Дылда. Глава 22

 Не успела я нажать на кнопку звонка, как дверь квартиры на пятом этаже нового высотного дома распахнулась. Я даже вздрогнула от неожиданности. На пороге стояла немолодая женщина с бледным усталым лицом, но в чертах его было так много сходства с Егором, что не возникало никаких сомнений – это его мать.
- Здравствуйте, Вера Павловна, - произнесла я, беря на себя первые, самые сложные минуты встречи, - меня зовут Александра, я вам звонила.
- Да, да, Сашенька, проходите! – голос хозяйки квартиры немного дрожал от сдерживаемого волнения.

Женщина отступила вглубь коридора, давая гостям дорогу. Вошли. За моей спиной сдавленно вздохнул Егор. Я обернулась: бледный, с совершенно каменным, ничего не выражающим лицом, он вошел за мной и остановился в коридоре, глядя на мать, с которой не виделся много лет.
- Вы проходите, проходите в комнату, гости дорогие, - суетилась хозяйка, бросая на сына тревожные, даже испуганные взгляды: как он себя поведет, встретившись с матерью через столько лет? – А я сейчас вам чай приготовлю. Я тут шарлотку с яблоками испекла. Помнишь, Егор, ты в детстве любил шарлотку?

От жалобного взгляда, брошенного на сына матерью, у меня что-то ёкнуло в груди. Но Барханов продолжал изображать из себя каменного истукана и сделал вид, что не услышал реплику про шарлотку.
- Хотите, я вам помогу, Вера Павловна? – предложила я, чтобы дать возможность Егору немного прийти в себя и собраться с силами.
- Помоги, девочка.
Егор отправился в единственную в квартире жилую комнату, а мы с хозяйкой – на кухню. Пусть посидит в одиночестве, отдышится!

Кухня оказалась просторной, впрочем, в новых домах она теперь совмещала роль кухни и столовой. Справа вдоль стены располагалась кухонная мебель с бытовой техникой, весьма скромной, можно сказать бюджетной, такой, к какой я привыкла. Слева у стены стоял угловой диванчик и круглый стол, накрытый чистой, крахмальной скатертью. Вера Павловна явно готовилась к нашему приезду.
Я сразу вспомнила свой разговор с ней по телефону. Как назло, я растерялась, силясь объяснить кто я и зачем звоню, лепетала что-то бессвязное, только путая себя и свою собеседницу. А потом разозлилась на свое тупоумие. Я-то чего теряюсь, чего трясусь от страха? Неужели так сопереживаю Егору, что перетягиваю на себя часть его эмоций? И скажите после этого, что мне безразличен этот человек! Не поверю.

Но все-таки я сумела взять себя в руки и толком объяснить все. Она так обрадовалась, что мне стало ее безумно жаль. Сколько лет жил человек, лелея в душе мечту, что сын возьмет однажды и позвонит, вспомнит о матери.
Накрыли стол к чаю. Я разрезала и разложила на большой тарелке ароматные куски свежайшей шарлотки, такие аппетитные, что у меня потекли слюнки. Мама тоже у меня печет вот такую шарлотку, когда собирается вся семья. Хозяйка суетилась, накрывая на стол и руки ее слегка дрожали.

Позвали Егора, и все сели за стол. Не притрагиваясь к еде, Барханов с каменным лицом предложил:
- Спасибо за чай, но может, все-таки сразу перейдем к главному, ради чего мы сюда с Сашей и пришли? Хочу выслушать твою версию событий, - и бросил холодный, колючий взгляд на мать. Слово «мама» он так и не произнес, не смог. – Версия отца мне давно известна. Теперь послушаем твою.
Вера Павловна попыталась взять в руки чашку со свежезаваренным чаем, но пальцы предательски дрожали. Она поставила чашку обратно на блюдце и тяжело вздохнула:
- Да, конечно, Егор, я все вам расскажу. Только это будет не моя версия, а правда. Нет мне смысла врать собственному сыну спустя столько лет.
Рассказ Веры Бархановой.

Мы с Сергеем познакомились еще в институте, на физмате. Он был очень умным, общительным, красивым. Я влюбилась мгновенно, как оказалось взаимно. Поженились на четвертом курсе, вместе распределились в НИИ. Тогда, на закате социалистической системы, каждый студент после окончания института был обязан отработать несколько лет на благо государства там, где это государству требовалось. Мы оба учились хорошо и получили хорошее распределение.

Научно-исследовательский институт, в который мы попали, был большим и имел возможность обеспечить свои кадры жильем. В комнате малосемейного общежития и родился ты, Егор, спустя пару лет. В стране шла перестройка, все верили, что светлое будущее уже не за горами. Но зарплаты у молодых ученых были мизерными, вам, современным людям, даже трудно представить, насколько мизерными. Да к тому же господствовал тотальный дефицит. Помню, как три часа простояла в очереди за детскими комбинезонами в магазине, умирая от тревоги за оставленного на руках соседки по общежитию сына. Как он там? Сумеет ли соседка покормить вовремя, уложить спать? Но и бросить очередь, отказавшись от идеи купить совершенно необходимый на зиму комбинезон малышу, я не могла.

Сергей, чтобы обеспечить семью, стал подрабатывать, где мог. Но денег все равно не хватало. А потом поставил меня перед фактом, что уходит из науки и организует собственный кооператив. Мы тогда впервые поссорились. Я не представляла, как можно бросить науку, которой отдано столько лет, и заняться торговлей? Для меня это было что-то вроде измены Родине. А Сергей утверждал, что совсем скоро в стране будет не до науки. Тогда я не поверила его пророчеству.
Я занималась ребенком, а он пропадал в своем кооперативе, приходил такой уставший, что падал на кровать и мгновенно засыпал. Часто работал ночами. Денег стало больше, но отношения наши это не улучшило. А однажды моя подруга по секрету сообщила, что у Сергея есть другая женщина, и он вовсе не на работе пропадает ночами.

Трудно передать словами то, что я испытала. Это было предательство, крушение веры в чистоту и искренность человеческих отношений. Мне показалось, что из-под ног у меня выдернули твердую опору, и я лечу в какую-то бездну. Невероятно больно и обидно.
Как только Сергей пришел домой, я все ему и выложила. Он, конечно, все отрицал, клялся и божился, что нет у него никакой другой женщины, что меня обманули, ввели в заблуждение. Но я была тверда, как камень. Потому что душа от боли и обиды и превратилась в камень. Я попросила Сергея собрать свои вещи и уйти. Он посмотрел на меня таким долгим, проникающим в самое сердце взглядом, а потом действительно собрал вещи и ушел. Я, честно говоря, в глубине души надеялась, что он будет раскаиваться, просить прощения, но он не попросил, чем, на мой взгляд, подтвердил свою вину. Так мы и расстались, как потом оказалось, навсегда.

Сергей исчез из моего поля зрения надолго, но деньги на сына пытался присылать. Я же была слишком гордой, чтобы брать от мужа-изменника подачки, и все отсылала обратно. Потом мы официально развелись. Я осталась работать в НИИ, ты, Егорка, ходил в садик. Про твоего отца я ничего не знала, да и знать не хотела. А потом наступил развал Союза.
Огромная страна, занимающая одну шестую части суши, стала сыпаться, как карточный домик. Вам, молодым, не представить эту катастрофу. Да и мы сами, участники и жертвы катастрофы, не могли осознать происходящее. По крайней мере, я все надеялась, все верила в слова наших псевдолидеров, целыми днями вещавших по телевизору и радио, кормивших народ сказками.

Светлое капиталистическое будущее никак не наступало. Зато заводы, фабрики, предприятия стали закрываться одно за другим, выбрасывая на улицу тысячи и тысячи растерянных, не знающих, как жить дальше, людей. Закрылся и наш НИИ. Я осталась без работы с маленьким ребенком на руках.
К тому времени родителей моих уже не было в живых, других родственников раскидало по всей стране. Помощи ждать было неоткуда. Я попыталась устроиться в другой, близкий по профилю институт. Устроилась, но там перестали платить зарплату. Сколько вы сможете проработать, если вам не платят ни копейки, а за проезд, в магазинах, за коммунальные услуги все равно платить надо? Но я держалась, сократив до минимума все свои расходы и постепенно тратя скудные накопления. А Егорка рос, ему требовалось покупать одежду, обувь, витамины в конце концов. Хорошо еще в нашем народе есть традиция отдавать друзьям и знакомым вещички, из которых выросли свои дети. Так мне доставались от подруг ботиночки для сына, курточки, рубашечки, ношенные, старенькие, но выбора не было. В магазинах, на рынках все стало чудовищно дорого.

Закрылся и этот НИИ, как и десятки других по всей стране. Странное пророчество моего бывшего мужа сбывалось: наука в России стала никому не нужна. Да и не только наука! Что творилось в армии, на флоте… Недавно построенные корабли распиливали на металлолом, военные части расформировывали, а оставшиеся снабжали так плохо, что бедные солдатики-срочники просили милостыню на паперти наряду с привычными   и быстро расплодившимися нищими.

Мощная советская промышленность разваливалась на глазах. Знакомые ребята, работавшие инженерами, оказавшись на улице, лишенные возможности кормить свои семьи, просто спивались, а были и такие, что кончали жизнь самоубийством. При этом другие, наиболее ушлые, вдруг, как по мановению волшебной палочки, стали процветать. Они строили богатые дома, ездили на дорогих машинах, отдыхали на заграничных курортах. Шло очень быстрое расслоение общества.

Мне удалось приватизировать комнату, в которой мы жили с Егоркой. Из-за удачного расположения общежития в престижном районе, недалеко от центра города, стоила она приличных денег. Я решилась на продажу и покупку комнаты в более дешевой квартире, на окраине. Мы переехали, а вырученных денег хватило на некоторое время, чтобы хоть как-то сводить концы с концами.

Егор пошел в первый класс, а я все оставалась без работы. Даже пришлось устроиться на подработку дворником в нашем же доме. А соседка по квартире, дочь которой торговала на рынке турецкими шмотками, предлагала пойти в торговлю, бросив бессмысленные попытки найти работу по специальности.
А я все тянула с решением. Никак не могла переступить через какой-то внутренний барьер. Ну, я же ученый, кандидат наук, и буду стоять на рынке, трясти иностранными тяпками? Мне было стыдно, неловко.

Питались мы с сыном уже давно очень скудно. Какое там мясо, рыба, свежие фрукты? Для нас теперь все это стало непозволительной роскошью. Обойдя все окрестные рынки и магазины, я выбирала самые дешевые крупы, макароны, картошку. Старалась, чтобы у Егорки каждый день был стакан молока, но получалось не всегда. Оплачивать обеды в школе, где он учился, денег не было.
У меня сердце кровью обливалось, видя, каким худеньким, болезненным растет сын. Но разве на таком питании можно расти большим и сильным? Я все молилась всем известным богам, чтобы найти работу, заняться привычным делом. Но боги отвернулись не только от меня, от всей страны! Девяносто процентов населения с колоссальной скоростью погружались в нищету.

А однажды меня вызвала в школу классная руководительница Егорки. Я шла и думала, с чем может быть связан этот вызов? Вроде бы Егор был прилежным учеником, учился хорошо, да и по поведению не доставлял особых хлопот учителям. Я даже предположить не могла, что меня ждет в школьном классе.
Учительница, дама солидная и строгая, еще советской закалки, посмотрела на меня каким-то странным взглядом и сказала:
- Сегодня ваш сын Егор упал в голодный обморок. Пришлось вызывать медсестру и отпаивать мальчика горячим сладким чаем. С этим надо что-то делать, Вера Ивановна. Мальчик-то у вас хороший, жалко его.

Меня словно кипятком окатили. Я уронила лицо в ладони и долго сидела, не в силах вымолвить ни слова. Мне было стыдно и страшно. Что я за мать, если довела ситуацию до голодных обмороков собственного ребенка?! Все с гордыней своей носилась, как с писаной торбой, не могла переступить через себя. Как же, я же ученый-физик! Мне стыдно становиться торговкой. А морить голодом ребенка не стыдно?!

Я на следующий же день устроилась сначала на рынке у одного хамоватого грузина, державшего несколько палаток и торгующего овощами и фруктами. Но оказалось, что торговать я не умею, потому что не умею обвешивать и обсчитывать. А честные продавцы ему были не нужны, с ними одни убытки. К зиме я перешла в одну фирму, торговавшую на улице в специальных холодильниках замороженными продуктами. Все продукты были в фабричной упаковке, поэтому ни обвесить, ни обсчитать покупателя было невозможно. Сколько стоил товар – столько и брали с покупателя.

Зарплаты хватало на более или менее приличное питание, оплату коммунальных услуг, даже на одежду быстро растущего Егорки. Но попробуйте простоять на морозе зимой по восемь-десять часов и не заболеть. Я стала болеть, простужаться. А советский трудовой кодекс на новом российском рынке не действовал. Какие вам тут больничные листы? Нет работы – нет денег, нет денег – сиди голодный!

Я промучилась всю зиму, весну и половину лета с застуженными почками. Надо было делать операцию. Но с кем оставить Егора? И тут в каком-то новостном сюжете по телевизору я увидела Сергея и обомлела: передо мной был холеный, уверенный в себе, успешный молодой бизнесмен! Я стала наводить справки и узнала, где он живет, как, чем занимается. Предварительно звонить не стала, решила использовать эффект неожиданности. И у меня получилось!

Увидев нас в собственном новом, красивом, современном доме, Сергей онемел, а потом стал ругать меня за то, что довела сына до дистрофии, что мальчик явно отстает в росте от сверстников, худой, бледный, болезненный. Он, конечно, забрал сына к себе. Я думала на время, пока я прооперируюсь и восстановлюсь после больницы. Но у Сергея были другие планы.
Когда я приехала к нему спустя два месяца, он не дал мне увидеться с сыном и заявил, что так будет лучше. Он не может позволить, чтобы его сын рос в нищете, поэтому Егор останется с ним и дальше, и что такая мать ему не нужна. А если я попробую что-либо предпринять, чтобы вернуть сына, то он посадит меня в тюрьму и лишит родительских прав. Для этого у него были все возможности.

Я плакала, просила позволить мне видеться с сыном, но Сергей был непреклонен. Он вообще стал совсем другим, холодным, жестким, безжалостным. Сказал, что я недостойна называться матерью и вообще опасна для ребенка. В его руках были власть и деньги.
Я несколько раз пыталась подкараулить Егора по дороге в школу или около дома. Но его всегда сопровождал здоровенный детина-охранник, а в школу возили на машине с тонированными стеклами. Мне ничего другого не оставалось, как наблюдать за жизнью моего единственного мальчика со стороны.

Я видела, в какого красивого парня он вырос, как возмужал, получил хорошее образование, занялся собственным бизнесом. Я радовалась за него и понимала, что Сергей был прав, забрав его к себе. Что могла ему дать я, кроме материнской любви, со своей мизерной зарплатой, убогой комнатой в коммуналке и третьей группой инвалидности? Головой-то все понимала, а сердце все равно тянулось к своей кровиночке, моему мальчику. Но, ни слышать, ни видеть меня он так и не захотел, хоть я и пыталась писать ему письма, поздравительные открытки, просила позвонить. Я уже и надежду потеряла, а тут вдруг…