я не напрашивалась.

- Это – государственная тайна! – словно не слыша, повторил брат. – Но любая тайна, которая угрожает безопасности моих ближайших людей, перестаёт ей быть, если это мешает их защите.

- Своих не бросаем?

- Точно! Не бросаем. А ты – не просто своя. Ты часть меня. Ты - Марина! – Он собрался с духом. – А сейчас – не перебивай меня. Просто слушай…
Я кивнула.

- Чай!

Никогда не видела, чтобы мужчина так вздрагивал от обычного женского возгласа.

Влад побледнел до испарины, пот выступил у него даже на переносице. Он встал, вплотную подошёл к девушке по имени Алина и, приняв поднос из её рук, чётко произнёс:

- Если ты ещё раз подойдёшь ко мне со спины, я превращу тебя в межконтинентальную ракету и распылю на полигоне. – Он улыбался, но как шутка это не звучало, судя по тому, как красавица побледнела в ответ. – А сейчас я не должен тебя видеть пару часов. И всем скажи, поняла?

- Поняла. – Девушка кивнула, но губы её дрожали. – Скажу.

- Умница.

Брат, не добавив ни слова, снова присел ко мне на софу.

- Дура. – констатировал он. – Но дура красивая. Я искренне рассмеялась.

- Молодец! – обрадовался он. – Вот теперь ты моя Варя! Узнаю. Продолжим разговор?
– Я опять согласно кивнула. – Ты пей, пей чаёк! – спохватился хозяин. – Пей, пока горячий. С лимоном. Варенье абрикосовое. Ты же любишь абрикосовое?

- Люблю.
 
- Я помню. Вечно в Севастополе за нами шлындала. Когда мы набеги на сады делали. Пять лет, а туда же! Добытчица. – Он хмыкнул, пряча весёлые искорки в глазах. – А потом исправно на меня доносила.

- Я же не виновата… Я хотела, наоборот, похвастать…

- Верю. Тебе Варюнь – я верю. Знаешь, как здорово знать, что есть на земле человек, которому веришь?

- А разве у тебя некому больше довериться?

- Да почему, есть…– помрачнел он. – Но эта вера на выгоде. А выгода – мыльный пузырь. Ветер посильнее, и нет его. Так-то…

- Не весело.

- И опять ты права. Хорошо. Давай о тайне. Идёт война.

- Что??

- Да. Ты не ослышалась. Идёт война. Уже два с половиной месяца. Но официального заявления пока нет. Прежде чем его сделать, надо продумать. Народ может не понять. Люди издёрганы. Везде коррупция и кумовство. А если ко всему этому ещё и митинги? Всё должно быть тщательно взвешено.

- Война с …

- Да. Они перешли границу Даргестана и снова орут о халифате. Вооружены прекрасно. Деньги идут с Ближнего Востока. Большие. А Восток -дело тонкое. Тут просто дубиной-нельзя! Тут дипломатия. И интерес. Горцев можно победить только если уничтожить всех. До единого. Но мы же не фашисты. Да и наших сколько потеряем? Поэтому, надо чтобы они победили себя сами.

- Сами?

- Ага. Знаешь, как выращивают крысобоев? Бросают в железную бочку несколько крыс. И не дают им ни воды, ни корма…

- Ужас!

- С женской точки зрения -возможно. Но с практической, через несколько дней из, допустим, десяти крыс, остаётся пять. Потом ещё пару дней- две. Самые сильные. И тут - нам надо помочь нашему бойцу. Сделать так, чтобы он гарантированно победил ту, другую крысу. После чего, наш крысобой уже в поощрении не нуждается. Он будет душить других крыс уже даже не от голода, от азарта!

- Я не хочу это слушать… Не понимаю, как всё это связано со мной?

- Связано, Варюш. Потому что люди – не крысы. И у них есть чувства и
привязанности. И это ахиллесова пята человечества. Не понимаешь? А если та, крыса, слабая против нашего крысобоя, но гораздо сильнее тебя, до тебя доберётся? И получит, недостающую ей, дополнительную силу, которой ей не хватает в драке один на один? Я, Варь, никому и ничего не уступлю. Но и тобой – никогда не пожертвую. Следовательно, проиграю. А я не люблю проигрывать, сестрёнка. А потому, прошу тебя и твою семью переехать в другое место. Надёжное. Где никакая крыса даже носа не просунет. Я хочу знать, что мои люди защищены. В безопасности. Тогда у меня будут развязаны руки.

- Хорошо. И где это твоё «надёжное место»? Здесь?

- Ну что ты! Зачем давать повод к пересудам и сплетням? Я собираюсь отправить вас в Швейцарию…

- Куда?

- В Швейцарию. Знаешь, а швейцарцы – самые умные и предприимчивые люди в мире! Никаким американцам или израильтянам с ними и рядом не стоять! Малюсенькая, практически беззащитная страна на перепутье глобальных интересов, Щвейцария как домашняя кошка приспосабливалась к любому хозяину, умудряясь при этом оставаться независимой! Лучшего места для вас нет.

- А дети? Учёба? А Русин институт?

- Всё решим! Ваше место проживания будет на одной из вилл под Цюрихом. В Цюрихе – есть наша школа, специально организованная для подобных случаев. Учителя – первоклассные. То же самое и медицина. У вас будет всё самое лучшее. Руслана устроим в один из наших банковских филиалов. Ну там, специалист по защите банковских систем или ещё как… Он же айтишник?

- Да.

- Отлично! Работа есть. Одно только… Вам придётся сменить паспорта.

- Зачем?

- Это дополнительная мера безопасности. Да и щвейцарцам удобнее. Если что

–«ничего не знали, ничего не ведали». Все довольны.

- Владя, я не хочу менять свою фамилию! Нашу фамилию!

- Я понимаю. Но теперь ты не только фамилию, но и имя поменяешь.

- И кто же я буду?
Влад подошёл к шкафу, открыл небольшой сейф, встроенный в стену, и достал стопку паспортов. Выбрав один, прочитал.

- Ингрид Вайнховен. А муж – Петер Вайнховен.

- А сын?


- Сын останется как был – Роман. Так безопаснее, но фамилия у него тоже будет Вайнховен.
 
Я молчала.

- На ваше имя в одном из банков Цюриха будет открыт специальный счёт, куда будут приходить определённые суммы. Тратьте по потребностям. Но без излишеств. Кроме того, возле вас будет находиться специально обученная охрана, не волнуйся, вы их даже не заметите. Это профессионалы. Они появятся только тогда, когда будет необходимо…

- А такое тоже возможно?

- Варя, «возможно» сейчас всё! Ты не понимаешь, кто я?

- Понимаю. К сожалению, понимаю… Я могу сейчас уехать домой?

- Да. Если хочешь. Прости, что испортил тебе настроение. Я поднялась и медленно направилась к двери.

- Варя! – позвал брат. Я оглянулась. – Варя, поговори с Анютой. Расскажи ей то, что слышала. Я хочу, чтобы ты убедила её уехать. С тобой. В Швейцарию. Документы на неё и детей готовы. Это будет огромная услуга мне лично.

- А с чего ты взял, что я уже согласилась? Уехать?

- С того, что ты всегда была умной. – Он улыбнулся. – Вечной отличницей. Любимицей учителей. И ещё, ты ведь не будешь рисковать своей семьёй, верно? А риск, уверяю тебя, смертельный. Война есть война. И я тоже не хочу рисковать твоей семьёй. И своей.
Поэтому надеюсь, что моей бывшей супруге ты донесёшь мою тревогу правильно… Помнишь, как бабушка говорила? «Бережённого бог бережёт». Очень мудро сказано.

- Ага. Мудро. До свидания…

- Тебя проводят…

Я чувствовала себя как человек, с трудом осознающий действительность после наркозного сна. Тот же самый офицер, что привёл меня сюда, отвёл обратно и посадил в ту же машину…
Ту же… то же… так же… Но я понимала… Всё! Ничего прежнего уже не будет! Даже фамилии.

Я – человек без фамилии. Я – человек невидимка. Я – никто…



Глава 2
АНЮТКА СОМОВА

Сегодня Вероника пошла в пятый класс.

Галина Васильевна, моя родная-неродная мамочка, ревниво отодвинув меня от всех школьных хлопот, сама собирала внучку, скрупулёзно проверяя список учебников и школьных принадлежностей. Папа, поседевший как лунь, (пардон за избитый штамп) насмешливо подтрунивал над её усилиями, пытаясь внести свои коррективы, которые с негодованием отвергались. Они оба были безумно рады нашему возвращению. А уж как была рада я – и представить не можете!

Это -моя семья. Я вернулась в свою настоящую семью. Нет ничего дороже и крепче. Нет ничего священнее. В общем, я счастливый человек, хоть и бываю иногда ипохондричной плаксухой.

Моя старшая, Владислава, теперь студентка третьего курса Санкт-Петербургского государственного университета, факультета экономики и менеджмента. В отличии от нас, (меня и Вероники) она отказалась ехать в Швейцарию, согласившись на усиленную охрану. Её совершеннолетний статус давал ей право сделать выбор самой, у меня, опасавшейся за жизнь и безопасность младшей дочери, такого выбора не было.

Если сравнивать мою жизнь в Германии и Швейцарии, Германия мне нравилась больше. Берлин – это сама история, причём связанная с Россией неразрывными узами как ненависти, так и дружбы. История взаимная, если вспомнить сколько правителей с немецкой кровью были вершителями судьбы России, оставаясь при этом её горячими патриотами.

А Швейцария…

Да простят меня её жители, «ни рыба ни мясо». Единственное, что мне напоминало Берлин, это немецкий язык, являющийся государственным в кантоне Цюриха и Кунстхаус с его великолепными выставками Альберто Джакометти или Эдварда Мунка.

В остальном жизнь в Швейцарии размеренна и скучна, как жизнь Бурёнки, пасущейся на сочных Альпийских лугах. Всё сыто, безопасно и до ужасного однообразно.

Мы вернулись в Россию три месяца назад. Несмотря на настойчивые уговоры лиц, приближённых к моему теперь уже хоть и бывшему, но всесильному супругу, я выбрала для проживания ни Москву, ни Санкт-Петербург, ни даже Сочи, а маленький городок Анапу, где живут самые родные для меня люди – мама и папа.

Представляю, как негодовал Влад, но смирился, тем более в Анапе, как приморском городе, есть довольно обширная сеть ФСБ и даже институт береговой охраны, способные обеспечивать мне, а особенно Веронике всю возможную защиту.

Может да, а может нет, но лично я живу жизнью простого человека, работаю в совсем не престижной городской поликлинике и никому не афиширую ни себя, ни свою прошлую жизнь, тем более что те, кому надо знать, и так всё знают.

Варенька ещё с месяц после нашего отъезда оставалась в Цюрихе, а потом переехала в Прагу, где Руслану предложили должность «главного айтишника» Посольства (хотя я подозреваю, что её придумали специально под него), Ромка закончил десятилетку и собирался поступать в Карлов Университет на философский факультет.

(Я прямо обомлела, он с детства был живым и любознательным, но мало увлекался чтением и совсем не походил на «ботана».)

«Errare humanum est» (Человеку свойственно ошибаться) и давайте в очередной раз удивимся непредсказуемости жизни!

Звали в этот прекрасный город и меня, но я думала, думала и выбрала Анапу. Простите за пафосность, я самая настоящая русская до мозга костей и пусть бытово они там на западе в шоколаде, мне достаточно и карамельки, лишь бы над головой было неповторимое, пронзительное, бездонное российское небо.

Я полюбила смотреть на закаты, посиживая с мамусей на Высоком берегу и ходить по морю с моим новым знакомым Ярославом, капитаном небольшого прогулочного судна, надсаживающего в сезон от наплыва одуревших от жары и фруктов туристов.

Ладно. Честно, так честно. Мне кажется, я нравлюсь Ярославу. Он вдовец, лет на пять старше меня (примерно Владиного возраста), спокойный, сильный своей надежностью и что особенно драгоценно – не болтун. С ним так хорошо молчать, наблюдая, как нос его
«Авроры» разрезает набегающую волну, и думать о том, где спит ветер и куда спешит вон та тучка, время от времени меняющая цвет от почти белого, до черновато-синего.

Что касается моего отношения к моему капитану… Слово «моему» уже всё вам сказало. Да, я свободна. Однако мой выбор может быть опасен для того, кого я выбрала, ведь он не входил в «замок» моего бывшего мужа и не был тем, о ком он говорил – «свои».
Следовательно, торопить события не стоит. Пусть к нему присмотрятся, привыкнут, изучат, если хотите… Не страшно.

Главное – оставят в покое. Его и меня. Надеюсь. А потом произошло невероятное:
приехал Влад.
Приехал скромно, без помпы. Нет, не в Анапу. Он остановился в одной из своих резиденций в Геленджике и впервые за всё время нашей разлуки, позвонил.

- Привет. Как победоносная? – детское имя Вероники с греческого переводилось как
«приносящая победу».

- Хорошо.

- Что-нибудь нужно?

- Нет. Справляемся.
 
- А ты как?

- Нормально. Живу. Работаю.

- Я в курсе.

- А зачем тогда спрашиваешь?

- Мне необходимо с тобой поговорить. – Пауза. – Ты можешь ко мне приехать?

- Зачем? Я думала, что мы всё уже друг другу сказали.

- Я тоже так думал. Но, как оказалось не всё. У тебя же завтра выходной?

- Да.

- Если ты согласна, за тобой заедет Максим. Мой водитель. – Вторая пауза была длиннее. – И возьми с собой Веронику.

Он отключился, не утруждая себя ожиданием ответа, соглашусь я или нет. В этом весь мой бывший муж: сказал, выполняй.

Поначалу я даже психанула и коварно решила уехать с дочкой на время в Москву, на нашу старую квартиру, но женское любопытство в конце концов взяло верх, потому что я очень хорошо его знала: если почти после трёхлетнего молчания он позвонил первым и попросил о встрече – что-то случилось. И это «что-то» не пустяк.

Я поехала.

Машина, которую Влад прислал за нами, была с зеркальными стёклами, не просто тонированными, а именно зеркальными. Снаружи сидящих увидеть невозможно, но и изнутри, те кто находился в машине, не видели ничего кроме своих отражений. Я где-то читала, что раньше подобные средства передвижения использовали работники НКВД для перевозки особо опасных заговорщиков из числа членов Политбюро или правительства. На коже появились мурашки. И только Веронике это нравилось: она весело корчила рожи своему отражению и смеялась.

По приезду молчаливый молодой человек (Максим) провёл нас через великолепную, пестрящую всеми цветами мира оранжерею в небольшую укромную беседку с накрытым к чаепитию столом.

- Подождите здесь, пожалуйста. – сказал наш провожатый и испарился как дух отца Гамлета.

В этом тоже был весь Владя: он никогда не любил ждать, предпочитая, чтобы ждали его, показывая этим своё превосходство, даже если дело касалось бывшей жены и
дочери.

Внезапно меня охватило чувство страха и раскаяния: «Зачем я здесь? О чём говорить? Разве это он? Это кто-то, имеющий его голос и внешность. Но ведь это не он! Не он!»

- Спасибо, что приехала. – Влад поднялся по ступенькам в беседку, кивнул мне, а дочь обнял и поцеловал. – Привет, принцесса! Скучала?

- Да!

- А цветы любишь? Ага, вижу. – Рядом с нами появилась молодая улыбчивая женщина в униформе. – Тётя Оксана тебе тут всё-всё покажет! Здесь, между прочим, не только цветы, но и птицы живут. Разные.

- И попугаи?

- Конечно. И ара, и лори, и жако, и даже какаду! Я их всех и не вспомню. Ну, развлекайся!
Когда Вероника и «улыбчивая» ушли, лицо Марина стало напряжённо угрюмым и недоступным.

- Я понимаю, что в нашей встрече мало удовольствия как мне, так и тебе, но мы оба любим наших детей. Поэтому настало время для серьёзного разговора.

- Вот как?

- Да, так. Ты живёшь не понимая кто я, чем занимаюсь, какие вопросы решаю и как это влияет не только на внутреннюю жизнь у нас в стране, но и за её пределами. Не надо улыбаться. Глупо. А мне не хочется думать, что я столько лет прожил с дурой.

- Спасибо за комплимент.

- На здоровье. Я, несмотря ни на что, очень хорошо к тебе отношусь. Более того, я тебе доверяю, зная твою честность и преданность нашим детям. Но ты слишком инфантильна, легковерна и нашпигована всякой романтической чепухой, чтобы быть хорошей защитой даже себе самой, не говоря уже о девочках. По поводу старшей – я спокоен. Она унаследовала мой ум и мою осторожность…

- Ты всегда был скромен.

- Мой ум и мою осторожность, – повторил Марин, проигнорировав реплику. – Выполняет все указания по безопасности, и сама ведёт себя как нужно. А вот ты…

- Что я?

- Ты живёшь, словно ты - обычный человек…

- Я и есть обычный человек…

- НЕТ! – Его лицо вдруг пошло красными пятнами, а голос поднялся почти до крика.

– НЕТ! Пока мой ребёнок с тобой, ты не обычный человек! Ты – мать моего ребёнка!
Мать ребёнка одного из людей, который решает судьбы мира и у которого тысячи, если не десятки тысяч врагов и недоброжелателей! Ты – подставляешь меня, тебе это понятно?

- А можно без приблатнённого жаргона?
 
- Можно. – Взгляд его потух. – Можно. Ты не хочешь меня слышать, верно? Тогда говорить нам не о чем. Я всё решу сам.

- Что значит «сам»?

- Ничего. Извини, я занят. – Он нажал кнопку вызова и появился водитель. – До свидания. Максим тебя отвезёт.

- Меня? А Вероника?

- Она будет ждать возле машины.

Марин демонстративно отвернулся и углубился взглядом в какую-то корреспонденцию, ранее принесённую улыбчивой Оксаной. Чувство тревоги охватывало меня всё сильнее.

- Я дождусь Веронику здесь!

- Я же сказал, она будет ждать возле машины. – Мой бывший кивнул, и Максим с виду осторожно, но цепко взял меня за локоть.

- Идёмте. – произнёс он, а я случайно глянула ему прямо в глаза и моё сердце оледенело. - На меня смотрела голодная, идущая в атаку, акула – безжалостная и непробиваемая как таран.

Я с ужасом поняла, что дочь я больше не увижу. Презрев свой страх и почти гипнотическую зависимость от парализующего взгляда Максима, я дёрнулась и заорала:

- Пустите! Вероника! Где Вероника! Я никуда не поеду!!

- Мама! – я обернулась и увидела Оксану, держащую мою дочь за руку. Только теперь она не улыбалась.

- Мама! – подскочила ко мне раскрасневшаяся от впечатлений малышка. – А я какаду видела! У него такой хвост, прямо как белый букет, а ещё…
Но я её уже не слушала. Крепко прижав к груди моё сокровище, я освобождённо плакала. Плакала и не могла остановиться…
А ещё десять минут спустя, в машине зазвонил телефон.

- Я склоняюсь в пользу мягкого варианта. – сухо произнёс Марин. – В память обо всём, что у нас было. Я действительно неплохо к тебе отношусь. И я не хочу делать тебе больно. Но ты должна понять и меня. Как приедете, Максим передаст тебе жёлтый конверт, запечатанный сургучом. С моими предложениями. Спокойно прочти и подумай… И ещё… Твоего Ярослава придётся забыть. Ты же не хочешь ему неприятностей? Я так и думал. Да, и прости меня за инфантилку и дуру. Ты легковерна и романтична – это я назад брать не буду. Но ты не дура. А раз так, я принял решение дать тебе новый шанс. Но учти, шанс – последний. Пора тебе взрослеть, Анюта. Позвони мне, как будешь готова.

Не сказав даже «до свидания», он отключился. А впереди зажигала вечерние огни Анапа.

В сущности, если коротко, он предлагал мне не один, а три варианта:
первый: я возвращаюсь в Цюрих, под уже наработанную систему защиты, и живу там, пока не позволят вернуться.

Второй: я уезжаю с семьёй к Варе, где мне будет обеспечена работа в Посольстве
либо в Торгпредстве, а Вероника сможет ходить в русскую школу.

И третий: я остаюсь на Родине, но переезжаю на постоянное место жительства в Подмосковье, специально охраняемый правительственный район, что-то типа заповедника для богатых. И этот вариант мне не нравился больше всего. Настоящая клетка, хоть и золотая.

Я уже говорила, что для меня Родина совсем не пустой звук. Я русская. Настоящая русская, ведущая свою генеалогию от первых тульских крестьян-поселенцев и выросшая на привольных русских просторах. Несмотря на кукольную красоту европейских городов, моей русской душе там тесно. Негде развернуться и расправится, как расправляет меха тульская гармонь под заразительную «Барыню». Всё так. Но альтернатива – ещё ужаснее. Я понимала, что отказ от всех вариантов – это разлука с дочерью.

Нет! Только не это!

И хотя моя душа выбирала вариант три, я выбрала Прагу хотя бы потому, что там была Варя…
 
 
 
Глава 3
ШАПОВАЛЕНКО

Я всегда думал, что такое бывает только в книжках: аббат Фариа, передающий тайну клада капитану Дантесу, сокровища Моргана, где-то на далёких Карибских островах, безумные выигрыши в лотерее… но, чтобы Вовке, обычному Вовке Шаповаленко наследство от прапрадедушки из Америки?? Тут какая-то ошибка, если не чертовщина!

Однако в солидной московской конторе сухой, похожий на высушенную мумию адвокат зачитал мне письмо от некоего Эдриана Бонсалеса, поверенного семьи Шеппард, в котором тот уведомляет, что согласно воле основателя торгового дома Шеппардов, Томаса Шеппарда, всё состояние завещается последнему представителю мужского пола в нашем роду, при отсутствии таковых в США.

И этот последний – я!

А «всё» – почти 3 миллиона долларов! (без госпошлины, конечно).

Я слыхом не слыхал ни о каком Томасе Шеппарде до сего дня. Ни отец, ни мама, ни бабушка никогда даже не упоминали, что у нас могут быть родственники за границей. И я честно попытался объяснить это «мумии» с непроницаемыми очками-хамелеонами, но она предъявила мне несколько документов, в которых ясно и чётко прослеживалась наше генеалогическое древо начиная с 19 века, когда в 1890 году, среди эмигрантов из Старого света в Новый Свет был зафиксирован Тимофей Шаповаленко (позже переименованный на американский лад в Томаса Шеппарда).

Судя по документам, мой предок был человеком предприимчивым и отважным, ведь первый капитал он сделал на Юконе, во времена «золотой лихорадки». И хотя молодой
«искатель удачи» не являлся первооткрывателем северных богатств, как Кармак или Скукум, ему повезло работать под началом не менее известного на Аляске Чарли Доусона и, осуществляя для хитрого индейца контакты с перевозчиками, он в какой-то мере был его доверенным лицом и бухгалтером.

После смерти Доусона в 1908, Тимофей или Томас, получив свою долю золота, купил одно из самых известных пароходств в Калифорнии «Полярная ночь», а позже его сыновья Глен и Эдвард вложили капиталы в военную и электронную промышленность. Дочь Гелена тоже не подкачала: она приобрела две местные газеты в Лос-Анджелесе и частную кинокомпанию «Две стрелы», что при перепродаже принесло оборотистому семейству колоссальные барыши, не меньше, чем оружие или пароходство.

Всё бы хорошо. Но после пятидесятых мужская половина Шеппардов стала таять как весенний снег на солнце. Причины были разные: кто не вернулся с войны, кто уходил в лучший мир от болезней, а кто просто злоупотреблял ныне модными антидепрессантами или наркотиками.

Тогда девяносточетырёхлетний Томас Стэн Шеппард и написал своё знаменитое завещание, согласно которому доля капитала, лично принадлежащая ему, могла передаваться только представителям рода по мужской линии, вне зависимости от их проживания и статуса.

И вот, смерть его последнего внука Оскара, скончавшегося от рака лёгких в 96-м, сделала единственным претендентом на кучу деньжищ вашего покорного слугу – Вовку Шаповаленко.

Фантастика!

Нет. Реальность. И что делать с этой реальностью, я пока не знал.

Адвокат посоветовал мне заказать получение в одной из европейских стран, где Citybank имеет филиалы. Именно в этом банке меня и ждало свалившееся как снег на голову наследство.

Почему лучше там? Потому что на Родине при оформлении подобного богатства запросят такие проценты и пошлину, что проще и дешевле купить билет в Европу или даже в Америку.

Мне предложили на выбор пять городов ЕС, и я выбрал Прагу. Во-первых, удивительной красоты город, в который я влюбился по кинофильму «Отель Голубая звезда», во-вторых, чешский язык, это язык славян. И пусть он отличается от русского достаточно сильно,
всё-таки это совсем не то, что немецкий или скажем, французский. И в-третьих… В Праге была Варя. Мне сказала об этом Анюта, когда мы случайно встретились в Анапе, где мы с Катюхой проводили очередной отпуск. Но об этом расскажу подробнее чуть позже.

При имени Варя сразу же вспоминается мой незабвенный друг Марин: «хозяин всея Белыя и Великия» и так далее…

Теперь мой детский дружок на такой высоте, что я для него внизу, наверное, кажусь не более муравьишки. Вполне возможно он давным-давно забыл о моём существовании, ну что ж… дела государственные. А мы кто? Так, суетимся ради хлеба насущного ...

Откровенно, я даже рад. Очень опасно, когда люди, наделённые такой полнотой власти, считают тебя врагом, но ещё опаснее, когда они считают тебя другом.

Мы не общались с ним лично лет пятнадцать, с той памятной встречи на баррикадах у Белого дома, когда он попросил меня найти его. Я так шустро заметал следы, что даже изменил фамилию во время получения нового паспорта. Теперь я не Шаповаленко, а Шаповалов. Так надёжнее.

Моя дочь Катюша, тоже теперь Шаповалова. Учится в Литературном, на третьем курсе.

Она неплохо пишет и стихи, и прозу и частенько мне вечерами читает свои опусы, радуясь, если я отпускаю комплименты или просто одобрительно хмыкаю. В такие минуты она мне напоминает Сомову, чердак «Савеловского дома» и Игоря Северянина…

Да, Сомова! Я обещал подробнее рассказать о нашей последней встрече в Анапе.

Если мне не изменяет память, это было в июле позапрошлого года, когда мы с Катей прибыли на морские берега, отмечая её поступление. Первые несколько дней пролетели незаметно, а потом… Катя наступила на кусок сломанной рапаны и сильно поранила ногу. В больнице нам сделали укол и посоветовали обратиться к дежурному врачу за консультацией. Я хотел было отказаться, пока не услышал фамилию местного эскулапа – Сомова.

Чёрт те знает… Любопытство что ли? Или ностальгия... Но я передумал, и на утро мы навестили светлый чистенький кабинет, хозяйкой которого и оказалась Анюта.

Сказать, что я был изумлён – не сказать ничего. Но беседа, хоть и без излишней откровенности состоялась, так я узнал о её разводе с Владом и о том, где сейчас
живёт Варя.

Я не идиотничал. Не расспрашивал. Не лез с воспоминаниями, а просто слушал. И Сомова это оценила.

- Хороший ты человек, Вовка. – сказала она. – Жалко, что не девочка.

- Почему?
 
- Потому что тогда мы были бы с тобой лучшими подругами. Ты мне напоминаешь другого человека. Очень сильно.

- Кого?

- Скажу только, что её тоже звали Аня. Как и меня.

- И где она?

- Она? Она далеко.

Слово «далеко» было сказано таким тоном, что мои губы замёрзли. И я испугался. Я не хочу знать никаких личных тайн семейства Мариных. Это всё равно как спать с заряженным пистолетом у виска.

К дьяволу!

Анютка осмотрела Катю, а когда дочь вышла, заметила:

- Как на маму похожа! Особенно губы и разрез глаз. Даже морщинки его не испортят…

- Похожа. А ты разве помнишь Аяну? Ведь когда ты её видела, она была не старше Катюши…

- Не старше… угу. Ладно, Вова. Работа… Вы когда уезжаете?

- В субботу.

- Позвони?

- Обязательно.
Но звонить я не стал. А в ту же ночь долго не мог уснуть, пытаясь понять, что же всё-таки так мучает меня после разговора с подружкой детства. И наконец понял! Анюта сказала

–«Даже морщинки его не испортят…» Морщинки! Да! Именно это слово! Морщинки!
Какие морщинки, если она видела Аяну в возрасте моей дочери?? Или чуть старше! Какие морщинки?? Значит, они встречались! Они точно встречались! Она видела Аяну и видела не так давно!

Мне хотелось вскочить с кровати, выпрыгнуть в окно отеля и бежать в поликлинику к бежевой дверце с табличкой «Врач – Сомова Анна Алексеевна».

Но потом я передумал. Ничего она мне не скажет. Хотела бы, сказала. А спрашивать её о таком у меня тоже нет права, учитывая кто она и кто её муж. И кроме того, если бы я тогда не струсил и пришёл на встречу с Мариным, я точно бы узнал что-то о моей любимой жене.

Всего-навсего надо было продать душу дьяволу. Но сколько она стоит, человеческая душа?



Глава 4
КОМАРОВ

Нет, стар я для такой работы.

Всё-таки в этом году ни много ни мало – шестьдесят два. Многовато для шефа личной охраны президента. По советским временам – уже два года как пенсионер. Причём при моей выслуге – персональный. Но Марин категорически против моего «по собственному желанию».

- Вы не понимаете, – сказал он мне где-то полтора месяца назад, когда я в очередной раз подал рапорт, – вы совсем ничего не понимаете, Вадим Николаевич! Вы что думаете, у меня много таких, как вы?

- Незаменимых людей не бывает... – попробовал возразить я, чем разозлил его ещё больше.

- Да перестаньте цитировать Сталина! Сталину было легче. У него была партия. А у меня?

- У вас? А разве «Единая Родина» не имеет большинство голосов в Думе?

- «Единая Родина» ... – Марин даже поморщился. – А вы знаете как её в народе называют?
«Партия жуликов и воров»!

- Раз так называют, значит не зря...

- Они и есть ворьё. По пальцам могу пересчитать порядочных.

- Ну тогда не всё потеряно, – ухмыльнулся я в свою очередь. – Бог не зря говорил о Содоме и Гоморре: «пощажу город, если там будет хотя бы десять праведников».

- И что вас сегодня так тянет на цитаты, Вадим Николаевич? То Сталин, то Ветхий Завет. А я вам говорю, никого ухода! Вы останетесь. Хотите, изменим условия? Предлагайте!

- Подкуп?

- Нет. Не хочу вас терять. У меня не так много людей, которым я доверяю. А вы – один из них.

- Но я уже не молод, Владислав Владимирович... А старый пёс и нюхом плох, и ухом слаб. Помните мультик такой был? Малороссийский?

- Помню... – Марин скривился...– Малороссия эта ещё... Совсем оборзели. Начали памятники наши сносить. Мешают им воины – победители! На последних выборах привели к власти фашистов... Грозят!

- Кишка у них тонка.
 
- Думаете? А вот я не уверен, Вадим Николаевич... Когда это было, чтобы так нагло стали прессовать русских? Мы их не трогаем. Живите. Все долги по СССР на себя взяли. Всю промышленность им оставили. Ни копейки не попросили. А ведь нам ой как трудно было! Бельцин Россию пропил. Ещё и Кавказ, раздираемый кланами в наследство, криминал, нищета, полная безнадёга... А сейчас? Работа есть, социальная помощь тоже. Да, не идеально. Да, воруют скоты чинушные. Сильно воруют. Но пока других нет. Уберу я какого-нибудь, закрою, тогда они все как тараканы по миру разбегутся. С нашими, народными деньгами! И в плане замещения, ну поставлю я какого-нибудь честнейшего Ивана вместо Абрама на любую отрасль хозяйства. И? Завалит он мне её, как пить дать!

Потому что мир капитализма – это акулья бухта, где побеждает не честность, а изворотливость, хватка и, если хотите, отсутствие совести. Да, украдёт мерзавец
Абрам миллион, но и два заработает! Альтернативы нет, понимаете? Время честных пока не пришло.

- И когда оно придёт?

- Что?

- Время честных.

Марин долго молчал. Внезапно я заметил, что он тоже постарел: волосы на макушке стали совсем редкими и седыми, а под глазами чернели тени бессонных ночей. В какую-то секунду я испытал даже жалость к этому сильному, но ужасно страшному человеку. Это была жалость при виде попавшего в капкан хищника: рад, что в безопасности, и в тоже время жаль, что такой могучий зверь погибает.

- Придёт. – Наконец ответил он. – А иначе всё зря, Вадим Николаевич... Россия – это страна кумиров. Она страна-ребёнок, ей нужен кто-то, кто бы заботился, кормил, ухаживал, рассказывал красивые сказки. Она так привыкла. Ей страшно смотреть ночью в тёмное окно, а тем более выйти одной из дома. И тот, у кого нет этого страха, станет её героем.

- А я не согласен.

- Да?

- Не согласен! Любой ребёнок рано или поздно вырастает. Но для этого его надо отвести в детский сад. Чтобы он общался с себе подобными, а ещё, чтобы в детском саду были умные взрослые. Воспитатели. И тогда ребёнок, узнавая всё время новое, растёт.

Понимаете? А если его изолировать и не давать общаться с другими, мы вырастим, в лучшем случае, угрюмого отшельника, в худшем – слабоумную личность, а в самом худшем – маньяка, завистливого и жестокого...

- И кого вы называете «умными взрослыми»? Наших западных партнёров? Но пока они только научили ребёнка пить и молиться на их иконы. А ещё, подтирать за ними, простите, блевотину! Вы за это голосуете, Вадим Николаевич?

- Вы утрируете. Да, многое что идёт оттуда, культурно нам чуждо! Но мы можем у них поучиться любопытству, прагматизму, невероятной радости жизни и желанию познавать!
 
Это – факт! Вспомните, когда мы были в части 26272, мы же знали, что многое, что мы испытывали или использовали, мягко говоря, заимствовано именно у западных коллег! Почему мы боимся в этом признаться? Разве хуже учиться, чем красть?

- А мы не крадём. Мы приспосабливаем полезную информацию к современным реалиям. Россия богата талантами, но эти таланты сидят себе за печкой и ни гу-гу... Как их разыскать? А Запад действует сразу: ура! Нашёл! Эврика! Скорость! Согласен, что по скорости принятия решений и расчётливому внедрению мы позади. Но на то и существует разведка, в том числе и промышленная. Иначе зачем она?

- Разведка всего лишь красивое слово. Сути это не меняет. Мне думается, надо вкладывать в своих, тех, кто «за печкой». Найти их и вкладывать. Не жалея. Миллион – значит миллион, миллиард, то миллиард. Своё всегда надёжнее...

- Вы правы. Но это возможно, когда над тобой небушко безоблачное и жаворонки поют... И времени вагон и тележка...

- А у нас?

- А у нас, мой дорогой друг и наставник, тучи. Темные и грозовые. Мы – страна туч. А редкие солнечные просветы нас скорее пугают, чем радуют.

- А почему?

- Почему? Богатые мы очень... Земли много, ресурсов, природа нам насыпала с пьяной руки не жалея. А другим по копейке отслюнявила. Вот этих других и трясёт от злобы, от несправедливости по их мнению. Тем более и ментальность им наша не нравится.

- Вы опять утрируете.

- Разве? А как тогда объяснить, что за последние сто лет наша Родина пережила две мировые войны, одну гражданскую, не считая всяких там финнов-японцев? От большой любви к нам?

- Любить нас никто не обязан. А вот в то, что нас не любят только потому, что завидуют, я не согласен.

- У вас любимое слово – «не согласен». Ну, обоснуйте, если не согласны....

- Обосную. Американцы тоже богаты. Но богаты правильно.

- Да?

- Они не надеются только на то, что дала природа! И на военную машину все фишки не ставят! Мягкая сила – вот их главное оружие!

- Интересно. Продолжайте. А я полагал, что всё-таки это называется по другому – пропаганда.

- Пропаганда без мягкой силы – это колокольчик на шее коровы. Никто его не слышит, кроме пастуха! А настоящая мягкая сила – колокол на кафедральном соборе, который разносится на десятки вёрст окрест. И все его слышат и бегут на его звон.
Посмотрите, сколько они вкладывают в культуру! Кино! Нано-технологии! Игры! Миллиарды! Они всему миру засрали мозги своими бэтменами и суперменами! А мы?

- А у нас – балет...

- Молодёжь! Битва идёт за молодёжь! Она-будущее! А молодёжи не нужен балет. Нравится нам это, Владислав Владимирович или нет. Ей нужен «Майкрафт» и
«Суперзомби»... И американцы её этим кормят. А мы стоим в стороне и смотрим.
Закрывшись балетной пачкой и не предлагая ничего нового! Так нельзя! Так неправильно! Нужно их бить их же оружием! Создавать и развивать свои игры, делать такое кино, как мы умели и даже получали «Оскары»! Как в СССР!

- Вы правы. – В глазах Марина зажглись непонятные и тревожные огоньки. – Я сам об этом думаю. Почему в СССР мы могли, а теперь не можем? И ответ один. Потеряли Империю, Вадим Николаевич! Мало того, нас считают побеждёнными. Нас списали. А выход, выход один – списать их... – Он хитро подмигнул. – Но мне для борьбы нужны вы! Такие, как вы! Я же не Атлант держать небо один. Подставьте плечо, а? Так что, Вадим Николаевич, остаётесь?

Я опустил голову. Меня вдруг пронзила ужасная мысль, что я, сам того не желая, проник в душу своего визави и даже перелистнул в ней несколько страниц... Какая-то библейская тоска охватила все клеточки моего тела, предвещая, как Моисею, опять тяжёлую дорогу и смерть на пороге земли обетованной.

- Я понимаю вас. – мягко произнёс Марин. – Очень понимаю. Но вы – один из тех немногих честных людей, которые часто уберегают меня от ошибок и порой скороспелых выводов. Вы нужны даже не мне, Вадим Николаевич. Вы нужны России! Вы же прежде всего офицер!

- Служу России! – сказал я, изо всех сил удерживая слёзы. Неожиданные и горькие. Оказывается, даже такие, как я, умеют плакать.

А потом была Кельнская речь и лихорадочное перевооружение армии. Мир вокруг нас никогда не был спокойным, но сейчас даже самый глупый понимал, что-то начинается. Марин в те времена допустил одну-единственную ошибку, но непоправимую: увлёкшись шахматной игрой на внешнем поле, он проиграл домашнюю партию. Поставив выше внутренних внешние дела и амбиции страны как геополитического лидера в целом, Марин запустил то, что и делает государство великим – собственную экономику.

Торопясь оградить «своих» забором из ракет и импортируя всё, включая туалетную бумагу, он давал народу рыбу и отнимал удочку.

Но история учит, чужая рыба бывает и отравленной, а удочка всегда поможет поймать новую. Но народ не ловил, а делил улов. Делил и радовался. И привыкал. Привыкал настолько, что уже не замечал разницы между чужим и своим. Зачем стараться, если у соседа всё есть? А у тебя есть, чем за это заплатить. Мы, чёрт возьми, богаты! Мы чёрт возьми, очень богаты!

И мы забыли мудрость наших отцов: «От тюрьмы и от сумы – не зарекайся!» А мы – зареклись.
 

 
Глава 5
ВАРВАРА

Господи, какой же Прага красивый город!

Да, Швейцария может поспорить с Чехией красотой природных ландшафтов и сказочной высью гор, но Прага «бьёт» своей архитектурой и мистикой, укрывшейся за каждым окном Старого города.

Я живу недалеко от Стромовского парка. Мне и мужу выделили просторную трёхкомнатную квартиру в одном из домиков посольства. Территория охраняется не хуже, чем американский Форт-Нокс, но тем не менее, никакой тревоги нет, и часто мы всем семейством выезжаем в город на «шопинг» или просто посидеть в каком-нибудь уютном ресторанчике, которыми так богата чешская столица. Глупую фамилию «Вайнховен» мы, к счастью, больше не используем.

Я и Руся теперь опять Кораблёвы. Как и Роман.

Наш сын, тоже похоже нашёл себя здесь: он работает в Торгпредстве, заместителем кого-то по продаже чего-то... Если честно, я не знаю. Я вообще не люблю мир «купли-продажи» и больше интересуюсь музеями и выставками. Во мне живёт мама, художница и мечтательница, и она часто моими глазами смотрит на гениального Климта или не менее гениального Муху, доставляя нам обеим истинное наслаждение от увиденного.

А потом случилась новая радость! Приехала Аня с Вероникой!

Племяшку тут же записали в нашу школу, и туда же на работу взяли Анечку детским врачом «ухо-горло-нос» ну или ещё что-то. Пока мы с ней серьёзно не разговаривали, хотя ясно, с чей подачи она тут появилась. Я никогда не выпытываю. Человек сам созреет для разговора, если в этом есть потребность. А излишняя настойчивость – только вредит.

Я сразу заметила, как сильно изменилась Аня. Мы одногодки, она даже младше меня на три месяца, но иногда я чувствую себя с ней несмышлёным малышом, лепечущим детские глупости. Её взгляд, улыбка, в которой чувствуется усталая снисходительность, лучше всяких слов проводят между нами возрастную границу. Это граница опыта – разного опыта. И я даже не хочу знать, какой именно он был у моей лучшей подруги. Так что, несмотря на всю мою радость, от её приезда, видимся мы редко. Ей неинтересны мои «климты» и «пикассо», а я мало что смыслю в медицине.

- Давай пригласим твоих завтра на ужин, – сказал как-то Руся. – Тем более и повод есть, двадцатипятилетие со дня свадьбы....

(Господи! Он так спокойно говорит об этом! Двадцать пять лет! Это же четверть жизни, если не треть!)

- Как же она называется... – Он задумался. – Серебряная, да?

- Серебряная. – кивнула я. – А ты откуда знаешь?

- А мне Лида Абросимова сказала. Из секретариата...

- А что тебе ещё эта Лида сказала? На свидание не пригласила?

- Варь, амплуа злючки – не твоё. – засмеялся муж. – А тем более – стервы. Ты у меня – добрая, белая и пушистая. И лучистая как солнышко! Так что, приглашаем?

- Знаешь, Русь, пригласить несложно, но стоит ли?

- Ты думаешь, они не придут?

- Не знаю. Я думаю, что Аню надо оставить в покое. Что-то произошло. Я чувствую. И чувствую, что нам пока лучше не знать об этом...

- Перестань! Не нагнетай! – хмыкнул мой благоверный. – Обычные капризы. А повод у нас железный. Хочешь, мы кроме них никого больше звать не будем? Потом закажем два торта для посольства и всё?

- Ну, если больше никого... – заколебалась я. – Ладно! Я попробую.

И я попробовала. К моему большому удивлению, Анюта ответила согласием. А может быть повлияло то, что мы будем только свои, по-семейному.

Руська старался как мог: наше скромное жилище на втором этаже превратилось в королевские апартаменты, всюду торчали охапки цветов, какие в вазах, а какие и просто в обрезанных пластиковых бутылках. На стенах подмигивали новогодние гирлянды (зачем он их откопал – загадка!), а стол просто ломился от всевозможных яств как наших, так и импортных.

Первый тост прошёл без сучка и задоринки.

- За серебро! – провозгласил Кораблёв. – За благородный металл, не поддающийся ржавчине и являющийся лучшим проводником электричества! А электричество – это живая любовь, которая посылает свои импульсы, не дающие нам стареть! За всех, кто любит!

Я включила своего любимого Морриконе, а Руська пригласил Аню на танец. Вторую пару составили Роман и смущённо улыбающаяся Вероника.

- Нет. – вдруг отказалась Сомова. – Ты должен пригласить Варю. Она первая.

- Но ты же гостья... – попытался отшутиться Кораблёв. – А гостям всегда у нас «зелёный свет» ...

- Пригласи Варю. – как точку поставила. – У вас курить можно?
 
- Ты куришь?? – ахнула я. – И давно?

- Всю жизнь. А что?

- Ничего. Просто... Ты же медик. Я думала...

- А ты не думай, Варюнь. Твой кавалер уже заждался. Иди.

Пока мы танцевали, Анюта выкурила две сигареты и выпила полстакана вина. Дождавшись, когда все снова расселись по местам, она встала.

-У меня тоже есть тост. Я хочу выпить за человечность. Да, за человечность! Мы, часто употребляем это слово, не понимая, что именно оно означает. А человечность – это гуманность. Это то, что делает нас людьми, это главное, не считая совести, присутствие Бога, в том, что он создал из праха. Это основа таких понятий как сопереживание, сострадание или милосердие. Это разобранное ружьё, не позволяющее убить ближнего, и стрела со сломанным наконечником. Это умение понять, что другому тоже бывает и больно, и страшно, и одиноко. Что у другого тоже есть право дышать, любить и даже ненавидеть. Что мы все – это планеты, миры и вселенные. И что каждая вселенная имеет право на то, что имеет твоя... Я желаю, чтобы мы научились мудрости. Не терпению, терпение бывает и у стада, которое ведут на бойню, а мудрости! Мудрости понимать, что человечность – это гуманность, а гуманность – это то, что вдохнул Бог в обычную грязь. И если мы потеряем его дар, мы опять станем грязью... Простите, я что-то не то говорю...
Простите...

Сомова покачнулась, и я увидела, как внезапно и страшно она побледнела. Стакан с мягким стуком выпал из её разжатых пальцев прямо на нашу праздничную скатерть, а расплывшееся винное пятно вдруг стало напоминать кровь...

Такую, какая бывает после выстрела.

Этот тост сорвал крышку с котла сдерживаемых эмоций и два дня спустя подруга позвонила мне на сотовый.

- Варя. – Я поразилась, насколько безжизненно звучал её голос. – Варя, ты свободна?

- Да. Я свободна.

- Приходи на Стромовку. Знаешь, где смотровая площадка? Я тебя там буду ждать. На лавочке.

- Когда?

-Через полчаса сможешь?

- Смогу.

- Хорошо. До встречи?

- До встречи.
 
Аня, ещё довольно нестарая женщина, (ну что такое в наши времена 48 лет?) напоминала позой древнюю-предревнюю бабульку, из тех, что, смотря вдаль, опираются подбородком на руки, сжимающие костыль или трость.

Услышав звук моих шагов, она обернулась и бросив под ноги сигарету, решительно раздавила её каблуком.

- Садись. Рада тебя видеть!

- И я.

Разговор не клеился. И вдруг...

- Поговори с Владом. Он тебя послушает. Ты единственная, кого он ещё не отвык слушать.

- С Владом?? О чём?

- Чтобы он бросил играть в президента. Он - болен.

- Болен?? Чем болен? Что с ним?

- Не физически. Он душевно болен.

- Душевно? Я не понимаю... Что ты хочешь этим сказать?

- То, что сказала. Он меняется. Ему надо бросить всё и сохранить себя. Мы, каждый из нас, важнее! Мы, кто любит его и хочет ему добра.

- Все мы меняемся, Аня. Время...

- Причём тут время!! – внезапно заорала Сомова. – Извини... Знаешь такую притчу, жил-жил человек, был хороший, мечтал, а потом...

- Что потом?

- Стал царём.

- Ань, я тебя не понимаю. Совсем.

- Хорошо. – подруга достала новую сигарету, нервно щёлкнула зажигалка. – Ты хочешь ясности? Будет ясность. Спаси его душу. Помоги ему остаться человеком!

- Аня, что ты такое несёшь? Ты здорова?

- Здоровее, чем ты думаешь. Понимаешь, – она понурила голову, – я не могу. Ничего не могу. Я вижу, как он уходит. Всё дальше и дальше...

- Куда уходит, Господи?

- В черноту. В темень. В ту сторону, откуда не возвращаются...

- Все мы рано или поздно уйдём в ту сторону...
 
- Да. Но после смерти, а он уходит при жизни. – Она вдруг так цепко схватила меня за руку, что я даже испугалась. В глазах Сомовой проскальзывало настоящее безумие. – Он вообразил себя тем, кто решает! Решает кому, куда и зачем! Во что верить или не верить, что принимать, а что отвергать. Что слушать, а что выбрасывать!! Кому жить, а кому умереть! Он думает, что он имеет на это право! Ты не знаешь его! Он давно не человек!
Он... он... я не знаю, кто он! Но он превращается, и чем дальше, тем сильнее! Что-то другое им управляет, а не душа! И во всём мире осталось один-два человека, которые не дают ей, его душе, окончательно исчезнуть! Я любила его! Я, наверное, до сих пор люблю. И я хочу его спасти, всех нас спасти, пока не поздно!!!

Она уткнулась мне в плечо и безутешно, по бабьи зарыдала. Я была ошеломлена: мне даже показалось что у моей подружки явное психическое расстройство, но, когда Анютка проплакалась, следующая её фраза изменила моё мнение на этот счёт.

- Впрочем, неважно... Всё равно поздно. Пусть всё идёт как идёт. Маятник не качается только вправо – а вправо и влево. Прости меня. Я очень устала. Пойду...

- Проводить тебя?

- Не надо.

Сомова частями, по старушечьи, встала и пришаркивая пошла прочь. Словно почувствовав, что я смотрю ей вслед она обернулась.

- Варюнь, я знаю... Ты думаешь, что у меня крыша поехала? Но это не так. Береги себя Варюнь. И дай тебе Бог не стать мной...

Через неделю Аня вернулась в Москву. Вместе с Вероникой. И если совсем честно, я в глубине души была этому рада.


 
ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

ВЗВЕШЕН, ИЗМЕРЕН, ОЦЕНЁН.
«Мене мене текел упарсин» (Книга пророка Даниила)

Глава 1
АЯНА

Как тебе живётся, Покахонтас? Ты довольна тем, как сложилась твоя жизнь? Ты счастлива? Ты по-прежнему считаешь, что долг перед Отечеством – высшая ценность и мерило твоего существования на Земле? Или ты всё просрала, променяла настоящее на разноцветную мишуру ложных принципов?

Стоило это жизни без Кати, которой уже почти тридцать, а ты в последний раз её видела шестилетней? Разлуки с мужем, честнейшим, добрейшим, святым в своей наивности человеком? Стоило?

У меня нет ответов на эти вопросы. Я даже не буду пытаться на них отвечать. Это как заглянуть в будущее и увидеть, кроме хорошего, свои болезни, угасание и смерть.

Я не хочу.

Я буду продолжать жить, опираясь на то, на что опиралась всегда. А именно, на тот самый пресловутый Долг и Отечество. Я – внучка Куинси Спарка, легенды MI8, и девизом моей семьи всегда было: «I am not gonna back down!» (Я не умею отступать!) Я могу одеть камуфляж и форму врага, но я не могу поменять душу и сердце.

Когда я только начинала в разведке, после моего зачисления в Special International Studies School, я верила, как верю и сейчас, что наша миссия (а по-другому мы свою работу и не называли) – смотреть в оба!

Мы, разведчики, глаза и уши своей страны, своего государства, Родины если угодно. Армия – это палочка слепого. Она железна, безъязыка, огромна и неуклюжа без поводыря. Но вот если она хорошо видит, то ситуация меняется кардинально!
А предатели – это катаракта. Знаете, болезнь такая, при которой основа глаза, хрусталик, мутнеет, теряется чёткость и цвет, и как итог – частичная или полная потеря зрения.

Предатели – это глаза твоего врага. Его хорошее зрение и твоя проигранная совесть. Меня учили правильно. Я попалась, согласна. Но я – не предатель. Я тройной агент. Объясняю: двойной агент – это разведчик, пользующийся доверием у «своих», но работающий на их противника, а тройной, это вариант, когда ты внушил своему неприятелю, что ты работаешь на него, но, войдя в доверие, снова уходишь к «своим».

И если я попадусь опять – меня не станет. Я просто исчезну, как лёгкое облачко от порыва ветра. Причём сразу. Без единого шанса на спасение. Вот и судите, могла ли я рисковать в таком случае двумя самыми дорогими для меня людьми -дочерью и мужем?

Я привыкла жить каждый день на бочке с порохом. Иногда даже хочется станцевать на ней из чистого озорства, проверяя удачу на прочность. Но Удача, она же Фортуна, от рождения легкомысленна и непостоянна. А мне везёт уже почти четверть века.
Пора бы мне ей надоесть.

Тьфу-тьфу-тьфу... Не накаркать ....

Последние данные по Малороссии и особенно по Таврии мои боссы приняли, мягко говоря, скептически. Но когда Марин по-тихому вооружил находившиеся на полуострове войска и блестяще провёл два референдума подряд, вой в Альбионе достиг самой Луны.

«Просмотрели! Прошляпили! Сваляли дурака!» Да. А ещё – недооценили. Недооценили!
Их можно понять, они же не знают российского лидера так близко, как знаю его я! Я предупреждала! Он – не просто президент с упрямым характером и неуживчивой, но рациональной логикой.

Он – Мессия!

Он по-честному верит в то, что рождён для возрождения своей страны и своего народа, списанного с таблицы забегов недальновидным Западом. А ещё, он как никто умеет ждать и просчитывать. Но, в конце концов, именно это его и погубит. Потому что, чем больше ты выигрываешь, тем меньше ты готов к поражению. А первый признак поражения – это уверенность в непогрешимости своих решений и планов. Но, непогрешим, как говорится, один лишь папа, а на кардиналов данное утверждение не распространяется. Как бы ни хотелось Марину, папа – всё же не он.

Папа – это мы. Запад.

Если не учитывать вороватый Китай, наша доля в мировой экономике процентов 70, не меньше! Почти тридцать пять процентов всех мировых «ноу-хау» и инноваций – только в США!

А вместе с нами? Тоже процентов семьдесят, а то и больше. И мы не согласны принять в наш клуб человека с улицы с ножом в кармане и угрозой нас убить. У нас тоже есть терпение. И как всякое терпение – невозвратное. Пока нож в кармане, будем говорить и убеждать, но, если этот нож вынут и направлен в нашу сторону... поножовщины не будет.

Будет выстрел в лоб.

Один-единственный. Первый и последний.

Сейчас же «один-ноль» не в нашу. Пока мы проигрываем: Таврия «вернулась в родную гавань», а над Малороссией нависла реальная перспектива войны, учитывая, что Восток страны уже запылал, подожжённый Маринскими спичками.

Ну, а авторитет моего бывшего ухажёра в его стране – стал просто заоблачным. Естественно, пропаганда делает своё дело, но пропаганда, не подкреплённая ничем – лай брехливой собаки. А вот практически бескровный захват целого полуострова (И какого полуострова, учитывая его морскую береговую линию!) – это серьёзно.

Марин одним ударом выбил нас из акватории двух морей, Черного и Азовского, и, кроме того, сэкономил кучу денег, которые раньше Федерация отслюнявила Малороссии за содержание в Таврии своей военной базы. Теперь платить было незачем. Всё в семью.
Когда я последний раз его видела на торжествах по случаю «родной гавани», он был оживлён и сиял. Его глаза, обычно тускловатые и упрятанные внутрь, светились лёгкой майской синевой и даже родили одну две слезинки, что было для него настоящим чудом. Он – торжествовал!

Мы – горевали...

И готовились к новым боям. Теперь уже в долгую.

Примерно месяц назад я посетила своего куратора. Повод был: мой новый обожатель из МО, генерал-майор Свиридов выболтал важную тайну.

Оказывается, наряду с перевооружением российской армии, проводятся перегруппирования войск и объявлено о масштабных учениях на эту весну. Они так и называются – «Весенний ветер». Но самое важное, отрабатываться они будут непосредственно на границе с Малороссией, и проводить их будут инструкторы, хорошо знающие малороссийский язык и культуру. И конечно же, имеющие опыт боевых действий в «горячих точках».

- Тебе нужно как можно ближе сойтись с этим Свиридовым. Мы покопали, он действительно весьма осведомлённый гусь ... – вещал мой главный. – Только не зарывайся. Твоя задача – не болтать, а создать обстановку для его болтовни. Ты по-прежнему очень красива...

- Спасибо! – не удержавшись, насмешливо отреагировала я.

- А значит, – пропустив мою насмешку мимо ушей, продолжал главный, – ты можешь воспользоваться и этим.

- Мне не очень хочется тащить этого борова в койку... К тому же я не уверена, что
его не хватит апоплексический удар от восторга...

- Алма, – куратор назвал меня моим настоящим именем, – я понимаю. Но зачем мне объяснять тебе такие прописные истины? Нам нужно знать наверняка – связаны ли эти учения с полномасштабным наступлением или это очередная игра мускулами? И если первое, мы должны помочь правительству Малороссии превратить каждый населённый пункт в бетонированный дот! Создать такие линии укреплений, от которых зубы Марина искрошатся в пыль! И сделать это тайно, так чтобы комар носа не подточил. (На английском это звучит немного по-другому: «Nobody will smell a rat.» (Никто не почувствует запаха крысы).

- Понятно... Я всё сделаю. Всё, что смогу.

- Я знаю. – Пухлая рука куратора слегка коснулась моей. – Знаю. Кстати, тебе присвоен чин майора, и ты награждена Крестом Виктории, по специальному ходатайству Марченда. Он тебя очень ценит и доверяет. (Полковник разведки Марченд – мой непосредственный начальник.) Я не прошу совать голову в пасть льва, но я прошу хотя бы подёргать его за усы... Положение критическое. Если имперские амбиции Марина идут так далеко, как мы полагаем, риск третьей мировой войны – совсем не выдумка психопата. Улавливаешь?

- А оружие? Укрепления – это замечательно. Но что они без современного оружия?

- Оружие тоже будет. Всему своё время. Если мы начнём их накачивать оружием
сейчас, это спровоцирует русских напасть сразу. И тогда они пройдут Малороссию как нож сквозь топлёное масло! Нет, Алма! Нам надо тянуть. Играть в миротворцев. Предлагать, льстить, уговаривать. Даже унижаться, чтобы Марин не насторожился, не пустил на поток новые виды вооружений. Чтобы как можно дольше считал, что мы его боимся! И готовы с ним разговаривать и уступать. Сейчас нам важно, чтобы он именно так и думал! Время играет на нас...

- Допустим. А если меня расшифруют? С какого поворота я увлеклась этим Свиридовым? Кабан из Акуна-мататы и то в сравнении с ним – модель.

- Русские говорят: «любовь зла, полюбишь и козла». Знаешь? – Оказывается, мой куратор умеет улыбаться. Как хорошо загримированный труп. – У нас это тоже, что: «Love is blind as well as hated» («Любовь, как и ненависть слепа).

- Что-то у нас не инструктаж, а урок поговорок... – хмыкнула я. – Это всё?
 
- Нет. Твоя задача не только работа со Свиридовым. Основная твоя задача – отслеживать логистику поставок РСЗО и перемещения танков и бронетехники в направлении Малороссии и Таврии.

- А может мне просто взять и ликвидировать Марина? Чего уж там...

- Я не шучу, Алма, у нас есть данные из очень надёжных источников, что Таврия – это только начало. Плацдарм. Вывод? Марину нужна ВСЯ Малороссия! И он этого почти не скрывает.

- Но зачем? Я знаю малороссийцев: они упрямы и свободолюбивы. Если начнётся война, она может затянуться на месяцы, а то и на годы...

- Конечно. Но только если мы поможем: оружием, боеприпасами, инструкторами... Но Марин уверен, что мы не ввяжемся...

- А мы ввяжемся?
Мой собеседник задумался. Он думал так долго, что я невольно заёрзала, многозначительно бросив взгляд на ручные часики.

- Ввяжемся. – наконец ответил куратор. – Мы не можем позволить красному дракону снова ожить и набрать силу. Слабость Марина в том, что он зациклен. Он не слышит хода времени. Он, как и ещё один живший до него персонаж, тоже ставший во главе народа из самых низов, думает, что мир в своей основе неизменен. Что мир – это джунгли. И кто сильнее – тот и прав! Иногда такие выигрывают. При наличии мощной, объединяющей идеи. Но чаще всего, плохо заканчивают. Я не спорю, что человек слаб, продажен и склонен к предательству. Но мир меняется. Нас всё больше и больше! Речь уже не идёт о выживании одной отдельно взятой личности. Речь идёт о выживании народа! Да что там, о выживании расы! И в этом случае срабатывает не индивидуальное, а коллективное чувство самосохранения. И оно, проявившись в форме защиты себя как единого целого, не позволит Марину выиграть... Ох, – спохватился куратор, – время! Старею, становлюсь разговорчив беспредметно. – Он виновато улыбнулся и тоже посмотрел на часы. – Удачи тебе, индейская принцесса! Твой отец и дед бы гордились тобой!

- Служу Короне. – ответила я, и он одобрительно кивнул.

Ещё раз мягко похлопал меня по руке и удалился. Пока он шёл, он очень напоминал мне моего бишкекского дедушку, Жукенова: такой же безобидный старичок, подслеповато разглядывающий прохожих и опирающийся на потёртую трость.

Безобидный старичок...

Я вдруг отчётливо осознала, что моё новое задание – невыполнимо. Я смертница. Рано или поздно, меня вычислят и тогда ... Именно поэтому моё задание и не конкретизировалось по срокам: «Отслеживать логистику поставок» ... Я что, офицер Генштаба? Ну сойдёт мне это с рук раз, два, ну пусть три, а потом они устроят бешеную проверку всех, кто мог быть в курсе, зацепят их близкий круг и обязательно выйдут на меня! Ладно, ВовкаЗдесь меня долго не могли раскрыть именно потому, что всё было правда – я любила Шаповаленко, вышла за него замуж, родила ему дочь... Но кто поверит в мою любовь к Свиридову? Нонсенс...

И всё же я очень рада, что мне удалось хотя бы финансово облегчить жизнь моим любимым людям: мужу и дочери. Три миллиона семьи Спарк помогут им вырваться и до конца жизни жить свободно. И пусть Вовка думает о наследстве своего несуществующего предка (документы и правда получились, что надо!), пусть! Главное, моя душа будет спокойна.

Я люблю тебя, Вовка! Я люблю тебя, Катя! Ваша Аяна.



Глава 2
АНЮТКА СОМОВА

Я никогда не любила белый цвет.

Да, знаю, для большинства людей белый символизирует невинность, чистоту, добро если хотите. А для меня, как медика, белый цвет – это халаты врачей, лампы операционной, простыни, натянутые на лица.

Сейчас вокруг меня всё было белым. Даже матовое оконное стекло, отражающее мой диковатый взгляд загнанного оленёнка серебрилось застарелым инеем мороза... Оно твёрже железа. Такие окна ставят только в казино и лечебницах для душевнобольных. Чтобы избежать повышенного процента суицида.

А я – именно в лечебнице. Причём очень непростой. Лечебнице, которой нет ни в одном реестре министерства здравоохранения, ни в одном списке закрытых лечебных заведений подконтрольных ФСИН, нигде.

Меня перевезли на другую планету. Мне сказали: «Живи!», и выкрасили весь мой мир в белый цвет.

Цвет безумия.

Может быть, я действительно больна? Но почему я помню всё до мелочей: детство,
«Савеловский» дом, разбитые коленки и эстафетную палочку, дрожь в плече от прикосновения руки Влада, свадебное платье...

Нет! Оно было белое! Опять эта белизна! Не хочу! Не хочу!! Не хочу!!!

Открылась дверь, кто-то вошёл, мурлыча как кот, что-то кольнуло в изгиб локтя выпущенным коготком и мне стало легче. Мысли опавшими листьями закружились над тропинкой моей жизни выхватывая отдельные события и дни...

- Ты окончательно сошла с ума! – Влад смотрел на меня с неприкрытой ненавистью. – Я предупреждал! Я просил! Я даже умолял! Я, я умолял!! Но ты плевала на всё! На моё положение, на престиж государства, на своих детей плевала!

- При чём тут дети?

- При том! Владислава сейчас возглавляет Международный фонд помощи юным талантам! Наши дети ездят на олимпиады! Побеждают! В том числе и Вероника! Получают гранты! Мы показываем, что мы – страна возможностей! А их мать выступает с осуждением нашей внешней политики, не забывая очернить Родину и изнутри! Даёт интервью! И кому! «Шпигелю»! Ну дай ещё «Нью-Йорк Таймс»! Или «Геральд Трибюн»! Там тоже полно наших «друзей» в кавычках. И одно дело, если это какой-то пустобрёх!
Всегда можно осадить...

- Как Аню Литовскую?

- Замолчи! – Он побледнел, подскочил ко мне и затряс кулаком перед моим лицом. Его глаза (я это хорошо запомнила) – тоже стали белыми. Теперь я знаю, белый – это цвет ярости. – Замолчи!! Я больше не буду с тобой разговаривать! Ты перешла все красные линии! Все до единой! Хватит миндальничать! Ты – больна! Ты серьёзно больна! И тебя будут лечить!

- А когда-то ты учил меня бегать. Ты рассказывал мне о великих
путешественниках... О покорениях космоса. Тебе даже нравился Северянин...

- К чему это сейчас?

- К чему? Я сама не знаю, к чему. Я ищу тебя прежнего и не могу найти. Не могу...

- Ты просто не повзрослела. Ты живёшь в придуманном мире! Где добро – это добро, а зло – это зло. Как Айболит и Бармалей. Всё ясно и понятно. А я живу в мире, где всё зыбко: где вчерашний злодей становится героем, а симпатичный добряк – исчадием ада! И это происходит каждый день, каждый час, и ты, как мифический Геркулес, отсекаешь и отсекаешь головы, а Гидра отращивает новые – ещё злее, ещё зубастее! Но открытый враг – полбеды, самое страшное получить удар сзади, в спину, от того, кому не боишься эту спину доверить! От родных!

- Ты обо мне?

- Конечно! Мне трудно. Мало того, что мы и так предмет ненависти и зависти на внешнем контуре, так ещё и внутри бурлит это гнилое болото, пуская пузыри. Liberte! Egalite!
Fraternite! («Свобода! Равенство! Братство!») Демократия!! Неужто не нажрались уже этой демократии? От уральца? От бандитов и криминальных паханов? От местных Ванек, вообразивших себя неподсудными беспредельщиками? Страна вымирала! Вымирала на корню! И кто это остановил? Кто? Я! Я объединил вокруг себя силовиков! Я дал бизнесу гарантии безопасности! Я вернул ситуацию в цивилизованное русло! И что в ответ?

«Тиран! Диктатор! Бессменный царь!» Вот ты, ты же такая умная, благородная, совестливая – так возьми из моих рук эти вожжи! Думаешь, они из мягкого шёлка? У меня руки стёрты до костей. Я раны не успеваю перевязывать! Болтать легко. Делать сложно...

- Ты говорил... Про «раба на галерах»...

- А что не так? Пусть вёсла, а не вожжи. Какая разница?

Он внезапно остыл. Пригладил поредевшие волосы на висках и почти спокойно сказал:

- Я не святой. И никогда не претендовал на это. Но я – патриот. Не квасной патриот как все твои дружки-либерасты, а настоящий. Такой, который понимает, что происходит. И не боится принимать самые нелёгкие решения, а главное, ответственности за их принятие.
Ты не враг, конечно, но ты – блаженная. Прости за откровенность...

- И одно из этих решений напасть на близкую нам по языку и вере страну?

- А страна тоже больна. Как и ты. Она внешне вроде и здорова, но ты же медик и лучше, чем кто-либо, знаешь, что рак на первой стадии распознать почти невозможно. Зато на третьей или четвёртой стадии сделать ничего нельзя. Поздно. А мы дотянули до почти до
«нельзя». И дипломатия, все эти порошки и таблетки – уже не работает. Единственное спасение – скальпель!

- А ты знаешь, что хирург, применяя скальпель, удаляя поражённые ткани, повреждает и здоровые?

- Неважно. Главное, что он спасает жизнь.

- А если нет? И больной умрёт прямо на столе? Такое ведь тоже не редкость.

- Тогда похороним. Пышно и с почестями. Главное – он уже никому не опасен.

- Ты – чудовище!

- А ты – юродивая!

- Я жалею лишь об одном, что я успела дать интервью только «Шпигелю», а не «Нью-Йорк Таймс» и всем, кого ты называл...

- Другого ответа я от тебя и не ждал. Ничего ты в этой жизни не поняла... Прощай,
Анюта.

Сзади что-то навалилось на плечи многотонным грузовиком, и последнее, что я увидела – какие-то хари, закрытые повязками, похожими один в один на карантинные
маски.

Они были белыми.

Белая Лилия, юная
Лилия Красила тихий
и сумрачный пруд.
Сердце дрожало
восторгом идиллии У
молодой и
мечтательной Лилии.
Изредка разве пруда изумруд Шумно
вспугнут лебединые крылия.

Белая Лилия, светлая
Лилия Красила тихий и
сумрачный пруд...
 
Почему-то пришла на ум сказка из детства, «Снежная королева», где мальчик с замороженным сердцем складывал из кусочков льда слово «Вечность».

Страшное слово, отрицающее всякую возможность перемен.

Но за этим мальчиком пришла девочка, перед которой были бессильны все вьюги и бураны Севера. Она просто поцеловала мальчика и сделала его сердце опять по-человечески живым и горячим. Ей повезло. Она пришла вовремя.

А я – опоздала...

Опоздала на целую жизнь.
 
 
 
 Глава 3
КОМАРОВ

Мир рухнул.

Сломался, как старая одноглазая кукла внучки моей соседки Валечки. Перестал быть.

Ужасное ощущение сосущей изнутри пустоты и понимание конца – самое пронзительное из человеческих переживаний. Уход из веры в безверие, вот что это такое.

Марин объявил Особую Военную Операцию.

Нет, давайте правду – Марин объявил войну Малороссии...

Можно сколько угодно жонглировать словами, надувать щёки и цитировать целыми абзацами военных экспертов, истина проста – мы воюем сами с собой.

Славяне убивают славян.

Убивают бессмысленно, жестоко и азартно, оправдывая себя никому не нужными лозунгами с обеих сторон. Только это МЫ пришли на их землю, а не ОНИ на нашу. И мысль о поражении стала моей второй реальностью, как офицера, кое-что понимающего в плане долга и службы.

Можно разбить батальон, полк, даже корпус, но победить народ, живущий на своей земле – невозможно! Да, временные удержания земель силой бывали, но всё обязательно кончалось партизанской войной и изгнанием оккупантов.

А сейчас МЫ – оккупанты... МЫ!

- Вы опять надеваете на глаза шоры, Вадим Николаевич, – сказал мне Марин за день до подписания приказа. – Вы же не настолько пессимист, чтобы верить, что сознание народа можно переформатировать за такой короткий срок?

- Не короткий. Малороссия более тридцати лет независимая страна...

- «Независимая» – фыркнул Марин. – Ещё скажите «незалежная». А я воспользуюсь вашим любимым «не согласен». Так вот, я – не согласен! Да, западные области нас не примут. Они враждебны. Всегда были враждебны. У них изначально другая ментальность. Только этой ментальности не тридцать лет, а добрых пару сотен! А восток и юг, даже центр – это наши! И они не виноваты, что попали под бендеровский сапог, который искусно скроен по «Натовским» лекалам. Люди запуганы! Это как тлеющие угли в потухающем костре: кинь в него пару веток, и взовьётся пламя до самых небес, плесни водой, и костёр умрёт. Наша задача – первая. Ветки! Как можно больше! Сухие, трескучие, жаркие! Чтобы корчило на этом огне бендеровскую и прочую сволочь! Чтобы Малороссия стала опять любимой, младшей сестрой, не боящейся смотреть в будущее!

- Владислав Владимирович, зачем вы так?

- Что?

- Зачем вы разговариваете со мной как со слабоумным? Этими афоризмами, мантрами и прочей телевизионной чепухой? А?

- Люблю вас, Вадим Николаевич, – засмеялся Марин. – Светлая ваша головушка! Я рад, что именно вы были моим учителем. Хорошо, давайте о прагме. А прагма в том, что пиндосы совсем оборзели. И дошли в своём оборзении до того, что ставят вокруг нас с вами – санитарный кордон. Я человек терпеливый и долго всех уговаривал. И ООН, и G7, и напрямую встречался с президентами, пока не уяснил, что «санитарный кордон» – это ещё цветочки. А ягодки – обкладка наших границ военными базами! На которых инсталлируются системы как бы оборонительного характера, но вот интересная штука – при желании, это оборонительное оружие легко становится наступательным! А принимая во внимание подлётное время... Впрочем, вы как офицер сами прекрасно понимаете. И всё равно я надеялся на дипломатию. Но случилась Бессарабия, потом – Сакартвело, наконец, последней каплей стала Малороссия! Дальше пускать их нельзя, мой дорогой учитель!
Смерти подобно! Вопрос надо решать быстро и вчера. Я сам себя ругаю за инертность. Когда нож у горла, о пирожных не думают.

- И как мы это объясним? Наше вторжение?

- Не будет никакого вторжения! Нас ждут! Мы пройдём до их столицы как по автобану
за три-четыре дня. Дадим пинка западникам, и раздадим пряники союзникам...

- Как американцы?

- В смысле?

- Во время переворота американцы раздавали печеньки...
 
- Пряники вкуснее! – опять рассмеялся Марин. Он вообще выглядел возбуждённым и весёлым. – Наши, тульские. А главное, приплюсуем к себе почти тридцать миллионов! Славян, братьев! И прирастём неплохими ресурсами! И природными, и людскими!
Надеюсь, вы помните, что среди всех республик СССР Малороссия особенно выделялась своим научным потенциалом? Одних только конструкторских бюро насчитывалось несколько сотен!

- А кто вам сказал, что нас там ждут? И про автобаны? Судя по тому, что я знаю, эти «братья» уже давно смотрят в сторону Европы. И не только смотрят, но и стучат. В двери. Стоя к нам задом.

- Ничего. Развернём! Как в сказке – «Избушка-избушка, стань к лесу задом, а ко мне передом!». Не волнуйтесь, Вадим Николаевич! Не стоит делать из мухи слона! Для чего тогда существует разведка? Да, конечно, мало осталось гигантов вроде Решетова, но нынешний глава ГРУ Фатрушев, отличный профессионал! А знаете, кто у него заместителем? Чхеидзе! Наш, из «Фрунзенки».

- Алексей??

- Да, Лёша Чхеидзе. Вырос, опыт накопил. Ну, где-то и я помог подрасти, но он и сам очень способный. Я ему доверяю.

- Однако на моей памяти Алексей Чхеидзе всегда был излишне горяч и скороспел и в выводах, и в эмоциях...

- Так-то было давно. Люди меняются. Главное – захотеть.

- А я не согласен.

- Я уже заждался вашего «не согласен». И в чём на этот раз?

- В том, что человек меняется. Народная мудрость не зря говорит: «каков в колыбельку, таков и в могилку». А если проще, базис человека – это набор животных инстинктов. И добрый человек это тот, кто в критические моменты инстинкты зверя подавляет. А злой, кто даёт им волю.

- Чхеидзе злой?

- Нет. Но он горяч и самонадеян. Потому и специальную группу не прошёл. Я бы не стал полагаться на его суждения особенно в вопросах войны и мира. И тем более, натуры человека.

- Сами вы злой, Вадим Николаевич! Критикуете, критикуете, а на моей памяти, дважды пытались уйти на пенсию.
- Сегодня сделаю третью попытку. Пора мне. Семьдесят четыре как-никак... Хочу ловить рыбу.

- Да. Ловить рыбу. Ну что же, потерпите до Совбеза, а там решим. Он назначен на послезавтра. Хорошо?
 
- Хорошо.

– Значит, договорились! – Марин озорно, по-мальчишески, подмигнул, и протянул на прощание руку.

Послезавтра – началась война.

Я был приглашён на это «послезавтра».

На шабаш испуганно мямлящих о «своих не бросаем» (любимое выражение Марина) людей. На хвастливые крики в ответ сомневающимся, что за три дня вся Малороссия падёт. Растает как первый снег на солнце. На грозное заявление МО о «второй армии мира», перед которой не устоит никто. Я всё это выслушал и попросил слова. К моему удивлению, мне его дали, хотя я не являлся постоянным членом Совета Безопасности. Очевидно, с личного разрешения Марина.

- Я польщён, что мне выпала честь выступить здесь и благодарен лично президенту
за эту возможность. Спасибо! – Я посмотрел на Марина, и тот одобрительно кивнул.
- Но я собираюсь выступить честно. Да-да, честно! И даже если это кому-то и не понравится. Я глубоко убеждён, что начинать военные действия против Малороссии – безумие! Я убеждён, что мы не до конца исчерпали дипломатический и переговорный ресурс, и нам надо работать и работать ещё!

- Семь лет пытаемся с ними «работать». А они в ответ – только наращивают обстрелы восточных территорий! Хватит! Пора показать кулак! – донеслась чья-то реплика.

- Кулак ещё ни для кого не становился фактором решения проблемы. Кулак не умеет мыслить, он бьёт. Вы хотите бить? Но тогда надо помнить, что ударивший обязательно получит сдачи...

- А меня учили, Вадим Николаевич, – негромко сказал Марин, – если попадёшь в критическую ситуацию – не жди, бей первым!

- Правильно! – зашумели военные. – Верно! Хватит уговоров! Этих нацистов только кулаком и надо!

- Допустим, допустим, что кулак. Ударили. Но разве этим мы добьемся дружественного к себе отношения? Разве те, кто потеряют от этого «удара» родных и близких, забудут всё как недоразумение и проникнутся к нам братскими чувствами? А если наоборот? И мы растеряем даже тот процент привязанности близкого нам, в сущности, и по крови, и по традициям народа? А как насчёт затяжной войны? Потери только увеличивают сопротивление! Закон Ома помните? Сила тока в участке цепи прямо пропорциональна напряжению на его концах и обратно пропорциональна его сопротивлению! А Макиавелли? «Завоевать просто, удержать куда труднее». Вы об этом помните?

- Мы знаем, что вы большой любитель цитировать, Вадим Николаевич, – с лёгким раздражением вставил Марин. – У вас всё по теме обсуждения?

- Только одно. Любая война может перерасти в партизанскую. Нужно отдавать себе отчёт, насколько реально подобное развитие событий. Я призываю к разуму! Я призываю не делать последнего шага, если есть такая возможность. Ибо этот последний шаг может быть шагом в пропасть!

- А теперь скажу я. – с места встал министр обороны. – Специально для выступавшего передо мной оппонента, докладываю: мы готовы к любым неожиданностям. Согласно данным разведки, максимум, на что способна Малороссия – это сдержать наше наступление в течение пяти дней. Пусть неделя! Так что ни о какой затяжной или партизанской войне не может быть и речи! Мы давно просчитали военный потенциал противника и учитывая, чем он может нас встретить, апокалиптические прогнозы не уместны. Кроме того, после того, как мы пересечём границу, как минимум вся восточная и большая часть южных областей станут нашими союзниками и партнёрами. А после взятия столицы и центральная часть. Западные области можно не брать. Крысу, которая загнана в угол, лучше отпустить, чтобы она не бросилась в лицо. К тому же, у неё укрепится генетическая память страха, и она никогда не позволит в будущем даже нос свой высунуть из норы. Как видите, господин президент, я тоже не чужд афоризмов... (Все засмеялись) Исходя из вышесказанного, считаю проведение Особой Военной Операции необходимым и важным фактором в достижении мира и стабильности в регионе. Что касается реакции так называемого «цивилизованного Запада», учитывая, что мы поставим его перед свершившимся фактом, он побурчит и проглотит всё как миленький. Как проглотил пять лет назад Таврию. У меня нет сомнений в правильности нашего решения: вперёд! И только вперёд! Пока Малороссия не стала плацдармом для испытания вооружений недружественных нам государств...

Я вышел.

На душе было пусто. По взгляду Марина нетрудно понять, что моя третья попытка уйти на пенсию удалась. Я больше не был в команде. Я вообще нигде не был. Мало того, я проявил себя как скрытый враг, а такое он не прощает. Никому. Я выложил свою последнюю карту и проиграл.

Мне стало на минуту жаль себя и жаль своей жизни, которую я отдал укреплению личной власти человека, возомнившего себя новым мессией.

Он выбрал войну.

Он, умный и дальновидный – выбрал войну! И против кого?

В голове не укладывалось. Меня обманули на целую жизнь. Когда такое происходит, жизнь теряет всякую ценность, да ещё когда тебе почти семьдесят пять...

Впрочем, как и у любого заслуженного офицера, в ящике моего стола хранится наградное личное оружие.

Хранится и ждёт своего часа...



Глава 4
ВАРВАРА

Это была моя последняя встреча с братом. Или с тем, кто был моим братом. Сразу после сорока дней от похорон Руси и Ромы. Мужа и сына.
И примерно через три недели со дня смерти Ани.

Руся и Рома погибли на второй месяц Особой Военной Операции. Погибли просто потому, что оказались не в том месте и не в тот час.

Удар западными реактивными системами залпового огня «Ghost», («Привидение»), по мосту, соединяющему Таврию с материком, точно накрыл тот участок полотна, где ехали мои любимые мужчины, навещавшие маму Руслана, которой исполнилось восемьдесят пять. Мост был стратегической целью, и тем, кто стрелял, было всё равно, кто и как там едет.

И убив их, они заодно убили и меня.

Я не плакала, когда узнала. Удивительно, но я пересохла как обожжённая земля, которую солнце превратило в щелястый такыр. В бархан песка, стонущий от ветра. В перекати-поле, колючее растение, гоняющееся за каплями дождевой воды.

Я умерла тоже. Моя душа – умерла.
Я долго пыталась понять, за что убили моих мужчин? И ответа не было. А за
колоннами отправляющихся на войну славян, чтобы убивать славян, стоял он.

Мой брат.

И только он мог объяснить, ради чего и зачем была отнята смертью моя семья. И почему я сама стала живым мертвецом.

Но он долго не принимал меня, хотя прислал специальную комиссию по похоронам и решил все вопросы с погребением. Но сам – так и не появился. Даже на отпевании.
Впрочем, их хоронили в закрытых гробах. Как мне было сказано, при фрагментарных останках похороны всегда закрытые.

А ещё через две недели я получила письмо от мужчины по имени Ярослав. Он представился мне штурманом торгового флота на пенсии и сказал, что адрес моей электроной почты он узнал от Анюты. Его давней и доброй знакомой ещё по Анапе. И сообщил, что Анечка умерла. К письму был приложен файл с её обращением ко мне. Как ей удалось передать написанное мне послание Ярославу, наверное, так и останется загадкой.

«Здравствуй, моя Варюшенька! Моя единственная и любимая подружка! Звонкий мой валдайский колокольчик!

Мне горько что уже не свидимся с тобой на этом свете, но мы обязательно
встретимся где-то ещё, где нет ни времени, ни старости, ни подлых людей.

Я хочу, чтобы ты знала, что в моей смерти не стоит винить Влада. Это мой, осознанный выбор. Каждый проживает свою судьбу, и моя оказалась такой. Наверное, я просто родилась «без кожи» когда то, что легко переносится «нормальным», в обывательском смысле, человеком, а для таких, как я, является непреодолимым препятствием. Я долго пыталась быть сильной и даже сопротивляться своей природе, но... У природы ещё никто не выигрывал. Проиграла и я.

Наша религия осуждает добровольный уход из жизни, да и мотивация для этого возможно опять же с точки зрения «нормального человека» у меня слабенькая.
Согласна! Не буду ни спорить, ни защищаться.

Я просто устала. Устала как вольный медведь, пойманный в тайге и запертый в клетку в городском ЗОО на потеху зевакам. А ещё – я устала от лжи. Вся моя жизнь была ложью, любовь – была ложью, и все мои прочные замки, построенные на этом фундаменте, рухнули, завалив меня обломками лжи, крушащей мой, заблудившийся в стихах, мир.

Помнишь, как было у Северянина?

В моей стране — разбои и мятеж,
В моей стране — холера, тиф
и голод. Кто причинил ее
твердыне брешь?
Кем дух ее кощунственно
расколот? Надежда в счастье!Сердце мне онежь!
Я жить хочу! я радостен и молод!
Меня поймет, кто, как и я,
сам молод, Кому претит разнузданный
мятеж....

Я хочу, чтобы ты была счастлива, мой валдайский колокольчик. У тебя очень гармонично и душевно сложилась жизнь... Не забывай меня, если можно.

И главное, не суди. Твоя навсегда Аня.»
Моя бедная подруженька и не знала, когда писала это письмо, что моё «гармоничное счастье», муж и сын были уже неделю как мертвы...

И именно тогда я решила во что бы это ни стало добиться встречи с братом.
И я добилась. Влад принял меня в своей рабочей резиденции. Одной «из». Без
нежностей и привычного с детства сарказма.

Как чужую.

И сам он был чужой. Лицо брата было страшно застывшим, каким бывает гипсовый слепок посмертной маски: бледно-жёлтый, с синими впадинами теней и только на виске быстро-быстро билась беспокойная жилка да в глубине глаз что-то вспыхивало - нетерпеливое и грозное.

- Сочувствую твоей утрате. – первое что сказал он. – Я очень хотел присутствовать на отпевании, но сама понимаешь... Такое время. Не у одной у тебя горе...

- Понимаю. Я всегда только и делаю, что пытаюсь тебя понять. А ты хоть раз пробовал понять меня?

- Если ты пришла с упрёками и обидами, мне некогда. Если чем могу помочь, говори.

- Чем ты поможешь? Ты же не Христос?

- В каком смысле?

- Только Христос мог оживлять мёртвых. «Лазарь, выйди вон!» А ты никого оживить не способен, хотя послать на гибель, да, это ты можешь.

- Послать на гибель? Послать на гибель?? И это говоришь ты? Ты, моя родная сестра?

- Да. Это говорю я, твоя родная сестра.

- А как ты назовёшь Великую Отечественную войну, когда наши деды и прадеды героически отдавали жизни за свою Родину, в борьбе с нацизмом и фашизмом? Их ведь тоже кто-то «посылал на гибель»! Не все были храбрецами и сознательными! Инстинкт самосохранения никто не отменял! И что? Бросаем всё и сдаёмся на милость врагу? А кто тебя сказал, что у врага вообще есть такая милость? «Москалика на гиляку»! «Хороший кацап – мёртвый кацап»! Ты этим предлагаешь сдаваться? Ты разочаровала меня, Варя! Да, я отлично понимаю, как тебе больно. Ужасно в один момент потерять семью. Но личная трагедия не должна перекрывать глобальной трагедии! Речь идёт о выживании нашего народа! Нашего этноса! Нас, как части человечества! Наш противник не церемонится, надо бить по жилому сектору – бьёт! Надо устроить вторую ядерную катастрофу, обстреливая атомную станцию – обстреливает! А как бесчеловечно он пытает попавших к нему в руки наших раненых? У нас тут тоже много как ты, «сомневающихся». Даже в генералитете! Все уши прожужжали: «Договариваться, договариваться, договариваться...» С кем договариваться?? С этими упырями? Которые ненавидят нас за то, что мы – это мы? Всё, Варя, у меня нет времени на исторические лекции... Если я лично не могу ничего для тебя сделать, то... Прости, у меня каждые сутки расписаны по минутам.

- Кто на кого напал?

- Что?

- Я спросила: «Кто на кого напал?» Мы на Малороссию или она на нас?

- К чему это?
 
- Ну если мы молодцы, спасаем опять всех от нацизма и фашизма и сравниваем то, что происходит сейчас с Великой Отечественной, есть одна неувязка. Там первыми на нас напали они.

- Верно. И эта недальновидность стоила нам более 20 миллионов жизней! Именно поэтому всегда надо бить первым! Если бы Сталин в своё время это понял, таких жертв можно было бы избежать!

- Хорошо. Но ведь Гитлер тоже ударил первым. И он проиграл. Он проиграл, Владя... И знаешь, почему? Потому что напал – он. Поэтому и проиграл.

- На что ты намекаешь?

- Ни на что. Ни на что...

- Знаешь, – взгляд брата как никогда морозил мои зрачки сибирским бураном. – ты сейчас один в один напомнила мне мою бывшую жену, а твою лучшую подругу, Сомову. Один в один.

- Она тоже умерла, Владя... Ты не знал? Умерла почти три недели назад. Ты занят. Понимаю... Тебе не сообщили. И дочерям твоим тоже. Ты страшно занят... Это же не глобально. А я не верю. В то, что одна жизнь меньше стоит, чем тысяча. Не верю!

- Ты можешь верить во что хочешь. Вопрос – кто тебе сообщил?

- Неважно. Теперь уже всё неважно. Да, забыла, одна просьба всё-таки есть.

- Говори.

- Я хочу уехать. В Амстердам. Мне нужен голландский дипломатический паспорт.

- Ясно.

- Да, к нему. Ты же всё на свете знаешь.
Брат потёр руками лоб и долго смотрел куда-то мимо меня.

- Хорошо, – наконец ответил он. – Может быть это и есть выход. Зайди завтра в МИД. Пропуск тебе оставят. Когда ты хочешь ехать?

- Как только получу паспорт.

- Мы ещё увидимся?

- Не знаю.

- Тогда прощай.

- Прощай...

Мы расставались навсегда. И оба понимали это. И оба вместе с тоской испытывали какое-то непонятное облегчение, что всё наконец-то закончилось. Во всяком случае – в этой жизни...



Глава 5
ШАПОВАЛЕНКО

Черт его знает, откуда на гербе Амстердама нарисовались три андреевских креста, но то, что благодаря Петру Великому они стали «своими» и в России – это факт! И факт, что в конце семнадцатого века тем же Петром был учреждён первый российский орден – орден Святого апостола Андрея Первозванного, которым награждали исключительно за героизм и государственную службу.

Моя «Покахонтас» мягко покачивалась у причала, мирно соседствуя с обычными
«плавучими» домами аборигенов, хотя выглядела она как благородная дама, забежавшая на дворцовую кухню. Я купил свою красавицу, когда она только-только вошла в производство, официальная марка: Wauquiez Pilot Saloon 58. Парусная яхта с почти 18-метровым дек-салоном и четырьмя каютами. Кроме того, три отдельных санузла и своя кухня.

В ней легко размещается восемь человек, совершенно не мешая друг другу. А нас будет только пятеро. Во всяком случае, я надеюсь, что пятеро.

Ян Баккер вышел на палубу и критически осмотрел оснастку, потом помахал мне рукой и улыбнулся. Внизу слышалось звяканье посуды.

Катя и дочь Яна, Полин, готовили завтрак.

Сегодня должна приехать Варя. Она позвонила мне два назад и спросила, могла бы она поехать со мной? Куда угодно, но как можно дальше от горя и войны. Я сказал: «Да.» И теперь в нашей маленькой команде недостаёт лишь одного члена экипажа.

Да, вы же, наверное, ничего не знаете?

Яхту я купил на деньги от наследства. И лишь совсем недавно узнал от какого. Конечно же, мой зарубежный предок никогда не существовал и никакого золота на Клондайке не мыл. Вся история, как я и всегда подозревал, оказалась чушью.

Это было последнее «прости» от жены. Моей любимой, единственной, загадочной индейской принцессы Покахонтас, арестованной в том злосчастном 89 году и пропавшей в кровавом перемоле девяностых.

Я поймал себя на мысли, что до сих пор не верю в её смерть, но письмо от Вадима Николаевича, присланное на второй день нашей войны с Малороссией, не оставляло надежды.

Комаров много знал. Ему нельзя было не верить, тем более что его слова были подкреплены пулей 9-го калибра, пущенной в висок из наградного «Макарова». Об этом очень скромно оповестили в вечерних новостях, выдав действительность за террор «малороссийских диверсантов».

В тот самый день, когда письмо отправилось ко мне, он сам отправился в путешествие гораздо более далёкое, чем задумали мы с Яном -в Вечность.

«Здравствуйте Владимир, – писал мой бывший коллега и наставник по «Фрунзенке» и особой части, – считаю своим долгом сообщить некоторые факты, так как пришло время раздавать долги. Не удивляйтесь, откуда у меня на вас контакты, скажу коротко, там, где я до последнего времени служил, секретов не существует. Просто поверьте. Наверное, вы правильно сделали, что не поддались на красивые слова о «вере, царе и Отечестве», и ушли от всего в сторону, сохранив себя как человека. А вот я – не смог. Но горе всё равно не обошло вас стороной, и самая большая трагедия, арест жены, до сих пор остаётся для вас тайной за семью печатями. Что ж, я сломаю эти печати...

Аяна Жукенова, она же Алма Спарк (это её настоящее имя), работала на английскую разведку MI8 c середины 70-х. Происходит из семьи потомственных военных, представители которой в большей своей части служили в разведке. По «легенде» была заброшена в Киргизию, чтобы через нашу часть, курсанты которой отбирались на космические проекты, попасть в секретную группу, формирующую опытную экспедицию на Марс. Ну и, конечно же, одной из главных целей MI8 было изучение космических достижений СССР и информировании об этом своих.

Была «провалена» после ареста её фиктивного дедушки, Аманбая Жукенова (настоящее имя Ли Тхонг), и арестована ГРУ. Её делом занимался лично Марин. Марин перевербовал Алму (используя скорее всего давление по семейному фактору) и заставил её уйти в тень. Я хочу сказать, что даже если бы тогда вы и попробовали её искать, то ничего бы не выяснили. Она стала «агентом-невидимкой» или двойным агентом. И любой её контакт с вами или дочерью принёс бы немедленную ликвидацию. Вашу в том числе. И она это понимала. Как тут не вспомнить старинную российскую мудрость: «Меньше знаешь, крепче спишь.» Но Алма перехитрила Марина. Предложив ему фиктивную игру со своими, она, в действительности, сделала признание, что завербована, и её шефы начали игру уже против ГРУ, фактически предложив своему агенту искупить вину смертью... У неё не было выбора. Но она поставила одно условие: создать легенду о наследстве Томаса Шеппарда, якобы вашего американского предка-золотоискателя, и под этим соусом перевести вам и дочери свою часть имущества семьи Спарк, превратив её в доллары. К этим же деньгам она добавила и свою личную страховку на случай гибели. Она очень любила вас и Катю. Если это может вас утешить.

Алма Спарк была ликвидирована совсем недавно, когда попыталась передать планы наступления Малороссийскому генштабу в апреле этого года... Я не могу привести письменных доказательств, но будучи в очень близком окружении Марина, слышал, что вместе с ней пришлось ликвидировать одного из высокопоставленных генералов-хозяйственников, Свиридова, через которого Алма и получила эти данные.

Понимаю, что утешения здесь неуместны. Но теперь вы хотя бы знаете правду...

P.S. Личный «ник» Алмы Спарк был «Покахонтас».

Прощайте, Владимир. Берегите себя и продолжайте оставаться человеком.»

Теперь яхта «Полин» (названная изначально по имени дочери Яна) навсегда будет носить имя «Покахонтас». Пока живы я или Катя.

Ян, мой капитан и штурман в одном лице, купил её в кредит, но не рассчитал возможностей и прогорел: чтобы спасти хоть что-то, голландец перепродал яхту мне, а я предложил ему остаться у меня в качестве капитана. Мы быстро сошлись, его спокойный, рассудительный и добродушный, как у умницы сенбернара, характер, только укрепил меня в правильности принятого решения.

А его дочь Полин стала моей Кате неразлучной подругой и помощницей.

Ян потерял жену шесть лет назад, будучи активной курильщицей, она заплатила за удовольствие дышать дымом раком лёгких, и с той поры он, как и я, живёт с дочерью, выбросив свою короткую морскую трубку за борт.

Проблем в общении у нас тоже нет, мы с Катей уже довольно сносно говорим по-английски, а последнее время даже стали изучать голландский язык, с самых бытовых понятий до специальных морских терминов. Ян и Полин, в свою очередь, очень любят щегольнуть русским словцом, порой фантастически его исковеркав, но при это страшно гордясь собой.

Компания у нас лёгкая, весёлая и душевная. Варя в неё «впишется». Уверен.

Она приехала почти на закате. Оранжево-красное Амстердамское солнце лениво принимало вечернюю ванну, когда возле нашего причала остановилось такси.

- Володя! – её звонкий, как валдайский колокольчик голос, я узнал бы из миллиона остальных голосов. – Здравствуй, Володя!

Мы не обнялись, не поцеловались, мы просто стояли, смотрели друг на друга и беззвучно плакали.

Плакали обо всём: о нашем улетевшем детстве и юности, о её трагически погибших муже и сыне, о родителях, которые давно нас покинули, и, надеюсь, хоть немного и о моей Аяне.

- Я приехала, Володя. – сказала она наконец. – Ты не передумал взять меня с собой?

- Нет. Не передумал.
- Спасибо! Спасибо тебе, Володя...

Когда Варя перезнакомилась со всеми обитателями «Покахонтас», мы вышли на палубу и долго стояли, глядя на чистые, огромные, как новогодние фонарики, звёзды.

- А я верю, – вдруг сказала она, – верю, что они нас видят. И любят. И ждут.

- Кто?

- Руслан. Ромка. Твоя жена. Анечка... Они там, я чувствую. (Она помолчала.) А ещё, я верю в то, что любое испытание, посланное нам на земле, не просто так. За этим должен быть какой-то высший смысл. Просто мы не понимаем. И от непонимания – страдаем ещё больше... Когда мы отправляемся?

- Завтра. Билеты на самолёт до Сантьяго уже заказаны. А «Покахонтас» полетит грузовым рейсом. А уж потом мы пойдём морем...

- Это далеко?

- Не очень. Чуть больше двух тысяч миль.

- А в километрах?

- Точно не уверен, наверное, тысячи три будет.

- Далеко.

- Этот остров – самый удаленный остров на свете. Знаешь его настоящее название? Рапануи.

- И что это значит?

- Не знаю. Скорее всего, по имени народа, который там проживает и называет себя рапануйцами. Это важно?

- Нет. Но звучит лучше, чем просто Остров Пасхи. И что мы там будем делать?

- Отдыхать.

- От чего?

-От мира. От самих себя. От всего. Мы просто сядем на траву, прямо под древними истуканами, закроем глаза, подставим лицо ветру и растворимся... В море, в облаках, в древних сколах камней...

- И попросим прощения. – вдруг сказала Варя.

- За что?


- За всё, что мы натворили на этой земле. Попросим за нас всех. И если нас не простят, то хотя бы услышат...

Она замолчала, а у меня на сердце впервые стало светло и спокойно.



ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ
 
НЫНЕ ОТПУЩАЕШИ...

«Ныне отпущаеши раба Твоего. Владыко...»
(Песнь Симеона Богоприимца)
 
Человек с усталым лицом помедлил, убрал руку от засветившегося было экрана монитора и задумался.

«Нет, я ещё подожду. Ещё не время... У меня почти сутки в запасе. Они только начинают штурм Таврии. Может быть, их и отбросят. Скорее всего. Мы направили туда все резервы. Все! А народу скажем – подлое предательство! Народ поймёт! Он всегда ненавидел предателей. Их ведь так и называли – «враги народа»! А за последние два десятка лет мы только и делали, что разъясняли чего и как лучше.
Уже выросло целое поколение на нашей правде! Нашей идеологии! Нашей точке зрения! Меня упрекают за излишнюю «патриотизацию»... Кучка либеральных недоумков, жующих пиндосовские конфетки, завернутые в голливудскую мишуру, замешанную на дерьме супергероев – упрекает меня за патриотизм!

Да, я – патриот!

Патриот тех, кто восемьдесят лет назад ломал хребет фашизму и нацизму! Тех, с чьими портретами мы проходим маршем в великий День Победы. Они герои! Наши деды и прадеды! Простые Ваньки-Петьки с последней гранатой, ложащиеся под гитлеровский танк! Грудью закрывающие вражеский дот, бросающие в таран самолёты! А подростки, ночами вытачивающие снаряды и патроны? Разве они не герои? Не патриоты?

И я на этом буду стоять твёрдо! Изменить историю – значит убрать генетическую память. Потерять самих себя!

Нет! Господа-либеральные подстилки, подхрюкивающие дяде Сэму, этого, пока я во главе страны – никогда не будет!

Никогда!

А мои соратнички? Они чем лучше? Даже министр обороны и тот... Вчера мне проныл: «Может всё-таки попробовать через ООН или МАГАТЭ?» Тупица! Оленевод хренов! «Министр обороны» ... Ни одного дня в армии не служил! Ни срочником, ни даже стройбатовцем! А туда же – «ООН»! Да какая ООН, если всё это ширмы! Это пиндосовские марионетки, куклы на ниточках!

Я-то это давно понял!

Ещё двенадцать лет назад, когда выступил с Кёльнской речью! Как они тогда зажужжали! Надо же, сырьевой придаток осмелился открыть рот! Это всё равно, как если бы паштет на вашем столе – заговорил!

Ну как же... Качай из нас ресурсы, как кровь из вен донора, а взамен донору жидкий чаёк с долькой лимона. Чтобы не подох.

Нет, так больше не будет!

И тогда единственным шагом оставалась модернизация Вооружённых Сил! А как по-другому? Не станешь же ты завозить в дом хрустальные люстры и мягкую мебель, не построив забор, стены и крышу? Именно!

Триада! Вот оно! Ядерная триада! Море, Земля, Воздух!
Особенно море. Подлодки с ядерным вооружением – всегда весомый аргумент в любом споре. Базы – это хорошо. Но баз нам они много разместить не дадут, потому и вцепились в Таврию. Прошили Малороссию фашистами в надежде, что сожрут этот морской аванпост. Да не тут-то было! Я вовремя пошёл на опережение. Хотя и тогда многие кричали: «Права человека! Демократия! Выбор народа!»

Народ – не разумен! Народ любит сильных! Народ предпочтёт в девяноста случаев из ста, чтобы выбор сделали за него! Он боится ответственности, а тем более – коллективной ответственности! В этом случае слушать Народ – это проиграть!
Но мы уже проигрывали! За последние тридцать лет нас разрывали, как лоскутное одеяло…

Разве нет? А Кавказ? А Бессарабия? Сакартвело? Мало вам?
 
Я не Шива многорукий, одновременно строить дом и завозить мебель, естественно, отдавая всё армии, жертвовали социальной сферой.
Но давайте по-честному, разве при Бельцине было лучше? Или при «Пятнистом»? Мне опять говорят: «Кредиты! Закредитовали по самое не балуйся! Вся страна в долгах!» Так граждане дорогие, зачем вам на семью из трёх человек три машины?? Даже на «цивилизованном Западе» меньше! Вы привыкли жрать в три горла и жить не по средствам! И это не только об олигархах, а и о простых обывателях! Не можешь платить – не бери! Простое правило. Берёшь – отдавай! Всё остальное – демагогия.

Воруют... Согласен! Ужасно воруют! Нагло. Бесстыдно.
Опять моя вина!

И что? Вы хотите сталинские процессы? «Воронки» по ночам? Вы этого хотите? Да, у меня в окружении были горячие головы, которые предлагали что-то подобное, но я на это не пошёл. Создали в помощь МВД вспомогательную структуру и достаточно. Ребята крепкие, изнутри расшатать не дадут.

Сейчас главное – АРМИЯ! Всё туда! Все лишние деньги! Нет армии – нет ничего! Это же надо понять! Россия всегда была сильна своими защитниками. Недаром Александр Третий произнёс святые в своей мудрости слова: «У России только два союзника – её армия и флот»! Прав! Тысячу раз прав! И тот, кто спорит против этого, а тем более мешает – враг! Настоящий и неприкрытый! И таких мы будем мочить везде, даже в сортире!

А мои родные? Ладно, с соратниками понятно, с врагами тем паче... А родные? Жена, сестра, друг детства, учитель... Они-то почему против меня? Разве они не понимают, что происходит? Разве не видят непомерный груз ответственности на моих плечах? Мне не надо просить их подставить свои плечи, но принести воды и вытереть пот со лба, это вы можете? Нет! Осуждают! Открыто осуждают!

И папа... Да, верно, о покойных либо хорошо, либо ничего. Но даже он меня не понимал! Про Жукова плёл, про вагоны с награбленным барахлом...

Маршальский тупик.

Прямо заявил, я веду страну в тупик! А тупик – это конец, конец! Вот как он это понимал.

Я – в Маршальском тупике! Страна – в Маршальском тупике! Земля – в Маршальском тупике!

И это – вместо поддержки!

И дочери за ним... Вероника после смерти матери иммигрировала аж в Новую Зеландию. Я не мешал. Выпустили. Но Владислава! Несгибаемая стойкая
 
Владислава! Бросила фонд, вышла замуж за бельгийца и живёт, забыв обо мне как о
ночном кошмаре...

Почему? Почему? Почему?

Этот вопрос всё чаще мучает меня и отнимает силы для продолжения борьбы с нацистами в Малороссии.

Упёрлись твари... Мой «оленевод» обосрался по полной. Чего уж тут сироп разводить... Обещал в три дня устроить им «баню». Ну, я давал три недели, я реалист. А в итоге? Война идёт почти год! Лучших ребят там положили... А сколько техники? А вертолётов? Авиации? Даже цифры открывать не хочу...

Свиная плоская морда! Враль! Бездарь!

Но ведь и остальные с погонами трындели то же самое! Иногда действительно хочется как в тридцать седьмом прошлого века пострелять этих заворовавшихся и изолгавшихся ублюдков и перетряхнуть все академии и войска! Но, коней на переправе не меняют... Любой такой шаг только укрепит дух врага, а он и так достаточно сильно мотивирован...

Победа! Победа и ничего больше!

Если победим, мы ещё продержимся как суверенная страна, проиграем – мы повторим судьбу Южнославии.

С «оленеводом» и его оленями понятно. Не дал Бог ума, взять неоткуда.

Или взять Серёжу Лагрова... Он же дипломат потомственный! И не дурак. Он-то как опростоволосился? Я же когда Военную операцию начинал и его слушал!

Он сказал: «Дипломатия не поможет. Эти отмороженные поймут только залпы пушек!» А почему раньше помогала? Почему, когда был Карибский кризис у Громыко получилось, а сегодня у Лагрова – нет? А потому что Громыко за дело болел! Каждое слово просчитывал! Да что там слово, каждый жест и мимику. А мой Серый?
«Дебилы, бля.ть!» – Это что ли современное искусство дипломатии?
А представитель МИД? Его спичрайтер? Баба без возраста, марамойка базарная, глаза
от пьянства заплывшие... Она и есть лицо нашей дипломатии??

Разогнать!

И разгоню! Всех, всех разгоню!

Только бы удержать Таврию... То, что взяли в первые недели, придётся отдать. Потери огромные. Ещё пару месяцев такой «военной операции», и оголим все границы на Востоке и Севере! Или всеобщая мобилизация.
А что она даст, мобилизация эта? Ни хрена! «Пушечное мясо» если...
 
Суворов говорил: «чтобы войны выигрывать, солдата учить долго надо, начиная с того, как правильно надо есть»! А у нас даже на простейшие стрелковые навыки нет времени. Именно – «пушечное мясо»!

Вопросы пойдут. Уже идут! За что? За что погиб мой муж, сын, зять, брат, сват? Пропагандистский аппарат в запале, как скакун на ипподроме. Несут что ни попадя, на свой страх и риск. А что делать? Начнёшь правду говорить, вторую революцию получишь! А революции в России вещь не бескровная и жестокая. Их же первых и повесят. Вдоль Арбата на фонарях...

А мне грозят: «Гаагский трибунал! Военные преступления»! Запугать думают. Но вам даже Слободана не удалось согнуть, где уж меня?»

«Военный преступник»! Я??
Нет, бывшие «западные партнёры», я собиратель земель русских! Я современный и Пётр, и Иван Грозный и Владимир Мономах! И то, что я вернул России её законные земли, вам обратно отдавать не собираюсь!

Вы думаете, я смерти боюсь или суда вашего? Чушь! Мне восьмой десяток скоро! И жизнь я прожил, пусть и не безгрешную, но честную. Служил Родине как умел. А за то, что не сумел, правнуки простят. А главное – поймут...

Телефон! Мой оленевод звонит...

Надеюсь, что Таврию удержали. Очень надеюсь! А если нет...
 
Человек с усталым лицом опять бросил взгляд на монитор «Чегета», а на виске с бешеной скоростью забилась синяя жилка.
 
 
 
 КОНЕЦ
 
 
 
Авторские права защищены.
 
Все перепечатки данной работы, как полностью, так и частично, категорически запрещены, в том числе запрещены любые формы репродукции данной работы в печатной, звуковой или видеоформе.
Любое нарушение закона будет преследоваться в судебном порядке.
 
Все персонажи, события, места, города и страны являются фантазией автора. Любые совпадения случайны.

(Автор)