О поэте Аркадии Осипове, ч. 3

В день рождения Аркадия Осипова я перечла воспоминания о нем Николая Григорьева.  Он сумел написать об Аркадии так точно, что облик поэта становится видимым, будто смотришь кинохронику тех далеких шестидесятых.

Тот временной период, когда Осипов учился в Московском институте тонкой химической технологии, характеризовался вниманием государства к развитию химической промышленности. В МИТХТ была прочная и авторитетная преподавательская и научная база. Институт имел свои традиции, заложенные еще до войны, а во время "оттепели", студенты открыто интересовались и другим, находящимся вне сферы их будущей инженерной работы.

 Тогда немалое число студентов МИТХТ существовало как некая общность, центральными фигурами которой были Евгений Арцис и Аркадий Осипов.
В наибольшей степени молодых людей объединял в то время туризм, путешествия. Но многие были захвачены и поисками духовных начал жизни, а также жаждой сотворчества, было ли это общение на занятиях институтского литературного объединения, выступления туристического хора, или просто пение у костра под гитару. Зародившиеся в молодости дружеские духовные связи, –  я убедилась в этом позднее, – оставались на всю жизнь.
 
Николай Григорьев, кандидат химических наук, написал свои воспоминания через много лет после окончания института, они были опубликованы в юбилейном сборнике      
МИТХТ "Глоток кислорода", в составлении которого я участвовала. Образ поэта в этом мемуарном тексте романтизирован отсылом к античной мифологии и сравнением облика Аркадия с молодым Львом Толстым. Рассказ Григорьева содержит также те живые подробности, которых обычно нет в официальных биографиях, но которые составляют основу личности и характера описываемого человека. С благодарным чувством к автору я помещаю эти воспоминания на ПРОЗА.РУ. Ольга Постникова   





                Николай Григорьев

                АРКАДИЙ

                О, что мне делать, что мне делать
                С неостывающим, собой...
                А.Осипов

Имя Аркадий означает: житель Аркадии, центральной области Греции. В античной литературе Аркадия изображается райской страной с патриархальной простотой нравов. Правитель Аркадии, царь Аркад, был сыном Зевса и нимфы Каллисто. Благодаря такому божественному покровительству Аркадия процветала и стала синонимом счастливой страны, все ее обитатели жили в довольстве и душевном согласии.
Обладатели этого имени, неся в себе частицу души любимого сына Зевса, должны прожить счастливую жизнь, а их близкие – ощутить отзвук Зевсовой любви.

У каждого есть свой Аркадий. Своего Аркадия я увидел в фев¬рале 1963 года в Карелии. Я учился в Московском институте тонкой химической технологии, а этот институт в то время исповедовал туризм. Для непосвященных был организован зимний туристический слет. Каждая группа шла своим маршрутом и все сходились в заброшенной деревеньке где-то между Иделем и Кемью.

После снегов и морозов огромная протопленная изба казалась раем. В нее набивались и набивались вновь подходящие группы. Непременным атрибутом туризма была песня. Сейчас мне кажется, что совместное песнопение является главным объединяющим началом любой религии. Когда поют вместе хотя бы двое – умеющий и неумеющий, наступает гармония подчинения неумеющего петь – умеющему.

Представьте – огромная, полуосвещенная горница, забитая народом до невозможности, а новые все подходят и подходят, и все поют. Не разобрать ни лиц, ни поз. Только мелодия общая. И ты входишь, неизвестный, обтираешь изморось с очков, дышишь на пальцы (как холодны еще струны гитары) и поешь что-то свое.

Я пел тогда Окуджаву – “Глаза словно неба осеннего свод и нет в этом небе огня...” И было удивительное ощущение – владение душой не каждого, а всей толпы, сидящей бук¬валь¬но друг на друге. Когда я закончил – наступила тишина, дань магии Окуджавы. И тут в маленький пятачок в центре гор¬ницы вышел мой Аркадий. А я не знал, кто это. С доб¬ро¬же¬лательной улыбкой он преподнес мне дар – сигаретку “Ду¬кат”, – это было признание. Я не ощутил значимости момента и тупо сказал, что только что покурил. Эту неловкость вся гор¬ница выразила дружным эхом. Аркадий постоял в ти¬ши¬не, еще раз улыбнулся и ушел. Пошли другие песни, но искра проскочила...

Первое восприятие облика Аркадия у меня связано с поэтикой Окуджавы – “глаза словно неба осеннего свод”. У него и были такие глаза – голубые, глубоко посаженные, всевидящие и спокойные.
Попробую описать Аркадия не по первому впечатлению – оно было поверхностным. Что же помнится? Вот мы случайно встречаемся по дороге в институт. Он в демисезонном пальто с поднятым воротником. Высокий, слегка сутулый, с не¬покрытой головой. Строгие глаза и скорбный рот, растянутый в приветливой улыбке. Он весь в себе, во внутренней работе, в своих мыслях. Он очень похож на Льва Толстого – не того бородатого старика, а молодого артиллериста, только что вернувшегося с Крымской войны. Правда, Лев Николаевич носил тогда небольшие усы, а Аркадий – нет. Говорим о чем-то незначительном, обыденном. Но, несмотря на банальность разговора, появляется радостное ощущение непосредственного душевного общения, не зависящего от шелухи слов. Впоследствии это чувство возникало даже тогда, когда мы просто молчали.

Вот он на переменке, на знаменитой институтской “дырке”. Широкая кольцевая галерея второго этажа, куда выходят четыре лестницы и четыре двери двух главных аудиторий, образует прямоугольный проем, дырку на первый этаж, где расположен гардероб. “Дырка” – перекресток всех институтских дорог, место встреч и расставаний, вечевая площадь... Аркадий в сером пиджачке с коротковатыми рукавами. Кстати, что бы он ни надевал – штормовку, рабочий халат или потертый свитерок – все ему удивительно шло. Вероятно, это происходило от врожденной элегантности.

Вокруг Аркадия – толпа. Ведь он и председатель турсекции, и художник стенгазеты, автор и вдохновитель студенческих капустников, и гитарист и, наконец, поэт. Да еще и заводила уличного футбола на “клизьме” – пятачке в Архивном переулке. “Клизьмой” это место называется потому, что там когда-то состоялся матч со студентами медицинского института, где мячом служила большая клизма с отрезанным носиком.
Каждому нужно поговорить с Аркадием, кому по делу, а кому просто так, от потребности в общении. И он говорит, говорит и как магнит притягивает к себе все новых и новых людей, знакомых и незнакомых. Он доступен всем, и каждый получает от него свое, желаемое.

“Ну, Аркадий, ты – человек” – восхищенно произносит очередной собеседник и уступает место следующему. Да, Аркадий был человеком и, вероятно, уставал от чрезмерного общения. Одно время, когда он много писал, он даже снимал комнатенку на Кропоткинской, чтобы уединиться для работы. Близкие друзья пеняли ему на неразборчивость общения, старались из добрых побуждений внушить, что нужно ценить свое время, что нельзя безрассудно тратить себя на недостойных. Конечно это справедливо, но беда вся в том, что для Аркадия не существовало недостойных. Ему было интересно с каждым. Его натура точно подходила под пастернаковское:

     Во всем мне хочется дойти
     До самой сути.
     В работе, в поисках пути,
     В сердечной смуте.
     До сущности протекших дней,
     До их причины,
     До основанья, до корней,
     До сердцевины...

Он отлично учился. Помню, как с радостным воодушевлением он делился со мной тем, что вот сейчас, только что, он блестяще сдал экзамен по своей химической специальности. Я вежливо кивал – для многих из нас ученье было досадной помехой вольной студенческой жизни. Большинство тогда не осознавало, для чего оно учится, для чего пригодятся впо¬след¬ствии запихиваемые в нас знания. А Аркадий знал. Что бы он ни делал, все было озарено глубоким пониманием сути этого дела. Поэтому любое занятие было ему в радость и удавалось вполне.

В нашей турсекции многие пели и играли поискуснее Аркадия. Некоторые имели музыкальное образование. У Аркадия его не было. Хотя ходили ехидные слухи, что одно время он брал уроки вокала. Но стоило ему взять гитару, склонить темно-русые кудри над грифом, нащупывая аккорд, и запеть своим глуховатым, высоким, со звенящей ноткой голосом “Я простая девка на башта-а-ане, он – рыбак, веселый челове-е ек...” – и нет больше серой действительности. Все мы на бе¬регу лимана, все с тоской глядим в даль, где “утопает белый парус в море”, все, вместе с Иваном Алексеевичем Буниным, пред¬чувствуем печальную кончину простой девки.

Понятно, что к Аркадию тянулась вся поющая братия. Сам по себе сложился ансамбль во главе с ним – “турхор”. В это время стали проходить первые конкурсы туристической песни, и “турхор” тоже участвовал в них. На конкурсах исполнялись разные песни, не только на тему туризма, но подразумевалось, что поются они только туристами, хотя это было, конечно, и не так. Еще не существовало тогда понятий “бард” и “КСП” – они появились позже. Конкурсы и концерты проходили в разных учебных институтах, а один раз даже в Политехническом музее. Стремление попасть туда было всеобъемлющим. Помню волнующуюся толпу страждущих перед дверью института связи. Над головами толпы, как рыбки на мелководье, плыли несколько гитар и один контрабас. На этом конкурсе второе место заняла песня “Тундра” – стихи и музыку к ней написал Аркадий.

Стихи Аркадия поражали радостным узнаванием образов. Казалось, что ты сам уже видел и ощущал то, о чем он пишет, но не догадался выразить это так точно и вместе с тем неожиданно. Вот несколько примеров:

     Кружевное, узорное липы невесомо раздумье...

     Дерево мотается, мотается, за небо хватается…

     С березы капает вода – печальный посвист...

Из стихотворения “Лист”:
     Ты ждешь меня, как осенью вода кленового распятья ожидает.

Одно сравнение долгое время было мне непонятным – “Как церковь в полдень незаметна”. Но однажды жарким летним днем я шел вверх по долине речки Яхромы и, глянув вправо через поле, не обнаружил привычного силуэта старинной церкви в селе Батюшкове. Несколько мгновений я ото¬ро¬пело всматривался в пространство, и вдруг меня осенило: бе¬лая церквушка слилась с белесым от полуденного жара небом и стала невидима.

Как я уже говорил, Аркадию было присуще вдумчивое и глубокое отношение к любому делу. Так он относился даже к играм. Он и придумывал их множество. Например, игру в “лосей” – дикая беготня по ночному лесу с не совсем понятными, меняющимися на ходу правилами. Игра захватывала многих, потому что главным, самым увлеченным “лосем” был сам Аркадий. Когда появилось спортивное ориентирование, конечно, самым страстным и азартным приверженцем этого спорта стал тоже он. На всех слетах Аркадий устраивал соревнования и для детей – с настоящими картами, которые сам изготавливал, с настоящей судебной коллегией, с призами. Соревнования он проводил так, что почему-то проигравших и обиженных не было.

Как-то мы собрались на даче родителей одного из наших знакомых. У Аркадия возникла идея провести спиритический сеанс. Для пущей таинственности в темный подвал был снесен круглый столик, на него помещен лист бумаги с буквами, положено блюдце и зажжена свеча. Все уселись вокруг столика, возложили руки на блюдце – и действо началось. В зловещем полумраке блюдце двигалось по клеткам с буквами, образуя слова. Я кощунственно относился к спиритизму и из озорства стал двигать блюдце так, чтобы оно выписывало нецензурные слова. Аркадий тут же разоблачил меня и не на шутку рассердился. Даже к такой игре он относился серьезно.

Но это не говорило об его ограниченности. Просто у него было иное, свое отношение к жизни во всех ее проявлениях. Природа наделила Аркадия способностью видеть истинный смысл происходящего, поэтому некоторые его поступки были непонятны для окружающих, лишенных этого дара. Только по-том, оценив то или иное деяние Аркадия, они прозревали и осознавали его правоту.

Однажды руководство института решило для экономии средств сократить гардеробщиц. Предполагалось, что их работу будут поочередно исполнять преподаватели в качестве общественной нагрузки. Аркадий к тому времени уже закончил институт и работал на кафедре радиационной химии. Все почему-то восприняли эту идею покорно, никто не осознавал нелепости ситуации – днем преподаватель ставит студенту на экзамене двойку, а вечером принимает у него номерок от пальто. Один Аркадий выступил против этой несуразицы. Он никогда не был снобом и первый стремился помочь любому человеку в любой ситуации бескорыстно, по движению души. Но только Аркадий понимал, что преподаватели-гарде¬роб¬щи¬ки нанесут ущерб и авторитету руководства и престижу института. Он выступил один и победил, странная затея не была осуществлена. Думаю, что начальство было втайне даже благодарно ему за это.

Еще один случай, поразивший меня. Умерла бабушка моей жены, баба Катя. Я попросил нескольких друзей, в том числе и Аркадия, помочь проводить старушку в последний путь. К назначенному часу стали сходиться приглашенные. Гроб с покойницей стоял в столовой, и я провожал приходящих в спальню, где все сидели и курили в ожидании похоронного автобуса. Пришел Аркадий. Я предложил ему присоединиться к остальным, но он, неожиданно для меня, попросил проводить его к покойной. Несколько минут Аркадий простоял у гроба, склонив голову, вглядываясь в лицо старушки, которую при жизни он даже не видел.

И тут я внезапно и пронзительно ощутил, насколько неизмеримо выше уровень духовности Аркадия по сравнению с обычными людьми. Ведь все они, добрые и хорошие люди, по первому зову явились помочь мне в житейском деле, переноске тяжестей, и только один Аркадий пришел на похороны.


Шли годы. Мы понемногу старели, встречались пореже – больше перезванивались. Хотя встречи, конечно, были – по праздникам, на днях рождения, на традиционных осенних сборищах в лесу под Дедовском. Почему-то в моей памяти эти встречи осенены дымкой грусти, вероятно, от невозможности возврата к былой беззаботности. Но все равно, каждая встреча воспринималась как нечаянная радость.

В 82-м году мы вместе провели недели две на Белом море, в Белой губе Кандалакшского залива. Была большая компания из взрослых, детей и собаки Дашки, которая, несмотря на имя, была кобелем. Время проходило за рыбной ловлей, наблюдением за тюленями, походами за ягодами и за играми, которые устраивал, конечно, Аркадий. Для детей он организовал эстафету с беготней по окрестным сопкам и пересечением заливчика на байдарках без весел.

Однажды во время дождя мы все, семнадцать человек, забились в одну палатку и долго читали стихи, пели песни под гитару. А поводом для импровизированного поэзоконцерта послужила покупка в ближайшем поселке нового сборника Симонова, других поэтов там не оказалось.

Все беззаботно отдыхали, один Аркадий почти каждый день в любую погоду шел в деревню Княжья губа (около двух часов хода в один конец) – там была связь с Москвой. Один он не мог отгородиться от забот, да, наверное, и сам того не хотел. Таким уж создала его природа.

Во время августовского путча 1991 года мы вдруг столкнулись с ним на Профсоюзной улице. Аркадий в клетчатой кепочке, которая молодила его, с тяжелой сумкой в руке. Он уже двое суток провел у Белого дома, отлучился, чтобы принести продукты семье, и должен тут же вернуться обратно. Я стал говорить ему, что путч уже провалился, что это было ясно с самого начала, когда все увидели трясущиеся руки Янаева. Нет больше нужды стоять у Белого дома, можно уже отдохнуть. Аркадий смущенно улыбался, соглашался со мной, но было ясно, что сейчас он забежит домой, бросит продукты, повернется и опять отправится к Белому дому, подгоняемый своим извечным чувством долга и своим восприятием происходящего.

В конце августа 92 -го года мы с женой вернулись, полные впечатлений, из путешествия по реке Керженец, так заманчиво описанной Мельниковым-Печерским. Вдруг раздается телефонный звонок. Звонит Оля, жена Аркадия. Она просит достать какое-то редкое лекарство для Аркадия. Что такое? Аркадий в больнице... Я растерянно спрашиваю, что с ним, в какой он больнице, когда можно его навестить и что принести. А в ответ слышу, как выслушивают, наверно, приговор, что Аркадий просил никого не приходить, чтобы не пугать своим видом посетителей, не делать им больно. Пока мы разыскивали лекарство, необходимость в нем отпала. Аркадий умер. Это случилось 29 августа.

По периметру площадки, перед мрачным силуэтом крематория в Донском монастыре, стоит множество людей. Они, расположившись небольшими группками, тихо беседуют о чем-то постороннем, словно стараются не думать о том,зачем сегодня собралось здесь так много народа. А собрала всех Аркашина смерть. Когда-то Аркадий начинал жизнь в Новодевичьем монастыре, а заканчивает – в Донском. Ужас¬на и нелепа по своей безысходности похоронная процедура в ритуальном зале крематория. Нелепа еще и потому, что предполагает вторые похороны – предание праха земле.

Все кончено, и автобусы с подавленными и заплаканными людьми отправляются в институт на поминки. При входе, как выстрел в упор, лист белого ватмана с тремя черными словами: “Умер Аркадий Осипов”. За поминальным столом многие пытаются объяснить себе и другим, кем же был Аркадий Оси-пов. Тщетны словесные попытки. Но вдруг Женя Арцис произносит простую фразу: “Аркадий был посланник божий на земле...” Наступает внезапная тишина, и все понимают, что истина найдена.



Недолго правил царь Аркад своей счастливой Аркадией. Завистливые боги строили ему козни и всячески преследовали. Однажды на охоте он едва не убил свою мать, приняв ее за дикую медведицу. Тогда Зевс, чтобы прекратить земные невзгоды своего сына, превратил Каллисто и Аркада в медведей и поместил их на небо. Там они находятся и сейчас. Каллисто – созвездие Большой медведицы, а рядом Аркад – созвездие Малой медведицы.

Безлунной ночью выхожу я на улицу, поднимаю глаза к звездам, нахожу привычный ковшик Большой медведицы, перевожу взгляд на Полярную звезду в созвездии Малой медведицы и невольно вспоминаю судьбу Аркада и Аркадия. Мерцает Полярная звезда, плавно поворачивается вокруг нее россыпь остальных звезд и кажется мне, что я опять, как в юности, безмолвно общаюсь с Аркадием. Где ты, как ты, Аркаша? И в ответ мне чудится его голос с незабываемыми интонациями:

С тех пор о капитане,
То есть просто обо мне,
Посмертными крестами
Пляшут тени на волне.

Все тише, все отчаянней,
Вдали – ти-ли, ли-ли.
Давай, дружок, отчаливай,
Давай, вали...

Январь 1998 г.