Глава 31. Вышинский 2

«В нашем время офицер – не только воинский чин, но нечто большее: он общественный деятель в гражданском смысле слова…»
(Генерал М.И. Драгоманов)
Местные хулиганы исправно приходят ко мне при каждом удобном случае. Однажды их за работой по изготовлению макетов танков застал комбат. Он несказанно удивился, но виду не подал.
Комбат поздоровался, и в очень вежливой и корректной форме расспросил их, чем они заняты, так как меня в эту минуту с ними не было. Комбат дождался их ухода, а потом вызвал меня к себе в кабинет и спросил:
– Слушай, Иванов, чего ты возишься с этой шпаной? Заняться нечем? Так я тебе быстро найду!
– Товарищ майор, – ехидничает майор Чернилин, который тоже присутствует в кабинете комбата, – просто у лейтенанта Иванова детство в одном месте заиграло! Со страшной силой!
И он гаденько так захихикал. Ну, может, я не очень объективен, но мне показалось, что смех его был очень неприятным. Очень.
– Товарищ майор, – обращаюсь я к комбату, – товарищ майор Чернилин прав. В конце концов, мне самому не так давно было 15 лет, и я этого еще не успел забыть.
– Иванов прав, – задумчиво говорит комбат, обращаясь к Мразику, – я где-то читал, что наилучшим учителем для детей есть тот, кто и сам в душе еще ребенок. Похоже, воспитателем тоже.
Лицо Мразика вытянулось от удивления, комбат улыбнулся и отпустил меня с миром. И я без малейших угрызений совести, что трачу служебное время на подростков, не имеющих никакого отношения к армии, пошел к ним.
– И как это наш Иванов странно умеет ладить с хулиганами? – удивляется наш старшина.
За полтора месяца мальчишки изготовили три макета: бой пограничников с немецко-фашистскими захватчиками, танковый и воздушный бой. Кроме этого, стараниями хулиганов, в витринах под стеклом красовались шинель, гимнастерка и буденовка.
Были теперь в нашем «музее» наши и немецкие каски, непригодное для стрельбы стрелковое оружие, как отечественное, так и трофейное, кобуры, часы, пехотные лопатки, и даже несколько фотографий фронтовиков и их письма, копии наградных документов.
За это время я отучил их курить на территории части и плеваться. У всех ребят в части среди солдат появились приятели. С ними и со мной мальчишки говорили обо всем – о спорте, о погоде, о литературе, об истории, о политике, об учебе, о планах на будущее.
И вот сегодня все их работы закончены. Музей готов, макеты тоже. Теперь моя ленкомната по праву лучшая во всем управлении.
– А завтра приходить? – сглотнув слюну, переспросил Витька и глянул на меня с надеждой. Голос его ломается и дрожит от волнения.
Сашка демонстративно отвернулся, отмывая кисточку от клея, притворяясь, что ему мой ответ не интересен. Витька, насупившись, ждет ответа. Рыжий Вовка с удивительно сосредоточенным лицом выглядит просто презабавно.
– Слушайте, – сказал я, выждав паузу, чтобы потомить их с ответом. – Чуть не забыл! На завтра я пригласил к нам в часть репортера из районной газеты. Она напишет о вас статью и в газете поместит ваши фото и заметку о том, как вы помогли нам оборудовать пусть маленький, но музей Великой Отечественной войны!
– А… это правда? – первым отозвался Сашка.
– Разве я вас хоть раз, хоть в чем-то обманул? – улыбнулся я. – Только вы не опаздывайте, приходите все четверо и… наденьте что-нибудь более приличествующее случаю, чем ваши вечные майки и футболки. Лады? Тогда до завтра!
На встречу с репортером мальчишки пришли за полчаса. Все в белых рубашках, Сашка даже в пиджаке, а Витька в отцовском галстуке. Но больше всех удивил Шурка – он пришел последним, и оказалось, что он подстригся!
Фотография вышла чудесной, заметка тоже. В ней не было ни слова о прошлом мальчишек, а только об их участии в создании музея. Хорошо хоть, фотография в газете черно-белая, и не видно, как раскраснелись мои мальчишки.
На следующий день после выхода газеты в часть пожаловали директор школы и трое учителей. Все они были глубоко возмущены появлением и содержанием статьи. У входа на КПП части он столкнулись с Сашкой.
– Гордица? Ты зачем здесь? – грозно спросил директор школы и отер пот со лба. – Тебя что, туда что-то гонит? Что ты молчишь? Ты меня вообще слышишь?
Сашка, не скрывая презрения, глянул на директора.
– А вам все равно не понять, – ответил он и усмехнулся еще противнее.
В этот самый момент к КПП подошли комбат и я.
– Иванов, – негромко произнес комбат, – сохраняй спокойствие. Говорить с ними буду я.
И комбат широко улыбнулся директору школы и учителям, как старым знакомым.
– Весьма рад знакомству, – слукавил он, – чем обязаны?
– Товарищ майор, тут закралась какая-то ошибка, – потряс газетой директор, – это всем известные хулиганы. Они даже не комсомольцы, а вы их тут так расхваливаете. Так нельзя! Это возмутительно!
– И действительно, – холодно отметил комбат, – так нельзя. Трудно не согласиться. Столько учителей, а чтобы разобраться с четырьмя учениками – никому и дела нет. Военные должны воспитанием и перевоспитанием заниматься, да? А ведь это наша, понимаете, наша советская молодежь, и какой она станет, зависит от нас с вами! Теперь дальше: вы говорите, что у вас там какая-то неясность на счет статьи в газете? Что ж, приглашаю вас, пройдемте, посмотрите, что сделали эти ребята.
Майор повернулся к Саньке.
– Саша, пойдем с нами, будешь сегодня нашим экскурсоводом!
Губы директора скривились в неприятной гримасе. Мы с комбатом молодцеватым шагом направились к нашей роте. Педагоги едва поспевали за нами. В ленкомнате Сашка взял указку и стал рассказывать.
Без всякого преувеличения, директор и учителя были потрясены, увиденным. Во-вторых, что ни говори, а на черно-белых фотографиях все выглядит заметно скромнее, а во-первых, они все никак не могли поверить, что это их неисправимые хулиганы могли добровольно (!) сделать такое!
А комбат припомнил еще и о том, как ребята помогали нам с ремонтом военной техники. Во время этой экскурсии в ленкомнате появились и остальные трое хулиганов. Они, молча, в первые секунды своего появления замирали в дверях, а потом негромко здоровались и отходили в сторонку и тихо стояли, ожидая развязки.
– Такие таланты, оказывается, пропадают, – ядовито сказала одна из учителей, нервно поправляя очки.
– Представьте себе, – черты лица комбата ожесточились, – только детьми нужно заниматься! Работать хотя бы, если уж не получается ни сердце, ни душу вкладывать. Кстати, а вы учитель чего?
– Я учитель истории, – гордо сказала учительница. – И считаю, что каждый должен заниматься своим делом. Вы военные и должны просто нас защищать, вот и все.
– Если бы кто-нибудь поинтересовался моим мнением, – насмешливо говорит комбат, – я бы сказал, что неважнецкий из вас учитель истории. Уж кто-кто, а историк не может не знать, что военный – это еще и исследователь, ученый, путешественник, инженер, врач, педагог, писатель, спасатель... Тем более удивительно, что учитель истории этого не понимает.
Хулиганы деликатно вышли из ленкомнаты, оставив нас наедине с педагогами. Много еще чего рассказал комбат директору школы и учителям, те потом вылетели из части, как ошпаренные.
– Иванов, о чем думаешь? – искоса глядя на меня, спрашивает комбат.
– Домой хочу, чтобы в душе смыть этот день.
– Ух, ты! Высоцкого любишь? Я тоже! Мне общение с этими педагогами тоже мало приятного принесло. Но до дома, и до душа еще далеко. Рабочий день только начался. Где сейчас твоя рота?
– В автопарке, – ответил я.
– Вот и топай к ней.
И я направился к своей роте, заглянув по дороге в парк домой, благо, путь пролегает мимо моего ЦУБика. Изольду я застал спящей. Я не стал тревожить ее сон и направился в парк.
– Ну что, Вышинский, – увидев меня в автопарке, сказал подполковник Барвинский, широко улыбаясь, и проявляя поразительную осведомленность, – пора тебе уже заняться и нашим любимым личным составом!
Мальчишки появились в парке уже под вечер, когда рота строилась, чтобы возвращаться в часть.
– Где пропадали? – спросил я их. – Даже непривычно как-то без вас!
– Не поверите, – отвел глаза в сторону покрасневший Вовка, – уроки учили. В смысле домашние задания выполняли. Первый раз за несколько последних лет.
Подполковник Барвинский, который слышал наш разговор, только крякнул и вошел в дежурку. А в части Роман Столяров подошел ко мне и признался:
– Знаешь, Толик, а я ведь тут с вашим зампотехом еще месяц назад поспорил, что у тебя все получится. Я про этих пацанов.
– А на что вы спорили? – поинтересовался я.
– Да, – неохотно признался Столяров, – на бутылку коньяка. Продешевил я. Надо было сразу на ящик спорить. А лучше на два! Кстати, заходи после окончания служебного дня к нам в роту – разопьем ее, эту бутылку. Гунько сегодня как раз отдал ее мне.
– Спасибо, Рома, но я не пью.
– Так ты чай или кофе выпьешь! А коньяка нам больше будет! Опять же, про буквальность еще поговорим! Это я намекаю на то, как ты Гуньку чуть не накормил «пушсалом!» Можно ведь предположить, что ты просто буквально воспринял его слова про какое-нибудь сало?