Эпилог

Всё было: смех, скандалы, драма,
И крылья в яйцах, и триумф.
Любавино так многогранно,
Что непременно и упрямо
На радость вам продолжим рьяно
Писать сей жизни нашей труд.

Осень в Любавино, как водится в краях, где даже банальный поход в магазин легко перерастает в квест с элементами выживания, выдалась на редкость колоритной. Одних она пронимала тихой, почти сентиментальной нежностью: всё-таки бабье лето затянулось, накалив не только воздух, но и местные страсти до предела. Другие же вздыхали с лёгкой, но едкой грустью: эх, не всё успели, не всем «кое-чего» открутили, не каждому мозги вправили.

Но такова уж ироничная, но такая родная метафизика этого феноменального городка: здесь всегда кому-то чего-то критически не хватает до абсолютного дзэна. Чуть-чуть покоя, чуть-чуть здравого смысла, чуть-чуть времени, чтобы оглянуться на этот кипящий котёл и с философской улыбкой решить: а ведь всё это было не зря. Ну, или хотя бы не совсем зря. Зато как ярко и поучительно вышло.

Пока одни оглядывались, другие уже мчались вперёд, не сбавляя хода. Возьмём, к примеру, Саньку-байкера. У него всё было более чем великолепно. Особенно с Ленкой.

Они частенько стали кататься на его почти новеньком «Судзуки» вдвоём, рассекая потоки пока ещё тёплого воздуха в старых советских шлемах, отчего их щёки трепыхались, как у тех собак, которые высовывают свои любопытствующие счастливые морды из окна машины. Вы, наверное, уважаемый читатель, к своему превеликому удовольствию, таких не раз наблюдали.

Так и Санька с Ленкой, довольные и счастливые, мчались навстречу своему счастью, хохоча до слёз от того, что у них на скорости никак не получалось сомкнуть губы. Вернее, получалось, но лишь на какие-то доли секунды, а дальше трепыхающиеся щёки и губы шлёпали, парусили и развевались на ветру, как им заблагорассудится, и вообще жили своей, какой-то новой и непредсказуемой жизнью. Ленка даже сняла короткий видеоролик про этот диссонанс и выложила в сети. На следующее утро они проснулись знаменитыми, потому как ролик набрал сотни тысяч просмотров. Ленка была счастлива, как хомяк в отделе с семечками. И так они продолжали вместе бороздить просторы родной области, пока не наступили серьёзные холода, и мотоциклы встали в гараже в ожидании весны и новых километров приключений и дорог.

И если у мотоциклистов романтика измерялась километрами, то у Геннадия Алексеевича она мерилась разбитыми бокалами и спасёнными платьями. Он сменил-таки гнев на милость у незабвенной Веры Анатольевны. Она допустила его в святая святых — своё общество. От близости к своему объекту обожания Геннадий Алексеевич слегка тронулся умом и стал немного рассеян. Отчего ходил с улыбкой пациента из психдиспансера. Но, в общем, это свойственно всем влюблённым мужчинам. На почве внезапно свалившегося на него счастья он не преминул вляпаться в несколько неприятных оказий.

Разлил вино на Веру Анатольевну на том самом дне рождения, куда он эффектно нырнул с небес. Не успел толком отжать парашютный комбинезон, как, пытаясь чокнуться с именинницей, дрогнувшей от избытка чувств рукой, опрокинул бокал с красным прямо на её алое декольте. Вино, надо отдать ему должное, потекло не абы куда. Геннадий Алексеевич, в панике схватив первую попавшуюся салфетку, принялся тереть пятно с таким усердием, будто спасал картину Рембрандта от неминуемой погибели. Вера Анатольевна лишь прикрыла глаза ладонью и выдохнула: — Гена, умоляю вас… не трите так сильно. Я скоро дымиться начну.

Потом, испытывая глубокую вину за испорченное платье, прислал ей новое. Выбранное, разумеется, им самим. По принципу: «Если женщина красива, ей подойдёт всё, что дорого». Вера Анатольевна развернула коробку, встряхнула творение дизайнера-минималиста перед собой и долго, минут пять, молча вертела его в руках. Наконец, позвонила ему.

— Геннадий Алексеевич, — молвила она голосом, в котором смешались и смех, и лёгкая растерянность, — я, конечно, ценю ваш порыв… но не подскажете, где у этого произведения искусства бретельки, а где юбка? Или это вообще… шарф?

Он помолчал, вспомнив консультанта в бутике, который бормотал что-то про «асимметричный крой» и «деконструкцию образа», и пробурчал что-то невнятное в ответ.

— Ну значит, буду носить как захочу, хоть как чалму. — и рассмеялась в трубку так, что Геннадий Алексеевич тоже рассмеялся, хотя до конца и не понял, над чем именно.

Но это, дражайший наш читатель, были лишь цветочки. Ягодки, как водится, подоспели позже. Геннадий Алексеевич за эти недели устроил ей: Один инцидент с платьем, два испорченных ужина, три неожиданных подарка, которые она так и не поняла, куда деть, четыре публичных признания, от которых хотелось провалиться сквозь землю, и пять раз он говорил фразу: «Я знаю, что тебе нужно». После чего ей требовался успокоительный чай и полчаса тишины. Казалось бы, повод для скандала? Ан нет. Она почему-то не злилась. А даже улыбалась. И эта улыбка, тихая и немного ироничная, стала для Геннадия Алексеевича главным призом. Важнее любых контрактов и одобренных смет.

К ноябрю Геннадий Алексеевич понял: романтика с поправкой на его собственную природную неуклюжесть и инерцию прежних привычек, требует серьёзной, почти военной подготовки. А тут уже подкрадывался Новый год.

В Любавино этот праздник встречали не просто с размахом, а с эпическим, почти фатальным упорством. Это был ритуал, отточенный поколениями: стратегические запасы мандаринов, оливье в эмалированных тазах (объёмом с малую ванну), обязательный снежный апокалипсис, парализующий местную инфраструктуру, и сакральная мантра, служащая одновременно и пророчеством, и утешением: «А вдруг всё к чертям сорвётся?.. Впрочем, не беда. Мы это дело торжественно обмоем!»

Как-то вечером, сидя с матерью на уютной кухне пропахшей корицей и житейской мудростью, Вера Анатольевна поведала ей о попытках ухаживания этого своеобразного, но — чего уж греха таить — весьма настойчивого кавалера. Мудрая женщина, размешивая земляничное варенье в чае, не стала читать нотаций.

— Хороший мужик нынче на вес золота, доча, — сказала она спокойно. — Смотри, какой настойчивый. Да и дураком выглядеть ради тебя не боится. Надёжный значит будет.

Вера Анатольевна призадумалась. Чашка с чаем замерла в руках. И в этой тишине, под тихое потрескивание поленьев в камине, родилось то самое решение, которое меняет всё.

Но об этом, дорогой и терпеливый читатель, мы расскажем уже в следующей книге.
 
А пока у одних любовь оттачивалась методом проб и ошибок, у других она уже давно была отполирована до состояния тихого бытового дзэна. У Николая Владимировича всё складывалось, как обычно. После попыток творить добро любой ценой он ясно ощутил, что он не там ищет свой Дзэн. Всё оказалось куда как прозаичнее…

Дзэн — это когда утром, споткнувшись о пластмассовый грузовик, оставленный сыном посреди коридора в качестве тактической мины, ты не ищешь в этом скрытого послания высших сил, и не вопишь не своим голосом на своё потомство, а просто вздыхаешь и относишь в детскую. Потом идёшь на кухню и видишь, как любимая жена, не отрываясь от телефона, одной рукой пододвигает к тебе чашку с кофе и дымящуюся яичницу (слегка подгоревшую, но кто ж признается?), а другой — чисто автоматически — поправляет бинт на твоём всё ещё ноющем пальце.

Дзэн — это вечерний ритуал у раковины. Когда трёхлетний сынишка Владик, сосредоточенно вычищая зубы, вдруг замирает, смотрит на тебя в зеркало серьёзными глазами и выдаёт:

— Пап, а плавда, что мужчины ланьше женщин умилают?

— Ну… статистика, сынок, говорит, что да.

— Значит, ты умлёшь раньше мамы?

Отцовское сердце предательски сжимается, горло перехватывает. Ты киваешь, готовясь к глубокому разговору о вечном, о любви, о том, как память переживает тело… А он, сполоснув рот, лопочет:

— Пап, научи, пожалуйста, маму закачивать иглы на айпэд.

И ты стоишь, смотришь на его пенный рот, и смех сквозь слёзы бьёт ключом. Вот он истинный потомок своих родителей.

Дзэн — это когда приходишь с работы, а четырёхлетняя Лёля сидит на диване, уткнувшись носом в плед, и тихо, но очень методично плачет. Садишься рядом, обнимаешь за плечи:

— Кто мою красавицу обидел?

Она поднимает на тебя мокрые, полные вселенской скорби глаза:

— Пап, я у тебя совсем некрасивая.

Пятнадцать минут горячих заверений, клятв в вечной любви, сравнений с принцессами и солнечными зайчиками… И вот ты уже, сам не понимая как, подписываешься на новые туфельки, платье в горошек и сумочку, которая как у Светки с третьего этажа. А с кухни доносится тихое, бархатное ржание Анны Васильевны:

— Моя школа!

Дзэн — это не светящийся нимб над головой и не расправленные ангельские крылья за спиной. Это тихое, мужское принятие того, что ты не святой, не рыцарь в сияющих доспехах и не гуру кармических балансов. Ты просто муж и отец. Мужчина, у которого ноги живут своей жизнью; который постоянно попадает в нелепые ситуации, но при этом точно знает: пока на кухне пахнет кофе, в ванной кто-то чистит зубы, а жена смеётся над твоими «подвигами» — у тебя всё в полном порядке.

Но дзэн — штука нетривиальная. Стоит только выдохнуть и разложить всё по полочкам в одном месте, как Любавино, не меняя своих правил, подкидывает вам новый виток. В другом доме, за пару улиц от Николая Владимировича, свою тихую «войну» вела совсем другая семья. Наша сладкая парочка — Сергей Александрович с Еленой Юрьевной — и их пушистый тиран по кличке Маркиз.

К концу осени их странный союз обрёл, наконец, подобие равновесия. Маркиз больше не вцеплялся в мошонку Сергея Александровича, не сбрасывал с полки его зубную щётку и не устраивал ночных концертов под дверью спальни. Но и нежно тереться о ноги соперника тоже не спешил. Их отношения перешли в фазу «холодной войны с элементами экономического сотрудничества». Кот получал вкусняшки — Сергей Александрович получал право спать без оглядки.

Елена Юрьевна, наблюдая за этими дипломатическими играми, только посмеивалась:

— Ну вот видишь, Серёжа, ты ему понравился.

— Это называется «понравился»? — недоумевал тот.

Близился Новый год. В их новой трёшке запахло ёлкой и мандаринами. Маркиз, напрочь забыв о монаршем достоинстве, с упоением охотился на ёлочные игрушки, разбив по пути две стеклянные шишки и одну звезду. Сергей, ворча, собирал осколки, Елена записывала список покупок к праздничному столу, а кот, устроившись на самом верху разлапистой ели, взирал на них сверху с видом повелителя вселенной.

— Всё, — сказал как-то вечером Сергей, глядя на эту идиллию. — Заводим собаку. Чтобы он не один был тут пупом земли.

Елена рассмеялась.

— Точно. Давай возьмём такого, чтобы эта жопа пушистая наконец узнала, что такое здоровая конкуренция. А то разошёлся тут.

Кот, услышав эти крамольные речи, лишь презрительно дёрнул хвостом и демонстративно повернулся к ним задом. Мол, разговаривать с вами, мелкими людишками — себя не уважать.

А вечером, когда Елена ушла в душ, Маркиз осторожно слез с ёлки и демонстративно направился к Сергею, который мирно листал ленту в телефоне сидя на диване. Кот замер напротив, уставившись на человека своими немигающими изумрудными глазами. Сергей замер в ответ, палец завис над экраном.

— Ты чего? — прошептал он.

Кот не ответил. В этом молчании не было ни агрессии, ни тепла. В нём читалось нечто гораздо более сложное: не дружба, разумеется, но нечто вроде «декларации о перемирии на неопределённый срок, с правом пересмотра условий в одностороннем порядке».

Сергей, боясь нарушить этот хрупкий дипломатический баланс, медленно протянул руку, словно сапёр к неизвестному механизму, и осторожно почесал кота за ухом. Маркиз не дёрнулся. Он лишь лениво прикрыл глаза и вибрирующим, тихим, но абсолютно отчётливым баритоном выдал своё:

— Мрр-мур-р-р.

Перевод с кошачьего на человеческий был предельно ясен: «Ладно, живи пока на моей территории. Дополнительный персонал мне не помешает. Но никаких собак — это уже нарушение моей конституции!»

И это молчаливое согласие оказалось важнее любых громких слов. Потому что даже самое шаткое перемирие со временем, если не перерастает в любовь, неизбежно цементируется в привычку. А привычка, особенно кошачья, — это уже не просто так. Это тихая, мягкая и абсолютно необратимая вечность.

Когда Елена вышла из душа, то застала будущего мужа сидящим на диване с блаженной улыбкой, а на коленях у него, развалившись кверху пушистым пузом балдёхонькало его императорское величество — Маркиз.

— Вот это прогресс, — удивилась она, вытирая волосы полотенцем. — Я уж думала, что он тебя так и не примет.

— Ну, до конца — это вряд ли, — ответил Сергей, поглаживая кота. — Но до Нового года — точно продержимся. А там, глядишь, и до весны.

Кот, не открывая глаз, довольно замурлыкал и невзначай выпустил отросшие коготки, якобы от удовольствия.

Но пока в одном доме коты заключали перемирия, в другом жизнь готовила сюрприз куда более основательный. Вселенная, словно насмотревшись на попытки четы Семёновых устроить личное счастье Карамельки, решила подкинуть им особенный дар.

Через некоторое время Людмила Ивановна, уже давно махнувшая на себя рукой, вдруг осознала — внутри неё зреет новая жизнь. Да-да, та самая Людмила Ивановна, которая ещё не так давно пыталась прибить мужа вилами и летала верхом на пьяной Карамельке. Судьба, как известно, не просто любит пошутить. Иногда она делает это очень тонко.

У Петра Сергеевича на этой почве открылось второе дыхание — такое, какого не давали ни хмельные выжимки, ни шок от летящей на него супруги. Он стал обходителен, внимателен и — страшно представить — даже нежен. Сроду не подозревая, что способен на такое. Ходил вокруг неё на цыпочках, словно вокруг музейной вазы династии Мин, хотя ещё недавно эта ваза могла запросто стать тараном.

Людмила Ивановна, в свою очередь, временно сложила с себя мантию громовержца и отложила в сторонку свой фирменный «молот Тора». Совсем. Это был настолько неожиданный поворот, что Пётр Сергеевич сначала ждал подвоха, а потом у него отлегло. Он подарил ей тапочки на натуральном меху, пытался говорить комплименты и даже разок попробовал поцеловать ей руку. Прогресс, надо признать, был налицо.

Больше всех от этой внезапной идиллии выиграл их десятилетний сын Ванька.

Умудрённый детским опытом и годами наблюдений за семейными баталиями, он быстро осознал: настало время золотой лихорадки. Скудный бюджет, ещё вчера скрипевший от каждого рубля, вдруг оказался резиновым:

— Пап, хочу новые кроссовки!

— Бери, сынок. И с запасом.

— Мам, а можно телефон как у Илюхи?

— Можно, золотце. И чехол в придачу.

Родители смотрели друг на друга с какой-то новой, бережной нежностью, а Ванька, прекрасно понимая, что семейный штиль — явление временное, старался не злоупотреблять. Почти.

Но зима была не за горами. И пока в одном дворе дети осваивали новые гаджеты, а родители учились дышать ровно, в деревне Косы шла своя, тихая, но от этого не менее ожесточённая война. Палыч с Толиком, выписавшись из больницы, затаились и со временем перешли на режим контртеррористического наблюдения. Особенно тяжело пришлось Палычу — теперь ему приходилось следить ещё и за Татьяной Васильевной. Это всевидящее око, казалось, фиксировало любое его телодвижение даже сквозь плотные шторы. Силы, разумеется, были не равны. Но у пенсионера появился козырь — Кот. Бессловесный, зато внимательный и понимающий до виртуозности.

Каждым вечером, отмеряя очередную рюмочку своей фирменной облепиховой настоечки, Палыч изливал перед Котом душу. Он жаловался с неподдельной, почти шекспировской горечью на соседей — с которыми жил бок о бок уже бог знает сколько лет. И как же низко, оказывается, может пасть человек! Какими корыстными целями руководствоваться — это он про Татьяну Васильевну. И до какой степени можно ненавидеть пенсионера, чтобы только тем и заниматься, что портить ему жизнь, — это он уже про Толика, за забором.

Кот на это неизменно отвечал своим фирменным «мрр-мурр», которое Палыч безошибочно расшифровывал как:

— Все кругом слепы и глупы. Один ты прозрел до крайней степени мудрости. Ну, после меня, разумеется.

От этого на душе у Палыча случалось тепло и хорошо. Степень душевного родства с хвостатым перешла все прежние границы, и Кот мирно засыпал на второй подушке, вплотную придвинувшись к Палычеву боку.

Двое одиноких стратегов. Один из которых выиграл-таки свою маленькую битву. Битву за человеческое сердце. И это была его большая победа. Кот же знает. Коты — они ведь всегда правы.

Толик, меж тем, некоторое время держал в уме план «утереть нос» любой ценой. Но запал, как это часто бывает, постепенно иссяк. Любимая амброзия, что гналась на продажу, взяла своё. Он махнул рукой — на грядки, на самолюбие, на себя самого. Близился Новый год, а в это время ему всегда было одиноко как никогда. Грядущая праздничная атмосфера давила на него ещё больше. Огоньки в окнах соседей, запах мандаринов из чужих кухонь, детский смех на улице — всё это лишь подчёркивало его пустоту. И он, спасаясь от этой навязчивой радости, всё чаще уединялся в своей берлоге с проверенным средством — прозрачной, как стёклышко, и такой родной амброзией.

Татьяна Васильевна тем временем готовила плацдарм к приезду внуков и детей — городских, шумных, с гаджетами и вечным «а у нас в Москве». Хлопотала по дому, вязала розовые носочки и то и дело поглядывала на тусклые окна Палыча. И в сердцах недоумевала:

— Чего человеку надо? Сидели бы рядышком, чаёк пили, поддерживали друг дружку. Не первой молодости уже. А он бобылём ходит — со своим котом, и никого ему, вишь, не надо. Дети далеко, где-то… да и не звал он их никогда толком. Только и знаю, что уж лет пять как не приезжали. Ещё бы с таким характером — кому охота к нему тащиться?

Ворчала она, сокрушаясь, а спицы в её руках мелькали всё быстрее, вывязывая сложные узоры на шерстяной глади. В душе же, меж тем, плелись узоры иные — из давних, уже выцветших обид и новой, тщательно скрываемой даже от самой себя жалости. К себе. К нему. К тому, что всё как-то не так вышло в этой жизни: казалось бы, жили рядом, дышали одним воздухом, а так и остались чужими.

А к Новому году у внучки в коробке лежала не одна пара носочков, а целых три комплекта — с бантиками, сердечками и двойной подошвой на вырост. Обиды обидами, а внуков греть надо.

А на другой окраине Любавино в преддверии Нового года в микрокосме наших закадычных друзей, Васьки и Витьки, произошёл тектонический сдвиг.

У Витьки появилась девушка — Лиза. И это было не просто «появилась», а как гром среди ясного неба. Васька впервые столкнулся с дилеммой, о которой раньше только в анекдотах слышал: как так, у его лучшего друга теперь есть кто-то, кроме него? И этот кто-то явно становился важнее с каждым днём.

Для Васьки это было в новинку. Он привык, что они с Витькой — команда, два сапога пара, не разлей вода. А тут какая-то девушка с глазами цвета майского неба... Васька, конечно, проверял: небо было совсем другого цвета, но спорить с другом не стал. Он был безмерно рад за него. Потому что Витька не ходил — он летал. Буквально. Окрылённый новыми чувствами, он парил над землёй, и от этого у самого Васьки становилось теплее на душе. Ну, может, капельку завидно. Но ровно на ту микроскопическую долю, которая дозволена настоящему мужскому братству.

Лиза, увы, вскоре после турнира отбыла восвояси. И Витька впал в состояние романтической задумчивости и бытовой рассеянности. Он стал путать левый носок с правым, а сахар — с солью (чай, впрочем, пил и так, и эдак, с буддийским спокойствием). Они переписывались, созванивались, и она пообещала приехать в Любавино на Новый год. От одной только этой цифры в календаре сердце Витьки начинало неистово делать сальто где-то в районе солнечного сплетения, нагло игнорируя законы анатомии.

Пока любовь и разлука раскачивали Витьку на эмоциональных американских горках, суровый быт шёл своим чередом. Рембо, к тихой печали друзей, хозяйка благополучно эвакуировала обратно в Москву. Щедро, по-столичному размахнувшись, она отблагодарила парней, приглашала в гости и, главное, посулила весомые протекции для поступления в любые вузы — хоть в престижные, хоть в те, где диплом выдают «просто чтобы был».

Но пока одни искали своё место под солнцем, другие уже вовсю пожинали плоды своих интриг — Петька получил ровно то, за что так долго воевал. Только вот победа, как известно, любит преподносить сюрпризы. У Петьки наконец сбылась его многолетняя, выстраданная мечта — тёща съехала! Сыграли скромную свадьбу. И как в том далёком, почти забытом видении, тёщины пожитки на стареньком грузовичке укатили в трёхкомнатную квартиру в самом центре Любавино.

Петька расстарался с ремонтом остекления лоджии. И даже, не пожалев средств, на радостях пригласил настоящего мастера по витражам — Эвелину Сергеевну. Та украсила тёщины стеклопакеты такою красотой, что Зинаида Ивановна впервые в жизни похвалила Петькину светлую голову. Петька на радостях и не на такое был готов.

Сначала счастью Петькиному не было предела. Он парил на крыльях абсолютного спокойствия, дышал полной грудью, наслаждался тишиной. Но потом, незаметно, как ноябрьский туман, подкралось странное чувство. Будто в квартире стало слишком много воздуха. А потом пришла тоска — не над кем было розыгрыши устраивать. Не над Настёной же, в самом деле, и не над собственной дочкой.

И Петька всерьёз задумался: а ведь раньше жизнь-то была — ого-го! Буря бушевала ежедневно, сражения, контратаки, стратегические отступления и победные реляции. А тут — штиль. И его потихоньку накрывало осознание, которое поначалу казалось абсолютным безумием… он скучает по тёще. По их перепалкам, по тем временам, когда он чуть ли не каждый день генерировал гениальные планы по её выселению. Вот тогда жизнь била ключом! Сейчас же — зеркальная гладь, хоть коньком катайся.

Зинаида Ивановна тем временем утопала в блаженстве и знаках внимания Петра Семёновича. Они съездили в свадебное путешествие в Турцию, привезли оттуда ворох впечатлений и пару магнитов на холодильник. Близилась зима. В новой квартире забот оказалось — кот наплакал. Командовать, по сути, было некем. Петром Семёновичем, при всём его ангельском характере, командовать совсем не хотелось. Это же теперь её плечо, её стена, её опора. И она постепенно начала понимать: для полноты картины, для этой самой «остроты ощущений», ей не хватает зятя. Она стала вспоминать его проделки уже с какой-то тёплой усмешкой, украдкой смеялась про себя, а потом делилась с Петром Семёновичем — и они смеялись над ними уже вдвоём.

А тут как раз намечался её день рождения. Ноябрьская именинница. Чистый Скорпион — ядовитый, гордый, но с неожиданно ранимой душой, которую нужно было беречь, но только не слишком усердно.

И вот к ним приехали Петька с Настёной и внучкой в гости. Петька долго готовил подарок. Тёща тоже готовилась к приезду зятя. Ждала, как никогда. И приготовила сюрприз — такой, что Пётр Семёнович теперь в туалет спокойно заходить не мог.

За столом Петька, произнеся торжественный тост за долголетие любимой тёщи, многозначительно развернул свёрток. Набор дротиков и круг-мишень… с её лицом, распечатанным на весь круг! Все посмеялись, весело пошутили. Тёща даже несколько раз метнула — надо отдать должное, с прицелом у неё было в порядке.

А потом приспичило Петьку по малой нужде. Заходит в туалет — и замирает. В унитазе… его собственная физиономия. С разверзнутым ртом. Петька даже позабыл, зачем пришёл. И чуть не сходил прямо в штаны — от ужаса, от смеха, от всего сразу.

— Настёна! — заорал он, чуть ли не икая. — Иди посмотри, что твоя маман учудила! Настя, увидев сей перфоманс, закатилась так, что схватилась за живот. Малышка, ничего не понимая, но чувствуя общее веселье, рассмеялась вслед за ними своим звонким, беззаботным смехом.

А за столом сидела как никогда довольная собою Зинаида Ивановна. И в её улыбке читалось то, что словами не выразить: «А что, зятёк? Не ты один у нас выдумщик. Теперь квиты. И не говори, что тебе не весело».

Пожалуй, впервые за долгое время они смотрели друг на друга не как противники, а как соучастники. И это, наверное, и было самым лучшим подарком на её день рождения.

Снег уже начал припорашивать крыши. Где-то в одном из домов Петька уже придумывал новый розыгрыш, Зинаида Ивановна точила дротики, а кот Маркиз с подозрением смотрел на пустую миску. И пока в окнах зажигались первые гирлянды, город уже готовился к новым историям. Но это, дорогой читатель, уже совсем другое повествование.

Продолжение следует…