Дылда. Глава 9

Этот разговор оставил в душе зыбкий след, как будто мне удалось заглянуть за плотно закрытую дверь. Странно было обнаружить в бессердечном рабовладельце нечто человеческое. Вот даже спасать меня бросился в воду!.. Почему? Хотя, глупый вопрос. Барханову просто не хотелось возиться с трупом с признаками утопления в собственном бассейне! С полицией связываться, объяснять, что к чему. Вот и спас меня, тем более что для спортсмена-пловца это совсем не сложно.

Но его замечание по поводу моих ног вообще выбило из привычной колеи. Где я и где – подиум?! Не удержавшись, я подошла к большому, почти до потолка, зеркалу в холле и стала изучать собственное отражение. Ну да, ноги длинные и прямые. Худые, но где вы видели модель с толстыми ногами? Я сняла кухонный фартук и приложила его к себе, соорудив некое подобие юбки. Чуть выше колена. На середине бедра… А вообще-то ничего. На душе стало легче: все-таки даже у меня есть что-то во внешности, не вызывающее насмешек.

Прошло еще два дня. К середине подходила вторая неделя моего пребывания в доме Барханова. Утро не обещало ничего неожиданного. Я привычно готовила обед на кухне, когда в дом влетел, с грохотом стукнув дверью, Елисей. Он тяжело дышал и был взмылен, как скаковая лошадь. Похоже, путь от домика охраны до большого дома он преодолел бегом.
- Сашка, ты правда на ветеринара учишься? – выпалил он, сжимая в руке мобильный телефон.
- Да, уже три курса закончила. А что?
- Пошли скорее!
- Куда? – удивилась я.
- За мной!
Не дав даже переодеть домашние тапочки, Елисей потащил меня к воротам, объясняя на ходу:
- Шуберту совсем плохо. Со вчерашнего дня ничего не ест и не пьет. Вчера еще вечером кое-как выбрался на улицу, а сегодня утром уже не смог. Совсем плох старик!
- Кто такой Шуберт? Композитор? – спросила я, задыхаясь от быстрого бега.
- Хозяйский пес. Он живет с нами в домике охраны, чтобы все время быть под контролем. Ему девятнадцать лет. Представляешь? Собаки столько не живут. Совсем слепой, глухой. Один нюх остался. Он болеет, болеет, Егор Сергеевич его лечит, лечит, на капельницы в ветклинику возит. Вот он и тянет на лекарствах. Да, видно, бесконечно тянуть нельзя.
Тут только до меня дошло, кому же я кашу с протертым мясом каждый день варила.

Распахнув дверь, Елисей вошел в домик охраны и кивнул застывшему у экранов с камер видеонаблюдения напарнику.
- Здравствуйте, Толя, - поздоровалась я.
- Это Макс, - поправил меня Елисей, - Толик вчера дежурил.
Макс – такой же высокий, статный добрый молодец, как и Елисей, только кивнул мне. А мы с начальником охраны прошли в боковую комнатку, где на полу на мягкой подстилке лежал пес…
Он был небольшим, размером с лайку, беспородным и очень старым. Седая редкая шерсть местами совсем вылезла, образовав пегие проплешины. Глаза закрыты, лапы вытянуты. Пес лежал на боку и дышал тяжело, неровно, словно временами вообще забывал дышать.
- Бедненький, - я опустилась на колени возле собаки и погладила по голове, по морде, ощутив, какой у него сухой, шершавый нос.
Сразу было ясно, что пес – не жилец. Просто подошло его время. И лучшее, что мы могли для него сделать с Елисеем – просто посидеть рядом. Я подняла глаза на парня и молча покачала головой. Он тут же схватился за телефон и стал звонить шефу.

- На, - протянул он мне телефонную трубку, - сама ему все скажи.
Я тяжело вздохнула и взяла телефон. Вот что чувствуют врачи, вынужденные сообщить близким, что помочь больному не могут и надо готовиться к худшему… Тяжелая обязанность.
- Егор Сергеевич, вряд ли я что-то смогу здесь сделать, - пробормотала я извиняющимся голосом.
- Что, совсем плохо?
Голос Егора звенел от напряжения. Я физически ощутила волну тревоги, идущую от моего хозяина.
- Совсем. У меня ведь ничего нет, ни лекарств, ни капельниц…
- Тогда везите его с Елисеем в клинику. Я сейчас позвоню в «Элмед».
- До «Элмеда» не довезем, слишком далеко.
- Черт! Тогда везите в ближайшую! – рявкнул Егор так, что я отодвинула от уха руку с телефоном, чтобы не оглохнуть. Сразу было понятно, что возражать не стоит. – Быстро везите! Адрес мне скинете на телефон. Я выезжаю.

Гулкие гудки отбоя застучали в висок, и я передала все услышанное Елисею. Тот побежал за машиной. Макс помог мне переложить собаку на одеяло. Бедный пес тихо заскулил, но глаз не открыл, и легкая судорога пробежала по его телу. Не довезем, ох, не довезем…
Но мы погрузили Шуберта на заднее сиденье старенького джипа, который использовался в хозяйственных целях, я села рядом с ним, и Елисей нажал на газ. Машина дернулась с места в распахнутые ворота с такой скоростью, что меня вдавило в спинку сиденья.
- Ты что, убить его хочешь?!
- Извини, просто хотел побыстрее. – Елисей протянул мне телефон и попросил: - Найди адрес ближайшей ветклиники.

Джип не ехал, а летел по дневному шоссе, лихо обгоняя медлительные грузовики и шустрые легковушки, явно превышая разрешенную скорость и нарываясь на штрафы, не обращая внимания на видеокамеры. Время растянулось, как бывает всегда, когда торопишься. Но вот за окнами автомобиля замелькали окраинные городские дома. Широкополосное пригородное шоссе рассыпалось на замысловатые петли развязки. Елисей свернул направо, а спустя пару минут притормозил возле обычного блочного дома с вывеской «Ветеринарная клиника» над окнами первого этажа.
Мой спутник бережно нес умирающего пса на вытянутых руках, а я бежала впереди, распахивая двери и кричала:
- Помогите, пожалуйста! Нужна помощь, срочно!!
Нам повезло: по странному стечению обстоятельств в клинике не было ни одного пациента и посетителя. Так что два ветеринара, дежуривших в этот день, выскочили нам навстречу, подхватили Шуберта и понесли его в операционную. Я бросилась следом, бормоча: «Я ветеринар. Можно мне с вами?». Мне никто не возражал.

Но помощи от меня не потребовалось. Только успели наладить капельницу, как несчастная собака глубоко вздохнула в последний раз и застыла, испустив дух… На мои глаза навернулись слезы.
- Сколько ему было лет? – тихо спросил один из ветеринаров, пожилой толстенький мужчина в голубом форменном костюме и такой же шапочке.
- Девятнадцать…
Второй, совсем молодой парень в сером костюме, только протяжно свистнул. В этот момент дверь распахнулась и на пороге возник Барханов. Он сразу все понял, едва бросил взгляд на лежащего на столе пса. Лицо его вытянулось, а глаза остекленели. Он медленно подошел и склонился над старым другом, положив ладонь на покрытый седой клочковатой шестью неподвижный бок. Врачи и я вместе с ними молча, стараясь ступать неслышно, вышли из операционной, чтобы не мешать, прекрасно понимая, что хозяину необходимо попрощаться со своим питомцем.

Я подсела к сидевшему в коридоре на банкетке Елисею. Сказать было нечего, поэтому мы молчали, уставившись невидящими глазами на дверь операционной. Несколько минут спустя туда вошла администратор с каким-то свертком в руках, а еще через непродолжительное время вышел и Егор, неся на руках упакованное в черный плотный пакет тело собаки.
- Может все-таки кремацию? – жалобно и просительно пробормотала ему вслед администратор.
- Нет. Я его сам похороню, - бросил Егор на ходу даже не обернувшись.

Мы с Елисеем вскочили и бросились за хозяином. Черный пакет осторожно положили на заднее сиденье БМВ. Я села в машину с охранником, и старенький джип пристроился в хвост бархановского автомобиля.
- Егор Сергеевич рассказывал, как нашел этого пса, - стараясь не упустить из виду хозяйскую машину, делился со мной охранник. – Они с отцом, Сергеем Васильевичем, были в супермаркете, машину оставили на парковке. А когда вернулись, то обнаружили под колесами автомобиля щенка. Он сидел и смотрел на них с таким радостным видом, словно именно их и искал. Решили, что щенок потерялся. Егор Сергеевич честно пытался найти хозяина собаки, спрашивал у водителей на стоянке, даже попросил, чтобы в супермаркете по громкой связи объявили, что найден щенок. Но никто так и не отозвался. Пришлось взять его с собой.

- А почему Шуберт? – поинтересовалась я.
- Я тоже об этом спрашивал. Просто в тот день в машине звучала музыка Шуберта, а щенок стал подпевать. Так и назвали… Егор Сергеевич его очень любил. Валентина Петровна, - она давно в доме служит, - рассказывала, что оба безумно радовались встрече, когда Егор Сергеевич приезжал на каникулы из Англии, где учился в университете.
Еще не успели полностью раскрыться ворота, а из домика охраны нам навстречу выскочил Макс, переводя растерянно-вопросительный взгляд с БМВ на джип. Барханов вышел из машины и распахнул заднюю дверь. Движения его были резкими и решительными. Вытащив черный пакет,  направился по дорожке к дому, бросив на ходу:
- Елисей, принеси мне лопату.

Я не знала, что же мне теперь делать: идти обратно в дом и заниматься своими прямыми обязанностями или пойти следом за хозяином? Я была посторонним человеком, случайно оказавшемся свидетелем печальных событий, но отнестись к происходящему с безразличием не могла. Так и  топталась на месте, раздираемая на части противоречивыми желаниями, но вот появился Елисей с лопатой в руках, и мы оба пошли за Егором.
Барханов обогнул дом и пошел вдоль пристройки с бассейном, миновал ухоженный сад и остановился возле калитки в задней части участка.
- Открывай! – скомандовал он, бросив короткий взгляд на своего охранника. Меня он, кажется, не замечал.

Елисей распахнул перед шефом калитку и придержал высокую железную створку, пропуская его вперед. А Егор нес пакет с телом собаки, бережно прижимая к себе, словно это был запелёнутый в странную черную пеленку младенец.
За забором расстилалась неширокая полоса обыкновенного лиственного леса. Дальше сквозь ветки кустов синела водная гладь. Егор шел уверенно, словно загодя уже выбрал место для захоронения. Остановился у подножия старой плакучей березы, положил пакет на землю, скинул пиджак и галстук, бросив их рядом с пакетом, засучил рукава голубой рубашки.
- Давай лопату! – протянул руку к Елисею.
- Так давайте я, Егор Сергеевич!
- Я сам.

Елисей не посмел спорить с хозяином и молча уступил ему лопату. Комья твердой, слежавшейся земли полетели в сторону. А я как завороженная стояла и смотрела, как ритмично, точно робот, наклоняется Егор, как с хрустом разрывая траву и корни вгрызается в грунт лезвие лопаты, как выступают на спине Егора между лопатками пятна пота.
Копать было тяжело, но с каждой минутой небольшая ямка становилась глубже. Наконец Барханов откинул лопату в сторону и вытер тыльной стороной руки пот со лба. Вместе с Елисеем они осторожно уложили на дно ямы черный пакет. Егор закопал яму и соорудил над ней аккуратный могильный холмик.
- Идите домой, - сказал он глухим, каким-то неживым голосом и протянул Елисею уже ненужную лопату. – Я хочу побыть один.

Мы с охранником синхронно кивнули и медленно пошли к калитке в заборе. А над нами привычно шумел лес, пели птицы, ветер что-то нашептывал в густой листве, первые желтые листья золотыми слитками блестели в кронах.
Я остановилась у калитки и обернулась. Егор сидел на земле, опустив голову на сложенные на коленях руки и плечи его, широкие крепкие плечи пловца, вздрагивали. Егор плакал. И таким он был отчаянно одиноким, брошенным всеми, забытым на окраине мира, что сердце мое сжалось от сострадания. Захотелось броситься к нему, сесть рядом и обнять эти вздрагивающие в безмолвных рыданиях плечи. Но я очень хорошо понимала, что сейчас ему нельзя мешать, пусть попрощается со старым верным другом, пусть оплачет его. Я только вздохнула тихонько и, скрипнув дверцей калитки, ушла.

Егор остался один и остро, до кома в горле ощутил свое одиночество. «Ах, Шуберт, Шуберт, как же так? Я ж такие лекарства доставал из самой Америки! Я так надеялся, а ты… Ты взял и ушел, бросил меня, оставил совсем одного»... Еще там, в ветеринарной клинике при виде неживого тела старого друга ему хотелось выть, орать в голос от несправедливости и отчаяния, но он сдержался. Никогда, ни при каких обстоятельствах он не показывал свои слабости. А этот пес был его слабостью, потому что любил его Егор до самозабвения. Приезжая из заграницы на каникулы самым большим счастьем для него было запустить пальцы в густую теплую шерсть Шуберта, прижать к себе бьющегося в радостной истерике друга и, заливаясь счастливым смехом, уворачиваться от его мягкого языка, вылизывающего ему щеки, глаза, нос, уши. Никто никогда так не радовался его возвращению. Никто никогда так не любил его, даже отец, никогда не отступающий от принципа строгости в системе воспитания сына.

Он знал, что не сможет спасти друга, знал. Но боль потери от этого не становилась меньше. Ветер дул в лицо, пытаясь высушить текущие непрерывным потоком слезы. Егор раскатал рукав рубашки и судорожным движением вытер мокрые глаза. Пока был жив этот пес, он перестал задавать себе навязший в зубах вопрос: почему его все бросают? Что с ним не так? Но Шуберт ушел, как надежный страж, оставивший свой пост. И невидимая защита рухнула. Нечто невыразимое, темное, страшное снова стало подступать к нему со всех сторон, как в детстве…

Воспоминания о той ночи снова всплыли из глубин памяти. А он-то думал, что забыл навсегда! Снова чужая темная комната в незнакомом доме. Снова тихие скрипы и шорохи за стеной, как будто кто-то скребется, пытаясь добраться до него, маленького, и становится так страшно, что хочется кричать «Мама!!!». Он и кричит, только мысленно. Крик бьется в голове восьмилетнего мальчика, как случайно залетевшая в комнату птица, ища спасения. Но никто не приходит его спасать. Только черные тени медленно ползут по стенам, похожие на призраков из страшной сказки. Он один. Его бросили. Бросили. Бросили…

Егор всхлипнул и потряс головой. Хватит! Он взрослый мужчина, а не беспомощный малыш. Слава Богу, но теперь он ни в ком не нуждается! Да, он один, но зато свободен, как ветер! Ему никто не нужен. В голове прозвучали слова старой песни: «Если у вас нету тети, ее вам не потерять»… Очень мудро! Меньше имеешь – меньше потом теряешь. Значит надо выпить за свободу, полную свободу от всех и вся! Егор поднялся, еще покачиваясь от охватившей его слабости, и с твердым намерением напиться в стельку, чтобы ни о чем не думать, пошел к дому.