Мама Дуся

                Своей крестной маме посвящаю

   «Дорогая редакция!», старательно вывожу я строки на листочке, вырванном из тетрадки в клеточку. И смотрю на свою крестную. Моя крестная мама Дуся лежит на кровати и тихо шевелит губами. Она уже давно не может самостоятельно встать с постели, с большим трудом шевелит руками и ногами. Вот и говорить стала совсем тихо. Я только по глазам ее замечаю, как они начинают радостно светиться, если я прихожу ее навестить, и легкая улыбка появляется тогда на секундочку на ее лице. Мы с мамой Дусей пишем письма в редакции газет и радио.

   Мои самые первые воспоминания, обрывки которых все еще можно отыскать в моей уставшей от долгой жизни памяти, связаны именно с мамой Дусей. Меня, трехлетнего мальчугана, родители взяли с собою в гости к маме Дусе в большой приморский город. Моя крестная – старшая сестра моего отца. Настолько старшая, что довелось ей всю Великую отечественную войну прослужить в армии, радисткой специального радиоцентра. Теперь она работает на телефонной станции, что возвышается вычурными башенками вдоль главной улицы южного, вечнозеленого города, и живет в небольшой квартирке на втором этаже дома дореволюционной постройки, с затейливыми украшениями на фронтоне.

   У мамы Дуси все было не так, как в нашей станице. Все дома каменные, белые и очень красивые. И стоят дома плотно друг к другу. Войти во двор такого дома можно только через небольшой тоннель. А на тротуарах толпы людей спешат постоянно куда-то. Удивительно даже, как они умело лавируют и не сталкиваются друг с другом. Машины едут непрерывным стадом без пастуха. Только «бибикают» все время и пытаются обогнать друг друга.

   Вышли мы с мамой Дусей и дядей Андреем вечером на берег моря, а у меня дух захватило – безбрежное зелено-голубое чудо колышется и белоснежной, шуршащей пеною разбивается о причальные стенки. А вдоль набережной заборчик беленький, ажурный. И киоски с мороженым и газированной водой.

   И даже еду готовила мама Дуся совсем не такую, какой кормила меня моя мама. И эти кушания мне очень нравились! В квартире диваны красивые вдоль стен стоят, с «турецкими огурцами» на ярких покрывалах. Ковры пушистые на полу и картины на стенах, и везде зеркала, зеркала. И даже в уличный туалет у мамы Дуси никуда не надо ходить, и горшок не обязательно с собой иметь!

   Мама Дуся была высокой, стройной и красивой. На голове волосы всегда аккуратно уложены и губы у мамы Дуси всегда ярко накрашены. Голубые глаза ее постоянно смеются так весело и задорно! Одежда на ней всегда самая модная. И двигается всегда энергично!

   А еще у нее был дядя Андрей. Плотный, круглолицый, всегда гладко выбрит и хорошо подстрижен. Ростом он был не выше самой мамы Дуси. Носил всегда неизменные рубашку-«соколку» и наглаженные светлые брюки. Свои парусиновые летние туфли дядя Андрей каждый день тщательно натирал зубным порошком.

   Когда дядя Андрей приходил с работы, они тут же с моим папой садились за стол и пили большими стаканами сухое абхазское вино. Мама Дуся учила мою маму тому, как вкусно готовить кавказские блюда. А я ел мороженое, угощение от дяди Андрея, и не мог оторваться от окна, так интересно было смотреть на городскую улицу, на спешащих по ней разноцветных прохожих.

   Потом, когда мы вернулись в свою станицу, и даже когда прошло уже с тех пор много лет, при слове «море», я обязательно вспоминал то самое море, что видел у мамы Дуси. С удивительными домами, роскошными пальмами, цветущими магнолиями, киосками с мороженым и сладкой газированной водой. С безбрежной, красивого бирюзового цвета морской гладью до самого горизонта. С колышущимися белыми катерками у многочисленных причалов и реющих над ними с тревожными криками морских чаек.

   В станице, на одной улице с нами, жила моя бабушка Маруся, мама моего отца и моей крестной мамы Дуси. Старушка небольшого роста, сухонькая, с морщинистым, загоревшим и обветренным лицом. С ласковыми, выгоревшими до небесной голубизны глазами. Руки у бабушки с маленькими ладонями, были какими-то заскорузлыми, покрытыми сплошными мозолями от непрестанной огородной работы.

   Бабушка Маруся осталась без мужа, когда Дусе уже четырнадцать лет исполнилось. А моему папе, в тот год, когда отец его умер, всего пять лет было. Ничего другого не видела моя бабушка, кроме огорода своего и воскресного рынка, с которого кормила и растила своих детей.

   Я был первым внуком у бабушки, и она очень сильно меня любила. Я тоже любил свою бабушку и всегда «пропадал» у нее, в любую свободную минуту. У меня даже кроватка своя была в доме у бабушки Маруси, потому как я даже оставался ночевать у нее очень часто.

   Однажды пришла бабушка моя Маруся к моему папе заплаканная, и письмо от дочери Дуси показала. Помню, когда отец прочел Дусино письмо вслух, все растерянно замолчали сперва. Затем снова и снова перечитывали это злополучное письмо. Слушал я письмо и думал, что, оказывается, жизнь у мамы Дуси не такая уж и сладкая, даже в таком красивом городе, даже с таким веселым мужем, как ее дядя Андрюша.

    Писала Дуся, что Андрей стал все чаще пить вино, и, в выпившем виде, очень ее ревновать. Рассердился и даже ударил ее по лицу, когда она красила губы, собираясь на работу. И на нижней губе остался теперь маленький, незаметный шрам.
Андрей стал запрещать одевать ей на работу красивые платья, разговаривать с посторонними мужчинами. Требовал, чтобы она одевалась красиво только тогда, когда они идут вместе.

   Собрал в доме все губные помады и выбросил вон. С того времени вынуждена она была подкрашивать губы уже на работе огрызком красного карандаша. Потому как она принимала заказы на телефонные переговоры и должна была выглядеть в своем служебном окошке вполне прилично. Потом Андрей начал прятать все ее серьги и украшения. И все добивался в приступе ревности ответа, для кого это она себя украшает, когда выходит из дома?

   Еще раз он ударил ее за то, что она улыбнулась продавцу в магазине. Тогда он ударом кулака рассек ей бровь, и пришлось идти в больницу и бровь зашивать. Андрей, после этого случая, стал каждый день провожать ее на работу, а в конце рабочего дня стал встречать ее у дверей телефонного пункта. Чем больше он ревновал, тем больше и чаще стал пить свое вино, а когда хмелел, то начинал Дусю свою со злостью допрашивать, кулаками по чем ни попадя стучать, и совсем незаслуженно в неверности упрекать.

   Протрезвев, на следующий день, приносил ей охапки цветов, руки ей целовал и на коленях прощения просил. Убеждал, что он Дусю очень сильно любит! А Дуся все старалась прощать, ведь это Андрей от любви к ней так себя ведет. Да и подружки Дусины все убеждали ее в том, что, если муж ревнует и бьет жену, значит он ее любит. После очередного Андреева приступа ревности, в состоянии душевного смятения, и осмелилась Дуся маме про жизнь свою с Андреем написать и совета попросить.

   Перепуганная мама ее, моя бабушка Маруся, срочно написала Дусе, чтобы бросала все и немедленно к ней в станицу возвращалась, проживут вдвоем как-нибудь. Дуся ответила на это, что от Андрея ей никак не убежать, потому что он очень сильно любит ее. Он же сразу догадается, что она к маме уехала, и обязательно за нею приедет, и покоя им не даст, и снова будет о прощении умолять. И обещать станет, что он и слова плохого теперь Дусе своей ненаглядной никогда не скажет, не то, что руку поднимать. И бесконечно долго будет уговаривать вернуться.

   А когда она уговоров не выдержит и Андрею поверит, и они в город свой вернутся, то он на радостях обязательно вина с друзьями выпьет. Потом по-прежнему, как не раз уже было, к каждому столбу начнет ее ревновать. Только теперь станет упрекать ее и за то, что она, якобы, сбежала от него к кому-то в станицу…

   Только дальше вот что произошло! Расстроенная бабушка Маруся о беде своей написала в письме своей родной сестре Марфе. А с кем же ей еще не поделиться, как с родной сестричкой. А сестра Марфа хоть и младшей сестрой была, но по характеру покруче, понастойчивее. И тут надо сказать, что жила Марфа со своим мужем, начальником каким-то, на полуострове Камчатка, там, куда въезд возможен только по вызову из организации. Закрытая от посторонних территория!

   Марфа, с участием мужа-начальника, женщина решительная, немедленно решила вопрос трудоустройства Дуси в их городке и в тот же день оформила вызов. Потом, без промедления, позвонила на телефонную станцию, прямо к племяннице Дусе на работу, и тоном, не допускающим возражений, дала племяннице ценные указания:
- Мы, Дусечка, тебе направили вызов к нам на работу. На хорошую должность и в хорошую организацию. Получишь вызов сразу пиши заявление об увольнении и выезжай к нам, на Камчатку. Начнешь у нас новую жизнь и от Андрея своего избавишься, наконец! Деньги на билет я тебе уже выслала!
- Тетечка Марфа, так Андрей меня не отпустит никогда. Он сразу у меня паспорт заберет!
- Ты, Дусечка, вот что ему скажи. Скажи, что ты первая едешь по нашему вызову. А когда обустроишься, то сразу ему вызов оформишь, и он к тебе, на Камчатку, приедет. Только никакого вызова, на самом деле, ему не будет! Еще чего! А сам он сюда, в закрытую территорию не проедет! Давай, действуй безотлагательно! Здесь и личную жизнь свою устроишь. Знаешь, сколько у нас мужчин, очень обеспеченных, без жен живут?

   Вот такой разговор состоялся, голова у Дуси кругом идет. Что-то теперь будет?
Вечером осторожненько с Андреем разговор завела, про Камчатку. Что тетка Марфа приглашает их на Камчатку переехать. К большому Дусиному удивлению, Андрей возражать совсем не стал. И будто даже обрадовался.
- Конечно на Камчатку! И чего мы с тобою в этой дыре сидим, когда у тебя тетка за большим начальником замужем! А ты знаешь, какие там зарплаты платят? Уж не такие как у нас! А какая охота там, на Камчатке. Я, как приедем, сразу ружье себе охотничье куплю, двустволку. На охоту буду ходить и уточек стрелять. Пиф-паф, пиф-паф!

   Время стремительно пролетело и вызов на работу с Камчатки пришел. Из телефонного центра Дусю уволили без промедления! Как же, у нее вызов на работу в закрытое предприятие. Андрей вещи помогал собирать оживленный такой и на вокзал проводил, и вещи в вагон занес. Хоть и выпивший был, но не ругался и на Дусю смотрел ласково, все улыбался и поцеловать старался в ушко. А у Дуси кошки скребли на душе. Да что поделать теперь. Все так закружилось, завертелось. Поздно думать уже. Что случилось, то и случилось. Судьба, значит, у них с Андреем такая…

   Много дней поездом ехала Дуся. Все стояла в коридоре купейного вагона и смотрела в окно на проплывающие бескрайние степи с дальними перелесками, а потом на таежные леса, на прозрачную до самых глубин водную гладь Байкала. Ей в купе семья попалась очень уж словоохотливая, все старались расспросить Дусю о ее жизни. А ей разговаривать ни с кем вовсе не хотелось. Все ей Андрей вспоминался, почему-то.

   И, что удивительно, воспоминания были только хорошие, только о том, как они любили друг друга, как им было хорошо вместе, когда Андрей не пил и не ревновал, и, казалось им тогда, что жить вместе они будут бесконечно долго, и умрут в один день. А ссор между ними будто и не было никогда. Это какие-то другие люди ссорились, а не Андрей с Дусей.

   Потом несколько дней Дуся на большом пассажирском пароходе плыла. Соседкой по каюте оказалась мужественная, мрачная женщина, что возвращалась из отпуска на свой большой морозильный рыболовный траулер. Когда вселялись, женщина тяжелую черную сумку в шкаф небрежно бросила. Только переодеться успели, как молчаливая рыбачка из своей сумки бутылку водки достала, стаканы корабельные под краном сполоснула, и водки в них до краев налила. И один стакан молча Дусе подвинула.

   Дуся пить не стала, куртку теплую на плечи накинула и на палубу вышла. Так и сидела на палубе по целым дням, в пробегающие мимо волны Охотского моря смотрела. А волны в этом море угрюмые, зелено-серые. Сердитый ветер брызги колючие с волн срывает и в лицо Дусе, сидящей на палубе, швыряет. И вечный, тяжелый туман все клубится, и даже горизонта не видно никогда. Не то, что их Черное море.

   Вспомнила Дуся, как любили они с Андреем кататься на прогулочном катерке. Ласковое, ясное солнышко гладь морскую серебрило, и ветерок своими порывами верхушки волн в белые барашки превращал. Вспомнила Дуся и стаи резвящихся дельфинов, что плыли наперегонки с катером и все выпрыгивали из моря раз за разом. Андрей шутил, что дельфины затем и плывут рядом, и выпрыгивают из воды, чтобы увидеть самую красивую женщину в мире, его Дусю.

   Напарница по каюте, грозная морячка, все в каюте сидела, водку пила, или в койку ложилась, захмелев. Из каюты только в столовую судовую и выходила. За все плавание ни одного слова от нее Дуся так и не услышала.

   Пришвартовался пароход и сошла Дуся по трапу на Землю Камчатскую. Тетка Марфа при встрече ни обнимать Дусю, ни целовать не стала. Такая уж она женщина суровая. Нечего тут сопли разводить! Приехали домой и Марфа ее за стол посадила. Только на столе никаких тебе кавказских или кубанских разносолов. Все просто: тарелка щей и миска каши.
- Наелась? Вот твоя комната, отдыхай, сегодня. А завтра, с утра пораньше, на автобус №16 до остановки «КПП-5». Там на проходной пропуск на тебя заказан.

   Назавтра Дусю на новой работе дружелюбно встретили, чаем китайским, очень вкусным напоили, и все улыбались ей, и про работу новую рассказывали. Вот только о прежней жизни Дусю никто, ни единого разу не спросил. Наверное, у них там не принято человека о прежней жизни расспрашивать. Потому что большинство людей там приезжие с «материка». И у каждого за плечами что-то есть, о чем говорить совсем не хочется, тем более посторонним рассказывать.

   В первые дни суета, впечатления, ничего не понятно, все люди новые. Одни имена попробуй запомнить! И вдруг, на второй или третий день, жгучей молнией вспыхнуло в голове у Дуси. Андрей! Он же ждет там! Давно решила, что напишет письмо ему, и даже слова придумала. А тут смешалось все. Как ему сказать, как объяснить, почему так случилось, почему она убежала от него, бросила его? Зачем оказались теперь они так далеко друг от друга.

   Наконец решилась, вырвала тетрадный лист, на котором написала всего несколько слов: «Я не вернусь к тебе». Лист сложила вчетверо, вложила в красивый конверт «авиапочта», и отнесла в почтовый ящик, сиротливо висевший на старом кирпичном здании.

   Где-то в глубине души Дуся надеялась, что Андрей ответит на письмо и будет умолять ее вернуться. А может даже приедет и проберется в их закрытый поселок и увезет ее. Но проходили день за днем. Вот и месяц уже прошел, и второй… Андрей не прислал ей письма в ответ! Значит, обиделся очень сильно на Дусю, и даже видеть ее больше не хочет.

   И правильно обиделся, думала Дуся. По-другому и быть не могло. Тут любой бы обиделся! А уж своего Андрея она прекрасно знала!

   Бабушка Маруся как получила от Марфы письмо о том, что они уже к встрече готовятся и Дуся к ним едет, так и охнула. Даже про Андрея, обидчика дочкиного, позабыла сразу. Только о том, как там у Дуси жизнь устроится, стала переживать. Все ведь новое. И работа, и люди. Как ее там примут? Ночи не спит, все думает. Все ли правильно Марфа с Дусей задумали?

   Скоро и от Дуси письмо получила, через месяц другое. Дуся жизнь свою подробно описывала: что делала, где была, что кушала. Только матери умеют письма своих детей и между строчек читать. А между строк в Дусиных письмах никакой радости не чувствовалось, никакого восторга от новой жизни. Ох, что-то там не так, все вздыхала ночами Дусина мама.

   А Дуся с работой освоилась, с товарищами по работе познакомилась. Все умницы, все инженеры-ученые, а такие веселые, все шутки шутят. И про Андрея стала Дуся все реже вспоминать. Да только беда пришла откуда и не ждал никто. Страшная беда!

   А начиналось все так хорошо! Начальник отдела, радостно улыбаясь, сообщил коллективу, что их отдел в полном составе посылают на три дня на сенокос в соседний совхоз. Все так обрадовались! Поехать на сенокос, это как будто на пикник с выездом на живописную природу.

   Из автобуса их высадили у широкой поляны. Лес-тайга рядом вершинами деревьев шумит, птички весело щебечут. Солнышко по-летнему пригревает, а теплый ветерок траву густую на поляне шевелит. Приехал тут же на скрипучей телеге, запряженной унылой, пегой кобылой, местный бригадир и выгрузил косы, вилы и грабли. И показал фронт работ. Вот от сих, и до сих!

   И пошла работа! Кто с сельским трудом знаком более-менее, те за косы взялись, широкими взмахами траву в валки валят. Другие скошенную траву вилами переворачивают, чтобы сушилась поскорее. Подсохшую траву в копешки сметать потом надо. И все весело, шумно, со смехом и шутками. Это вам не в отделе сидеть за столами, рукава да штаны протирать!

   А несколько женщин костерок на опушке леса развели и суп-кулеш собираются варить, и кашу гречневую с говяжьей тушенкой. Все продукты, что каждый с собою взял, в «один котел» сложили. Единоличников здесь нет! Вечером покушали вкусно, со стаканчиком сухого вина и песни пели о том, что «… Наш адрес не дом и не улица, наш адрес Советский Союз!»

   Уже стемнело почти, когда автобус за ними приехал, чтобы в совхозный клуб их на ночлег отвезти, но все дружно отказались, решились в копнах сена переночевать. Так хорошо было в пахучей траве лежать и в небо иссиня-черное смотреть на мигающие мириады звездочек!

   Только когда уже домой возвращались, и весь коллектив носом клевал от усталости, почувствовала Дуся, как что-то щиплет и жжет в подмышке под левой рукой. Дома тетке Марфе показала, а та головой покрутила серьезно. Надо, говорит, тебе завтра же к врачу!

   Врач смотрел внимательно, даже лупу взял. Вы, говорит, не переживайте, у вас там клещик под кожу впился. Но, может быть, он и не энцефалитный вовсе. Мы его на анализ сдадим. Анализ ничего хорошего не показал. Нехороший клещ оказался, тот самый распространитель заболевания. Врач результат анализа Дусе прочитал невнятно и в сторону смотрит.
- Но вы не переживайте, может организм с инфекцией справится. Вы женщина еще молодая, сильная.

   Но организм справлялся плохо. И Дусе становилось совсем нехорошо.

   Тетка Марфа тогда и сказала Дусе:
- Ты лучше домой, к маме поезжай. Там придумаете что-нибудь.

   Написала тогда Дуся маме письмо, что собирается домой вернуться, в родную станицу. А о клеще, о здоровье своем ни полслова. Бабушка Маруся как прочитала письмо, так сразу и охнула. Не зря сердце все болит и болит, и мысли одна тревожное другой. Как чувствовала, что не к добру это все было с Дусей, все это бегство ее к сестрице Марфе.

   Все родные на вокзал пришли, чтобы мою маму Дусю встретить. Появилась в дверях вагона, будто пополневшая слегка, и из вагона выходила медленно, по ступенькам спускалась осторожно. Все обнимали Дусю и плакали. Один я не плакал, мама Дуся приехала, зачем же плакать?

   С вокзала домой пешком пошли, бабушка ведь совсем рядом со станцией живет. Но мама Дуся по дороге дважды на лавочку отдохнуть присаживалась. Устала в дороге, наверное…

   Увидела Дуся родной дом в два окошка на улицу, со ставенками, голубой краской окрашенными, палисадник под окошками с цветущими майорами и растрепанной барышней, и заплакала, зарыдала, и ноги ее подкосились, едва под руки успели подхватить.

   Руки помыли все и за стол, покрытый клеенкой с крупными ромашками на зеленом поле, во дворе, под навесом из виноградника, уселись. Бабушка к обеду столько еды наготовила. Уточку со своего двора зарезала и стушила в чугунном казанке, кубанский соус приготовила, котлетки куриные и мясо петушка в подливке. Разносолов на столе столько, овощей свежих и фруктов! Солонку и перечницу места нет, где поставить! Даже наливочка, собственного, бабушки Марусиного приготовления. А мама Дуся и не ест ничего, только пробует и улыбается смущенно.

   После обеда родственники все по домам разошлись, только бабушка Маруся с мамой Дусей остались. Сидят, друг на друга смотрят, наглядеться не могут.
- Мама моя, мамочка, ты только не пугайся, меня клещ укусил. У меня энцефалит, мама.

   Обеспокоенная мама соседа-шофера попросила, и он их с Дусей через два дня в районную поликлинику отвез. Врач долго в руках медицинские документы Дусины вертел, так и эдак разглядывал. Головою крутил сочувственно и крякал все, не зная о чем говорить. Все больше о возможностях организма рассказывал, о правильном режиме дня и о пользе сбалансированного питания.

   Поначалу мама Дуся все сама старалась делать, от помощи отказывалась. Только двигалась все медленнее и медленнее. А потом уже и с кровати без бабушкиной помощи встать не могла.

   Я часто к ним приходил, бабушку и маму Дусю проведывал. У меня даже своя комнатка в доме бабушки была ведь. В ту ночь я рано уснул, так набегался за день, едва ноги не отваливались. Просыпаюсь среди ночи от шороха, от разговора негромкого и тихого плача.
- Мама, мамочка! Зачем же ты не удержала меня? Почему не поддержала, не успокоила и не дала мне совета правильного? Ну зачем я тетку Марфу послушала? Почему я так легкомысленно бросила все, жизнь свою прежнюю, и помчалась навстречу погибели своей. Ты же могла сказать, чтобы я потерпела. Просто подсказать мне, как вести себя с Андреем?
- Дусечька, но ведь Андрей ревновал тебя, ругал вечно и даже осмелился ударить тебя, он же мучил тебя, Дусечька моя родная…
- Андрей очень любил меня, мама. Он же пылинки с меня сдувал, он же на руках меня носил. Он же цветы и подарки едва не каждый день мне дарил. И бил он меня, и ругал только потому, что любил он меня, мамочка моя родная. Он же ревновал меня из-за своей любви ко мне. Ну разве сложно мне было губы не красить помадой, и не улыбаться никому. Никто мне не нужен был, мама, только Андрей! Я так любила, мама, своего Андрея. Мама, я ведь и сегодня люблю, люблю его очень сильно. Я бы на коленях ползла к Андрею и просила бы меня простить. Он бы меня простил, я знаю, потому что он меня любит и сегодня. Но теперь уже поздно. Я умираю, мама…

   Посоветовал бабушке кто-то, что в ста километрах от станицы есть источник целебный. От всех болезней помогает. Собрались мы с бабушкой и к тому источнику на автобусе поехали, полные бидоны в обе руки воды, цвета темного пива, набрали и домой едва доволокли. В корыто теплую воду эту бабушка налила и меня из дома выпроводила. Позвала двух соседок, и они Дусю с кровати сняли и в корыто уложили. С головы до ног губками тело больной водой целебной смачивали, пока вода та не захолонула совсем.

   Только бесполезно все это оказалось, да и не могло быть по-другому. Только утопающий ведь хватается и за соломинку. Вот и начали мы тогда с мамой Дусей письма «дорогим редакциям» писать. Сначала в редакции радиопередач писали, особенно в те, где о болезнях и здоровье рассказывали из радиодинамика, висевшего у Дуси над кроватью.  Потом в газеты «Труд» и Сельская жизнь» написали. И даже в редакции журналов «Работница» и «Здоровье». В каждом обращении о болезни мамы Дуси писали и помочь советом просили.

   Почти на все наши письма «дорогие редакции» маме Дусе отвечали. Только все общими фразами обходились. Советовали духа не терять, а за помощью обращаться в местные органы здравоохранения, так как советская медицина самая лучшая и доступная в мире. Но маме Дусе все хуже и хуже становилось.

   Я в тот год школу окончил и вызов на сдачу вступительных экзаменов получил. Пришел к маме Дусе попрощаться. Она меня увидела, улыбнулась. Я к ней наклонился, а она еле-еле губами шевелит:
- Наверное, мы с тобой больше не увидимся никогда. Мне бы тебе подарить надо что-то на память. Вот на столике безделушка моя стоит, медвежонок-панда, возьми ее себе.

   Я медвежонка взял, маме Дусе улыбнулся, в щеку ее поцеловал и из комнаты вышел. На следующий день в далекий, большой и шумный город уехал и вступительные экзамены сдал успешно. И так получилось, что обратно в станицу свою я не скоро вернулся.

   Занятия начались в сентябре, одна или две недели прошло. Когда ночью снится мне страшный сон, будто мама моя, моя родная мама, умирает у меня на руках. Я трясу ее, рыдаю, кричу, помощи прошу, и от ужаса просыпаюсь ночью глухой. Потрясенный, так и не уснул до самого утра.

   Через несколько дней я узнал, что именно в эту ночь умерла моя крестная мама, моя мама Дуся.

   А медвежонка я утерял при переездах, даже не знаю где и когда…

P.S. Евдокия Васильевна Ткаченко умерла в возрасте 47 лет