Французский нуар

Монмартр укутан в липкий, мутный шёлк,
Где дождь, как старый джаз, на саксофоне плачет.
Я в этом городе давно и не живой, и не чужой —
Я просто тот, кто ничего не значит.
На мокрый асфальт пролит коньячный свет,
И тлеет «Житан» в дрожащих, бледных пальцах,
А из подворотни, где скрыт чей-то скелет,
Сквозит судьбой, что больше не продаться.

Она вошла, как входят в тёмный зал —
Без стука, без имён, без лишних обещаний.
И я, видавший всё, я, кажется, пропал,
В ловушке этих губ и чёрных очертаний.
На ней был плащ, как смоль, и шляпка набекрень,
В глазах — безумный блеск, что манит и пугает,
И я, забыв про ночь, про смерть и про мигрень,
Пошёл за ней, как пёс, что всё на свете забывает.

Мы шли вдоль Сены, где вода как немота,
Где волны лижут гранит, словно рану.
И каждое её молчанье и черта
Сулили мне исход: то ли гибель, то ли манну.
Но вот она, достав из рукава клинок,
Что был острей, чем бритва парикмахера,
Сказала, усмехаясь: «Ты одинок, дружок,
И это — твой билет в начало той карьеры».

И в тот же миг, когда на зеркале немом
Расплылся алый цвет, как старая помада,
Я понял: этот нуар — не про неё, не про него, а про весь этот город,
Где я — лишь тень, что падает от яда.
И выстрел в спину — не предательство, а жест,
Почти что комплимент, признание таланта.
В Париже выживает тот, кто сам не ест,
А служит ужином другому фигуранту.

Так выпьем же, mon ami, за этот чёрный фарт,
За дождь, за джаз, за дам с двойным подбоем,
За то, что каждый здесь кому-то Бонапарт,
А по итогу — лишь пятно под конвоем.
Французский нуар — он сладок, словно грех,
И горек, как абсент, что пьют перед расстрелом.
Я в нём остался жить. Я в нём оставил смех.
И душу, что давно окаменела.