5. Встреча князя Мышкина с Парфеном и Аглаей

По возвращении князя Льва Николаевича в Петербург (как раз после того рокового случая с Рогожиным, который попытался его убить, но в итоге князь спасся в тот час случившимся припадком падучей болезни); случилось ему перебраться в Павловск в дом Лебедева. Там и разворачиваются следующие события.


1-ВСТРЕЧА КНЯЗЯ С ПАРФЕНОМ

Не стану пересказывать всех приключений, выпавших на долю князя перед первым случаем знаковой встречи с Парфеном Рогожиным; но упомяну только, что как раз перед тем довелось ему встретиться непредвиденно с Настасьей Филипповной на «музыке», куда он пришел вместе с Епанчиными; где эта особа произвела на всех чрезвычайно неприятное и потрясающе пронзительное впечатление…

После случившегося потрясения князь, и так еще не совсем оправившийся после припадка, бродил по парку, осознавая нынешнюю невозможность уснуть. И вдруг услышал: «Так и знал, что где-нибудь здесь бродишь, недолго и проискал, – пробормотал сквозь зубы Рогожин». Пораженный внезапным его появлением князь «не мог собраться с мыслями, и мучительное ощущение воскресло в его сердце».

«Как ты отыскал меня здесь? – спросил князь, чтобы что-нибудь выговорить». – «От Келлера слышал (я к тебе заходил), «в парк-де пошел»; ну, думаю, так оно и есть. Я к тебе теперь от нее, безпременно велит тебя звать; что-то сказать тебе очень надо. Сегодня же и просила». Но князь ответил, что придет завтра и спросил, к нему ли Рогожин? Не зайдет ли? Но Рогожин был язвительно насмешлив, и идти, конечно же, не хотел. «Почему у тебя теперь такая злоба на меня? – спросил князь. Оттого, что ты на меня посягнул, оттого твоя злоба не проходит. Говорю тебе, что помню одного того Парфена Рогожина, с которым я крестами в тот день побратался». Но Рогожин теперь «сторонился от него, отступив шага на два и пряча свои руки»: «Теперь мне не стать к тебе ходить, Лев Николаич, так зачем я к тебе пойду?.. Почему ты-то чувства мои знаешь? Да я, может, в том ни разу с тех пор и не покаялся, а ты уже братское свое прощение мне прислал (письмом)». – «…Не подыми ты руку тогда на меня (которую Бог отвел), чем я бы теперь перед тобой оказался? Ведь я ж тебя всё равно в этом подозревал, один наш грех, в одно слово! (Да не морщись! Ну, и чего ты смеешься?) «Не каялся»! Да если и хотел, то, может быть, и не смог бы покаяться, потому что и не любишь меня вдобавок. И будь я как ангел пред тобою невинен, ты всё-таки терпеть меня не будешь, пока будешь думать, что она не тебя, а меня любит. Вот это ревность, стало быть, и есть». Далее князь Мышкин стал убеждать Рогожина, что она из тех женщин, которая теперь непременно будет думать: «Вот теперь я его измучаю до смерти, да зато потом ему любовью моею наверстаю…»

Но Рогожин уже попытался сменить тему и перевести ее в сторону князя. И начал объяснять ему слова о нем Настасьи Филипповны: «Она-то давно еще мне про тебя разъясняла, а теперь я давеча и сам рассмотрел, как ты на музыке с тою сидел. Божилась мне, вчера и сегодня божилась, что ты в Аглаю Епанчину как кошка влюблен. Мне это, князь, всё равно, да и дело не моё: если ты ее разлюбил, так она еще не разлюбила тебя. Ты ведь знаешь, что она тебя с тою непременно повенчать хочет, слово такое дала. Хе-хе! Говорит мне: «Без эфтого за тебя не выйду, они в церковь, и мы в церковь» и «хочу его счастливым видеть», – значит, стало быть, любит». – «Я говорил и писал тебе, что она… не в своем уме, – сказал князь, с мучением выслушав Рогожина». И Рогожин поведал князю, что Настасья Филипповна уже ему день назначила, поклялась, что может и раньше; и что дело теперь, оказывается, за князем.

«Это всё бред! Этому, что ты про меня говоришь, никогда, никогда не бывать! Завтра я к вам приду…» Рогожин же в свою очередь поведал о письмах, которые та пишет к Аглае. «Оставь, и не говори про это никогда!» – вскричал князь. А затем прибавил: «Слушай, Парфен, я вот сейчас пред тобой здесь ходил и вдруг стал смеяться, чему – не знаю, а только причиной было, что я припомнил, что завтрашний день – день моего рождения как нарочно приходится. Пойдем, встретим день!.. Пойдем, я без тебя не хочу новую жизнь встречать, потому что новая жизнь моя началась! Ты не знаешь, Парфен, что моя новая жизнь сегодня началась?» – «Теперь сам вижу и сам знаю, что началась; так ей и донесу. Не в себе ты совсем, Лев Николаич!»
Такова была встреча в парке князя Льва Николаевича с Парфеном Рогожиным.


Эта встреча в парке убеждает князя в любви к нему Настасьи Филипповны, но эта любовь пока ему не понятна, и потому «безумна». Образ Аглаи для Настасьи Филипповны становится тем образом, в котором она хотела бы себя видеть. Для нее это образ безпорочный, в ее понимании – не развращенный по плоти. Настасья Филипповна не могла не заметить выдающейся красоты Аглаи. Но и для князя ее образ казался «светом во мраке». Всё это мы увидим и поймем в последующей встрече князя с Аглаей.


2-ВСТРЕЧА КНЯЗЯ С АГЛАЕЙ

Другая встреча, с Аглаей Епанчиной, тоже случилась в этом же парке. Но прежде упомяну еще только, что как раз, по задуманному плану (на дне рождения князя), случилось одному молодому человеку, больному чахоткой, и считавшему, что дни его сочтены, попытаться застрелиться как раз на террасе Лебедева, после прочтения длительного «Объяснения» собравшимся… Отчего князь Лев Николаевич стал весьма тревожным и болезненно переживал наступившее утро (ибо Ипполит пытался покончить с собой как раз на рассвете, с первым лучом солнца).

«Час спустя, уже в четвертом часу, князь сошел в парк. Он пробовал было заснуть дома, но не мог, от сильного биения сердца… Он бродил по парку, рассеянно смотря кругом себя (таково было состояние его)… Забылся он уже на «зеленой скамейке», но тревога его продолжалась и во сне. Аглая нашла его на условленном месте спящим; «светлый, свежий смех» раздался рядом с ним, «чья-то рука вдруг очутилась на его руке; он схватил эту руку, крепко сжал и проснулся». Пред ним стояла громко смеющаяся Аглая.

Она негодовала, что князь спал в ожидание ее. Разговор их начался с этого, затем переместился на случай с Ипполитом, потом они заговорили о сне (в котором князь, предположительно, видел Настасью Филипповну и этот сон был сравни ночному кошмару). Она всё силилась начать предполагаемый ею разговор, ради которого, впрочем, и затеяла это свидание.
«Вот в чем всё дело, для чего я вас позвала: я хочу сделать вам предложение быть моим другом… Что вы так вдруг на меня уставились? – прибавила она почти с гневом». Дело в том, что князь «действительно очень вглядывался в нее в эту минуту, заметив, что она опять начала ужасно краснеть», а это сердило ее саму еще больше. «Вы, может быть, не хотите принять предложение, – высокомерно поглядела она на князя». – «О нет, хочу, только это совсем не нужно… то есть я никак не думал, что надо делать такое предложение, – сконфузился князь»…

«Слушайте же, я долго ждала вас, чтобы вам всё это рассказать… Я долго думала и наконец вас выбрала. Я не хочу, чтобы надо мной дома смеялись, я не хочу, чтобы меня считали за маленькую дуру; я не хочу, чтобы меня дразнили… Я это всё сразу поняла и наотрез отказала Евгению Павловичу, потому что я не хочу, чтобы меня беспрерывно выдавали замуж! Я хочу… я хочу… ну, я хочу бежать из дому, а вас выбрала, чтобы вы мне способствовали». – «Бежать из дому! – вскричал князь». – «Да, да, да, бежать из дому! – вскричала она вдруг. – С вами я хочу всё, всё говорить, даже про самое главное, когда захочу; со своей стороны и вы не должны ничего скрывать от меня. Я хочу хоть с одним человеком говорить, как с собой. Они вдруг стали говорить, что я вас жду и что я вас люблю. (Тут она начала рассказывать, как тяготит ее жизнь дома и что она желает совсем другого.) «…Матери и отцу я давно уже объявила, что хочу совершенно изменить мое социальное положение. Я положила заняться воспитанием, и я на вас рассчитывала, потому что вы говорили, что любите детей. Можем мы вместе заняться воспитанием, хоть не сейчас, так в будущем? Мы вместе будем пользу приносить; я не хочу быть генеральскою дочкою…» – «Это нелепо, Аглая Ивановна». – «Я хочу, я хочу бежать из дому! Если вы не согласитесь, так я выйду замуж за Гаврилу Ардалионовича. Я не хочу, чтобы меня дома мерзкою женщиной почитали и обвиняли Бог знает в чем».

Князю «даже не верилось, что пред ним сидит та самая высокомерная девушка, которая так гордо и заносчиво прочитала ему когда-то письмо Гаврилы Ардалионовича. Он понять не мог, как в такой заносчивой, суровой красавице мог оказаться такой ребенок?..» – «Вы всё дома жили, Аглая Ивановна?.. никуда не ходили, в школу какую-нибудь, не учились в институте?» – «Никогда и никуда не ходила; всё дома сидела, закупоренная как в бутылке, и из бутылки прямо замуж пойду…» Также она призналась, что совсем не любит князя, но напротив любит Гаврилу Ардалионовича, чему князь отказывался верить. Она убеждала князя, что знает всё о его любви к Настасье Филипповне.
«Видите, что я всё знаю; ведь вы для нее, для нее сюда приехали?» – «Да, для нее, – тихо ответил князь, – для нее, чтобы только узнать… Я не верю в ее счастье с Рогожиным, хотя… одним словом, я не знаю, что бы я мог тут для нее сделать и чем помочь, но я приехал». Он вздрогнул и поглядел на Аглаю, а та с ненавистью слушала его. «Если приехали не зная зачем, стало быть, уж очень любите, – проговорила она наконец». – «Нет, нет, не люблю. О, если бы вы знали, с каким ужасом вспоминаю я то время, которое провел с нею!» – даже с содроганием ответил князь.

И он рассказал всё: «Тут ничего нет такого, чего бы вы не могли выслушать. (Здесь он признался, что, может быть, действительно Аглаю очень любил, потому и хотел рассказать одной ей.) Эта несчастная женщина глубоко убеждена, что она самое павшее, самое порочное существо из всех на свете. О, не позорьте ее, не бросайте камня. Она слишком замучила себя самое сознанием своего незаслуженного позора! И чем она виновата, Боже мой! О, она поминутно в исступлении кричит, что она жертва людей, жертва развратника и злодея, но, что бы она вам ни говорила, знайте, что она сама, первая, не верит себе и что она всею совестью своею верит, напротив, что она… сама виновата. Когда я пробовал разогнать этот мрак, то она доходила до таких страданий, что мое сердце никогда не заживет, пока я буду помнить об этом ужасном времени. У меня точно сердце прокололи раз навсегда. Она бежала от меня, знаете для чего? Именно чтобы доказать только мне, что она – низкая. Но всего тут ужаснее то, что она и сама, может быть, не знала того, что только мне хочет доказать это, а бежала потому, что ей непременно, внутренне хотелось сделать позорное дело, чтобы самой себе доказать тут же: «Вот, ты сделала новый позор, стало быть, ты низкая тварь!». О, может быть, вы этого не поймете, Аглая! Знаете ли, что в этом беспрерывном сознании позора для нее, может быть, заключается какое-то ужасное, неестественное наслаждение, точно отмщение кому-то. Иногда я доводил ее до того, что она как бы опять видела кругом себя свет; но тотчас же речью обвиняла за то, что я высоко себя над нею ставлю (когда у меня и в мыслях этого не было), и прямо объявила мне, наконец, на предложение брака, что она ни от кого не требует ни высокомерного сострадания, ни помощи, ни «возвеличения до себя».

«Вы и там читали ей такие же… проповеди?» – «О нет, я почти всё молчал. Я часто хотел говорить, но я, право, не знал, что сказать. Знаете, в иных случаях лучше совсем не говорить. О, я любил ее; о, очень любил… но потом… потом… потом она всё угадала… Что мне только жаль ее, а что я… уже не люблю ее». – «Почему вы знаете, может, она в самом деле влюбилась в того… помещика, с которым ушла?» – «Нет, я всё знаю; она лишь насмеялась над ним». – «А над вами она никогда не смеялась?» – «Н-нет. Она смеялась со злобы; о, тогда она меня ужасно укоряла, в гневе, – и сама страдала! Но… потом… о, не напоминайте, не напоминайте мне этого!» Он закрыл себе лицо руками.

«А знаете ли вы, что она почти каждый день пишет ко мне письма?» – «Стало быть, это правда! Я слышал, но всё еще не хотел верить». – «А знаете, о чем она пишет мне в этих письмах?» – «Я ничему не удивляюсь; она безумная». – «Вот эти письма». И она вынула из кармана три письма в трех конвертах и бросила их пред князем. – «Вот уже целую неделю она умоляет, склоняет, обольщает меня, чтобы я за вас вышла замуж. Она… ну да, она умна, хоть и безумная, и вы правду говорите, что она гораздо умнее меня… она пишет мне, что в меня влюблена, что каждый день ищет случая видеть меня хоть издали. Она пишет, что вы любите меня, что она это знает, давно заметила, и что вы с ней обо мне там говорили. Она хочет видеть вас счастливым; она уверена, что я составлю ваше счастие… Она так дико пишет… странно… Я никому не показала писем, я вас ждала; вы знаете, что это значит? Ничего не угадываете?» – «Это сумасшествие; доказательство ее безумия». – «Вы уж не плачете ли?» – «Нет, Аглая, нет, я не плачу». – «Что же мне тут делать? Что вы мне посоветуете? Не могу же я получать эти письма!» – «О, оставьте ее, умоляю вас! Что вам делать в этом мраке; я употреблю все усилия, чтобы она вам не писала больше».

«Если так, то вы человек без сердца! Неужели вы не видите, что не в меня она влюблена, а в вас, вас одного она любит! Неужели вы всё в ней успели заметить, а этого не заметили? Знаете, что это такое, что означают эти письма? Это ревность; это больше, чем ревность! Она… вы думаете, она в самом деле замуж за Рогожина выйдет, как она пишет здесь в письмах? Она убьет себя на другой день, только что мы обвенчаемся!» Князь «вздрогнул; сердце его замерло. Но он в удивлении смотрел на Аглаю: странно ему было признать, что этот ребенок давно уже женщина». На это князь ответил, что хотел бы возвратить той женщине спокойствие и сделать ее счастливою, что отдал бы жизнь свою, но уже не может любить ее, и она это знает. Но увещевания Аглаи уже больше не могли ничего изменить. Князь уже более не имел решимости так пожертвовать собой, ибо знал наверно, что она с ним погибнет и потому он ее оставляет. «Я должен был ее видеть сегодня в семь часов; я, может быть, не пойду теперь. В своей гордости она никогда не простит мне любви моей и мы оба погибнем!» – «Как вы побледнели», – испугалась вдруг Аглая.

Она еще спросила об одном важном для нее: «…и как могли вы меня полюбить, когда всего один раз меня видели?» – «Я не знаю, как. В моем тогдашнем мраке мне мечталась…  мерещилась, может быть, новая заря. Я не знаю, как подумал о вас об первой. Всё это была только мечта, от тогдашнего ужаса…» – «Прошу вас, Лев Николаич, взять эти три письма и бросить ей от меня!» и пригрозила, что если та осмелится еще раз ей написать хотя бы строчку, то она пожалуется отцу и что ее сведут в смирительный дом… Она обиделась, что князь приехал всё-таки только для той, и ни капельки для нее. И потому с такой яростью произнесла свои слова. Князь вскочил и в испуге смотрел на Аглаю; и вдруг как бы туман упал пред ним… Пред ними стояла Лизавета Прокофьевна.


Снова, уже во второй встрече князя с возлюбленными лицами, князь затрагивает тему воскресения души: «новая жизнь», «новая заря» – всё это об этом. Его душа пострадала. Смертельно пострадала сначала оттого, что Настасья Филипповна не нуждается в любви, которую он имеет к ней, – в любви сострадания, в любви жалости; гордость не позволяет ей принять такой любви к себе. А второй раз, когда Парфен попытался убить его. И всё-таки в свой день рождения он чувствует веяние воскресения.

Что же касается самой Настасьи Филипповны: она испытывает ужасные муки совести; взгляд ее сердца искажен – и на окружающих ее и на самое себя (ибо грех дает искаженное восприятие душе). Совесть терзает ее, напоминая о повинности в грехе, и она сама терзается от обид и не может простить своему обидчику. Так рана ее остается неисцельной. И потому, сознавая свою рану и мрак она отвергает свет, ибо свет и мир – нераздельны, и без прощения не могут существовать.

Так князь снова убеждается со стороны, но уже через Аглаю, что Настасья Филипповна его любит, и что другие замечают это. Она желала бы быть как Аглая и потому в образ ее влюблена и желает видеть ее воочию. Здесь не ревность, а скорее безысходность любви выражается в действиях Настасьи Филипповны в отношение брака князя с Аглаей. Через Аглаю она как бы самое себя, прежде чистое, ему хочет отдать. Но подождем слов от нее самой, прежде чем утверждать это наверно.