Великие. Женский взгляд на историю. Глава 21

 Глава 21. Возвращение в Бари

Представь себе краковский замок в середине 1550-х годов. Некогда всесильная королева, перед которой трепетали сенаторы, теперь живёт рядом с сыном, который её не простил и не подпускает к власти. Смерть Барбары Радзивилл не вернула Боне ни влияния, ни любви Сигизмунда Августа — она лишь оставила после себя холод, который никакими государственными успехами было уже не растопить. Бона решает: пора домой, в Италию, туда, где начиналась её жизнь.

Цена свободы

Сигизмунд Август, однако, не спешил отпускать мать. Причина была прозаичной: если бы Бона умерла в Италии, её огромные состояния и обширные владения в Польше и Литве могли уйти из рук династии по итальянским законам наследования. Король удерживал мать почти как заложницу собственного богатства.

Отъезд состоялся только после того, как Бона согласилась на условия сына: часть её имущества и приданого для незамужних дочерей осталась в Польше, в опечатанном хранилище, а Сигизмунд Август обещал добавить к этой сумме столько же из своей казны. Лишь получив такое обязательство, король в 1556 году позволил матери покинуть страну, которой она отдала почти четыре десятилетия жизни.

Последний манёвр королевы

Бона уезжала не с пустыми руками. Вместе с ней в Бари, её собственное италийское княжество, отправились огромные суммы денег — и, верная себе, она немедленно нашла им применение: одолжила испанскому королю Филиппу II сумму порядка четырёхсот тысяч золотых дукатов. Даже в изгнании, вдали от польского трона, бывшая королева продолжала играть в европейскую политику, а не просто дожидаться старости.

Именно этот долг, по одной из версий, и стал для неё смертным приговором: Габсбургам было выгоднее не возвращать такую сумму, чем расплатиться с настойчивой кредиторшей.

Смерть, которая замкнула круг

19 ноября 1557 года, в замке Бари, шестидесятитрёхлетняя Бона Сфорца умерла. По ряду свидетельств, её отравил собственный придворный врач, Джан Лоренцо Папакода, — как считалось, агент Габсбургов, заинтересованных в том, чтобы долг так и не был возвращён, а завещание королевы можно было переписать в чужую пользу.
Если это было так, то жизнь Боны замкнулась почти симметричным кругом: она родилась дочерью герцога, отравленного ради чужой власти, — и умерла женщиной, отравленной по той же самой причине. Между этими двумя отравлениями пролегли почти сорок лет, на которые пришлись итальянский двор в самом сердце славянского королевства, разгром собственной невестки, возведение сына на два престола и разрыв с этим же сыном, который она сама для этого трона вырастила.

Королева, которую польский двор так и не научился любить, оставила своей дочери Анне и всем последующим Ягеллонкам пример, который окажется куда важнее итальянских овощей на славянском столе: женщина на троне может править — если готова платить за это цену, которую мужчины никогда не платят.


Продолжение следует…