Пытаясь определить тот день, час, мгновение, когда начались лихорадочные поиски выхода, – этот плач над кладбищем иллюзий, когда все вокруг застлало глухой и все менее проницаемой пеленой, устойчивой, как занавес из плотной, темной ткани, отделявшей его от окружающей действительности, Нильсен погрузился в мутный омут воспоминаний, ощупью собирая мельчайшие подробности происходившего в отеле, в номере Карины, на ее балконе, когда светало серое, дождливое, пронизанное тоской утро. Галлюцинации увлекли Нильсена в даль, где все мутно и в то же время почти неотделимо от меланхолии отравленного сна, который именуют жалкой и сочувствия достойной реальностью отношений между людьми. Ну какие это «наши ближние», типа доктора Лyпис Маснова, с которым еще во время парламентского правительства Мужиковского совершенно неожиданно, вопреки намерениям самого Нильсена, произошла неприятная, прямо таки глупая сцена, закончившаяся совсем по-дурацки, более того, по-идиотски – в суде.
Случилось это одним снежным февральским днем, в послеобеденное время, в кафе «Европа» за мраморным столиком, где Нильсен встречался со своими коллегами, блитванскими адвокатами, ради бездумно-безыдейного пролистывания газет и болтовни, сопровождаемой прихлебыванием тошнотворного сиропчика, именуемого блитванским капучино. Снежное февральское воскресенье, четыре часа дня, в «Европе» дым, много дыма, скучный воскресный день в маленьком городе Блитванене со знаменитым памятником Валдемарасу, засыпанным снегом, – все в стиле местного репортажа «Блитванен Тигденде». «Под толстым покровом блитванского снега, укрывшим наши памятники и старые, патриархальные блитванские крыши»; вот так неслышно порхают дорогие «патриархальные блитванские» снежинки по милой, полуграмотной блитванской печати, в блитванском чаде и в жалком кафе «Европа». А от всего этого блитванского снега, кафе и публицистики не остается даже трех облачков сигаретного дыма и никакого другого особенного признака нашего пребывания тут, в этой благословенной Богом Блитве, кроме разве что идиотской снежной блитванской лирики в «Блитванен Тигденде», приправленной воинственной, антирежимной, направленной против Пороховского политической поэзией доктора Кир-Блитвулы, знаменитого блитванского сатирика и любимца политического движения, возглавляемого Кметинисом.
«Блитванен Тигденде» как главный орган блитванской промужиковско настроенной интеллигенции, стоявшей в оппозиции к протекторату полковника Пороховского, помещал ежедневно в виде рифмованных заметок по одной эпиграмме прославленного сатирика Кир-Блитвулы, а в тот день политический светоч центральной блитванской газеты выступил с весьма прозрачным намеком, что в сравнении с рабским арагонским прошлым нынешняя легионерская блитванская «свобода» под властью Пороховского достойна называться террором и народным бедствием.
Прошлогодний снег на крышах, день тосклив и хмурен.
Принимай из Халомпешты телеграмму, дурень!
Не скучаешь по баланде арагонских тюрем?
– Кретин тот, кто это пишет, кретины те, кто это печатают, и кретинизм читать такие вещи, – вздохнул Нильсен, прочитав эту эпиграмму Кир-Блитвулы совершенно спокойно, как будто про себя, несколько неуверенный, нашел ли он настоящее слово, способное выразить все, что в нем и вокруг него. А чтобы это не осталось только фразой, он во всеуслышание развил свою мысль – Вот все это вокруг нас, этот «Блитванен Тигденде», этот Кир-Блитвула, эта поэзия, это описание снега на старых крышах, это кафе и те три смертных приговора, о которых сообщает пресса, этот воскресный вечер – все это фикция, моральная, материальная, грамматическая, политическая фикция, одним словом, слабоумный, идиотский, тупой, бессмысленный блитванский онанизм, это…
Господа коллеги за столиком, встревоженные необычной фразой Нильсена, подняли головы от газетных тряпок и бессмысленно посмотрели на него, словно дрессированные пудели. Отглаженные воротнички, твердые, как фарфоровые изоляторы, накрахмаленные манжеты, сигареты, черепа и челюсти с пломбированными зубами, очками, нафабренными усами и пестрыми галстуками. Господа адвокаты вздрогнули под воздействием магнетизма тихого, приглушенного вздоха Нильсена, а бывший министр, господин доктор Лупис-Маснов скорее как будто из учтивости к чувствительным коллегам, с оттенком удивления, словно его действительно интересует, что же Нильсен имел в виду, повторил последнюю странную фразу Нильсена и спросил, как бы между прочим, что он подразумевает, сказав то, что сказал?
– Я сказал – кретинизм и онанизм, вот что я сказал, а именно это я и хотел сказать. А почему вы спрашиваете, коллега?
– А в связи с чем, смею вас спросить, вам пришла в голову эта странная фраза?
– В связи с вашей блитванской оппозиционной печатью, коллега Маснов, в связи с этим «лирическим снегом» в нашей печати, в связи с Кир-Блитвулой и теми, кто подобного кретина печатает. Я сказал, что это онанизм, и прошу вас, извольте, прочитайте, как этот снег валит в наших газетах, в каком стиле, в какой манере описывают исполнение смертных приговоров, как в этой печати «вешают бандитов» и как говорят об исполнении смертных приговоров «над подрывными элементами». Нигде в мире никого не осудили на смерть так бесстыдно, как наплевательски описывается в наших газетах. Они плюют на людей, осужденных на смерть, на невинно осужденных людей, так что читая эти скандальные репортажи, испытываешь желание швырнуть в окно свою собственную голову. Никогда еще ни один снег не падал так по дурацки, как он «падает хлопьями» в нашей печати, и никогда еще ни один пианист не играл в такой идиотической манере, как у наших музыкальных рецензентов, и никогда и нигде такой кретинизм, как эта стихотворная стряпня Кир-Блитвулы, не появлялся в прессе в качестве политической сатиры, потому что такую галиматью можно встретить только в нашей блитванской печати, в наших газетах.
– Что вы имеете в виду? – повторил свой вопрос доктор Лупис-Маснов, как будто ни слова не поняв из всей тирады Нильсена, направленной, вне всякого сомнения, против центрального органа политической партии самого господина экс-министра.
– Имею в виду то, что сказал, – кругом кретинизм, он повсюду, и мы его часть. Кругом одни фикции – грамматические, моральные, интеллектуальные, неизъяснимые и непостижимые фикции, ибо если это не так, то Кир-Блитвула не смог бы печатать свои идиотские опусы, он бы не существовал вообще, его бы просто не было.
– Да, но вы употребили какое-то грубое слово, если не ошибаюсь, то есть один невероятно грубый намек, о котором нельзя сказать, что он не относится к числу вербальных оскорблений, более того, он ничего общего не имеет с критикой чего бы то ни было, а меньше всего поэзии, – возразил Нильсену доктор Лупис-Маснов. – Разве не так?
– Да, я употребил «какое-то грубое слово», слово, которое могло бы послужить формулой кретинизма в нашей печати, нашей политике, вообще нашей жизни, а вы стесняетесь повторить это слово, хотя оно, видите ли, единственное настоящее слово, и к месту употребленное. Я сказал, что это онанизм. Этот падающий снег, весенний, февральский, журналистский снег, порхающий в рубриках наших воскресных газет, этот наш отечественный, блитванский, арагонский, мyжиковский, автохтонный снег, наш расовый снег, этот снег в блитванских портках и опанках, этот идиотский бумажный снег, сыплющийся в нашей печати, в этой «Европе», короче, этот наш «патриотический лирический снег», который «своим белым плащом окутал все наши славные памятники и все наши старые традиционные крыши», этот поэтический карнавальный снег, который сатирически звучит в устах нашего национального пророка, так сказать, единственного нашего политического светоча, нашей совести, господина Кир-Блитвулы, вот этот «прошлогодний снег»: Прошлогодний снег на крышах, день тосклив и хмурен. Такой, стало быть, хуннско-арагонский ностальгический «снег», именно это я, видите ли, дорогой мой доктор Маснов, называю политическим онанизмом, да, онанизмом. Тем самым я высказываю свою мягкую оценку этой глупой поэзии.
– А почему, дорогой коллега, это вас так раздражает, боже мой, ну что тут такого? Песенки в утренних газетах, невинные куплетики, чудеса, да и только, по всему миру печатаются глупости, и если говорить серьезно, то все относительно, и этот сегодняшний куплетик не лишен смысла, и ни к чему волноваться из за таких «глупостей». Не так ли? – поспешил на помощь доктору Лyпис-Маснову доктор Камили, один из будущих кандидатов в депутаты парламента, проходящий по списку аграрного союза Кметиниса.
– Мы такие, как есть, а не Французская Академия, конечно. Что для нас вы, господа легионеры, с такой славой завоевали, чтобы мы стали народом, «освобожденным» вашими «Славными Легионами»? А ведь намек нашего Кир-Блитвулы ясен: Халомпешта спрашивает, не скучаем ли по арагонской баланде? Конечно, среди нас нет ни одного порядочного человека, кто бы со всей искренностью не скорбел об арагонской тюрьме в условиях нашей свободы a la Пороховский, – заблеял ласковым тенорком управляющий Аграрного банка Патрицкий, претендент на пост министра финансов в политической раскладке оппозиции Кметиниса.
– Так, так, весьма справедливо и точно, – почувствовал себя в седле господин доктор Лупис-Маснов, поддержанный в этом возбужденном диалоге двумя дружескими голосами, – в конце концов, тут действительно речь идет о прозрачных политических намеках, только надо уметь читать, вот что необходимо, это же ясно без комментариев всякому, разумеется, кто хочет читать, потому что здесь речь не о снеге, не так ли, а о темнице, то есть о тюремной баланде, о неволе в переносном смысле, если хотите, о неволе всего народа, но все прикрыто поэтической аллегорией –
Принимай из Халомпешты телеграмму, дурень!
Не скучаешь по баланде арагонских тюрем?
Это же совершенно ясно, сомнений нет, все проходит согласно историческим аналогиям, исчезает как «прошлогодний снег» Блитвулы, а если Бог даст, исчезнет и нынешний «легионерский» снег, и я считаю, что этот намек весьма остроумен, а вот ваша, так сказать, странная хула, представьте себе, это уж не знаю, что такое…
– А что же все таки?
– Политический дальтонизм, близорукость, если не что нибудь еще…
– Что же это может быть, это самое «что нибудь еще»? Я, конечно, как вы хотите сказать, придурковат и притворяюсь, будто не знаю, что у вашего Кир-Блитвулы речь идет о политических намеках, а это, прошу прощения, да будет вам ясно, как раз и есть причина того, что намек на грезы об «apaгонской баланде» я назвал кретинизмом и политическим онанизмом.
– Пардон, простите, позвольте спросить вас в принципиальном плане, – возразил доктор Лупис-Маснов дрожащим голосом, – разве не правда и разве жизнью не доказано, что все-таки мы с Арагонами вместе – войну проиграли?
– С Арагонами вместе мы ничего не проиграли, никакой войны, потому что та арагонская война была не нашей войной, а если бы все это даже и было так, то есть я говорю, если бы все так действительно было, то все равно сегодня глупо разглагольствовать об «арагонской свободе» как о прекрасной загубленной иллюзии, и это я называю кретинизмом, более того, эта безумная ностальгия – преступная глупость.
– «Преступная глупость», конечно, – возразил доктор Маснов на выпад Нильсена, – конечно, целую ночь в 1916 году вы твердили мне о том, что все это было «преступной глупостью»; мы, арагонские офицеры, на марше оказались в одном кафе в Блитвинске, ведь и вы, насколько я помню, а память у меня хорошая, воевали как арагонский офицер с фиолетовой кокардой «Pro Rege» (1), а быть отмеченным «Pro Rege» в боях с врагом – это не шутка, и сегодня, после всего, что случилось, не надо, дорогой мой, стыдиться своей арагонской преданности.
– Конечно, я был стопроцентно преданным арагонцем, что, впрочем, вы и сами подтверждаете цитатами из моих высказываний, обвиняя меня в том, что арагонскую преданность я считаю политическим кретинизмом и преступной глупостью. Вот я и спрашиваю вас, неужели все это в 1916 году не было «преступной глупостью»? – вспылил Нильсен, на этот раз действительно рассерженный упрямством собеседника.
– Шли бы вы кое-куда, – высокомерно перебил его Маснов, – я протопал под арагонским флагом целых три года, и никогда, запомните хорошенько, никогда мне не приходила на ум такая странная мысль, что тогда было какое-то преступное, глупое рабство. В 1916 году я посадил у позиций своего батальона два вагона картошки, а потом снабжал картошкой, салатом и луком целую дивизию. Я воспринял войну по спортивному, а это, полагаю, единственно правильно и по-человечески. Денег у нас было сколько хочешь, и даже больше, мы были свободные люди, господа, офицеры, все кафе и все отели на марше были наши, и официантки, и девушки за деньги, и музыкантши, и дамочки, ну, разумеется, естественно, мы были господа, равноправные представители благородной, аристократической Армии, а не такие цыганствующие политические ничтожества, как сейчас. Читаем мы ваши тезисы, доктор, о нашем «политическом преступлении» и видим, что вы льете воду на чужую мельницу, и нам хорошо известно, для кого мелют эти «ваши» мельницы.
– Спасибо, но прошу вас принять во внимание, что об этих вещах я говорю уже больше года открыто, и полагаю, что никому не дано права сомневаться в строгой объективности подписываемых мною текстов, а все ваши намеки на «мельницы» я с негодованием отклоняю! Мое убеждение, если вас интересует, состоит в том, что для излечения нашего блитванского паралича необходимо всю нашу страну превратить в больницу, а не в тюрьму.
– Но и мы это утверждаем, – хором возмутились господа блитванские адвокаты во главе с доктором Луписом, – вот здесь мы едины с вами, наша страна сегодня действительно тюрьма.
– Нет, нас ничего не объединяет, господа, потому что ваша политика не имеет ничего общего с элементарнейшими принципами порядочности и здравого разума, вы разжигаете страсти, утверждая, что Блитва превратилась в тюрьму только теперь, после Арагонов, вы кретинизмом рассчитываете решить то, что невозможно решить борьбой за министерские портфели, вам нет дела ни до каких принципов, ни до Блитвы, вам подавай мелочную лавку, все вы поистине мелкие лавочники.
– О, я попрошу, – прервал его высокомерно доктор Маснов, – попрошу! Раз дело дошло до политических экзерсисов, то я отказываю вам в праве морализировать ех cathedra (2), потому что, прошу покорно, мы не кошки, чтобы вы нам привязывали к хвостам свои банки. Нам очень хорошо знакомы все подобные трюки, нечего нам пудрить мозги разговорами о том, что такое демократия, что такое свобода, среди нас нет ни одного настоящего, чистокровного блитванца, который бы просил Пороховского или, если хотите, вас лично «освободить» его, никто вам не выдавал на это мандат. Вы думаете, что мы столь наивны и нам невдомек, что рука руку моет, что вы издаете «Трибуну» на денежки своих коллег в Бурегарде, потому что поросячье корыто есть поросячье корыто?
– Вы моральный и интеллектуальный кретин, черт бы вас побрал! Ясно? – рявкнул Нильсен и, собрав свои вещи, вышел из-за адвокатского стола; это была его последняя встреча с Лупис-Масновым, потому что он вообще не появился в суде, когда Лyпис предъявил иск за оскорбление его достоинства.
В ходе предварительного следствия Нильсен письменно заявил, что сожалеет о случившемся и о том, что дал волю своему темпераменту, но его вынудили на это, а другая сторона пусть объяснит суду причину, как дошло до этого неприятного инцидента, когда его честь была задета явными и нескрываемыми намеками. Чтобы упростить расследование так называемой вины, Нильсен признал, что «им были сказаны инкриминированные ему в обвинении слова и что он не видит причин высказывать сейчас сожаление по поводу своего заявления, так как противной стороне вообще не приходит в голову отречься от дерзких оскорблений, которыми она хотела его унизить. После спокойного рассмотрения самого случая Нильсен сейчас не повторил бы свои вербальные обвинения в том нервном тоне, а высказал бы их уравновешенно и здраво, и поэтому готов нести все последствия согласно “позитивному закону”».
Таким образом, он был осужден на пять дней тюрьмы условно и оштрафован на семь тысяч леев в счет возмещения судебных издержек и расходов на адвокатов; а теперь вот он ожидает этого же самого доктора Маснова, Лупис-Маснова, брата секретаря Его Преосвященства кардинала Армстронга, чтобы тот как революционный министр полиции эмигрантского правительства Кметиниса после падения Кристиана Пороховского посадил его в Бурегарде Президентом суверенной Республики Блитвы.
С Кметинисом дела обстояли еще хуже, впрочем, какие могут быть отношения между таким интеллигентным неврастеником, как Нильсен, и полуобразованным примитивом, доктором вайда-хунненского университета, единственным сыном в богатом крестьянском доме, Кметинисом, никаких книг не читавшим, кроме патриотических календарей, а о блитванских делах имевшим представление, которое нельзя назвать более умным, чем у огромной неграмотной блитванской массы: «Бог создал блитванца по своему образу и подобию, и, стало быть, Церковь и епископы принадлежат к календарному окружению Духа и Тела, а там все распределено на триста шестьдесят пять дней в году. Незачем обо всем этом раздумывать в какой бы то ни было форме, ибо всякое размышление об этих вещах бесплодно и пусто. Епископы, конечно, не только торговцы “духовной пищей”, ведь деревянные святые принадлежат одновременно к числу крупных землевладельцев, с более чем шестидесяти процентов благодатных блитванских угодий снимают урожай золоченые святые на алтарях, а кроме того, поддерживать хорошие отношения с епископами означает собирать минимум на двадцать процентов голосов больше, что, бесспорно, политически весьма мудро и дальновидно, следовательно, все мыслящие в Блитве “либерально” ведут бесплодную и, конечно, глупую политику. А что касается земных забот, то сюда относятся, естественно, разные вопросы, как, например, народность, но и это простая вещь, и о ней не следует особенно размышлять. Блитва в историческом прошлом – это народные короли и князья в хрестоматиях и календарях, а так называемая “освобожденная Блитва” сегодня – это флаги, почта, марки, полиция и министерства, а кроме того, около двухсот тысяч народных жилищ, около миллиона тонн разных товаров в год или десять тысяч вагонов в месяц, а это также означает, что блитванский железнодорожный парк должен несколько месяцев перевозить грузы для отечественных желудков, дорого, конечно, а за счет хмеля, поросят и картошки невозможно все профинансировать, и поэтому надо затянуть пояса, а не кутить, не сорить деньгами, подобно безумным полковникам, профукавшим на свою кавалерию весь блитванский кредит.
Зачем вообще нужда валютная политика и зачем Блитве гнаться за валютой? Крестьяне могут и дальше торговать яйцами и лисьими хвостами, чем они занимались с незапамятных времен, а если потребуется, то и булочками. А в случае войны, какая разница, будет ли у Блитвы армия или нет, военный конфликт для Блитвы при любых обстоятельствах означает погибель. А от пушек и генералов, что на войне, что в мирное время, польза невелика, ведь если уж кому захочется воевать, он и так будет стрелять на свой страх и риск. А ножницы для блитванского сукна всегда были в чужих руках, блитванцам не было суждено иметь закройщика собственного армяка, тут уж самой хитрой политикой многого не добьешься. Да и чрезмерное учение безумно, сегодня каждый слепец хочет, чтобы его дитя училось, но к чему это ведет? Блитва превратится в сборище бездомных и вдобавок еще безбожных бродяг, склонных к разным “извращенным” мыслям, что не менее опасно, чем бездумное строительство кирпичных заводов. Зачем Блитве кирпичные заводы или арсеналы, когда за те же деньги можно было бы выкопать минимум сто тысяч новых колодцев, а сегодня каждый цыган хочет стать фабрикантом. Конечно, конечно! Что за вопрос? Богатство только портит человека. Золото правит миром, auri sacra fames (3) даже Древний Рим погубила».
К Нильсену он полон недоверия как лояльный арагонский подданный к легионеру, ведь Нильсен вопреки всему все таки появился на блитванской политической арене в легионерской шинели, следовательно, как креатура, более или менее прямо или косвенно ответственная за злодеяния полковника, обрушившиеся на несчастную Блитву. Кметинис относился к Нильсену как к редактору «Трибуны» учтиво, но холодно, par distance (4). Все, что Нильсен в своих работах определял как минимум либерализма (амнистия всех политических заключенных, независимо от их взглядов, даже тех, «зараженных» в блитхауэровском смысле, отделение церкви от государства, свободное объединение профсоюзов, радикальная ликвидация крупных землевладений и так далее), Кметинису представлялось чем-то вроде закодированных иероглифов из дьявольской приходно расходной книги, поэтому даже во время двух-трех встреч в эмиграции, состоявшихся сразу же после бегства Нильсена в Блатвию, между типичным политиканом Кметинисом и автором «Открытого письма Пороховскому» не было достигнуто сколько нибудь существенного понимания.
Еще в начале кризиса кабинета Мужиковского и его гнилой коалиции с Кавалерским Нильсен выступал в судах Пороховского в качестве защитника разных кметинисовцев. А позднее, после бегства Кметиниса за границу, он при помощи Карины посылал ему из канцелярии Пороховского разные компрометирующие материалы для использования в развернутой пропагандистской кампании в заграничной печати; когда Пороховский в целях устрашения убил брата Кметиниса, безвестного, аполитичного геодезиста в провинции, Нильсену удалось упрятать в кутузку двух пользующихся дурной славой типов из бурегардской секретной службы как установленных убийц, и все-таки все эти бесспорные доказательства лояльного сотрудничества Кметинис фиксировал как своего рода компрометирующий балласт, мешающий свободе его правых маневров.
«А сейчас вдруг, как снег на голову, пожалуйте – такой лицемерный поворот, и тот же самый Кметинис хочет затащить его в Бурегард? Зачем, с какой целью и что сулит этот дурацкий замысел? Что конкретно означало бы его появление в Бурегарде под протекторатом Кметиниса и пассивное ассистирование ему “до первых выборов”, когда этому мастаку обеспечена победа минимум с восьмьюдесятью процентами голосов? Епископы будут голосовать за новую крестьянскую консервативную власть – in statu nascendi (5). А если бы епископы выступили самостоятельно, что не исключено, тогда пятьдесят процентов голосов получил бы Кметинис, от тридцати до сорока – епископы, а все остальное – “либеральная” интеллигенция и деморализованные остатки разгромленной шайки Пороховского, следовательно, в парламенте, насчитывающем девяносто процентов крестьян и епископов, было бы еще пять или семь процентов гражданских цилиндров, возможно, вместе с Нильсеном во главе Республики. И сколь жалкая ему выпадет роль – приглашать на торжественные обеды кардинала Армстронга, открывать выставки быков производителей и слушать, как школьники поют – тра-ля-ля, тра-ля-ля!
А как говорил Блитхауэр, существует и “третий фактор”. Но какой “третий фактор”, что с этим “третьим фактором”, что с блитхауэровским Интернaционaлом, с блитхауэровскими пауперами, где эти массы пролетариата, как встретиться с ними, если путь к блитхауэровскому “заражению” ведет через Святую Варвару? Пойти по этому пути означало бы по блитхауэровскому рецепту начать движение от “одного человека к другому”, а где та “передышка”, когда Бургвальдсен и Маснов скачут галопом во главе блитванской кавалькады с епископами и полицией, когда они сокрушили Пороховского и возвращаются домой из изгнания победителями, увенчанными лаврами идеальных борцов за свободу, справедливость, истину».
Стук вывел его из полусна. Светало. Пришел портье.
– Господа прибыли, ожидают Ваше Превосходительство в салоне. Я разбудил, с вашего позволения, повара, и, если не возражаете, мы подадим господам чай с закусками, полагаю, без рома, так как господа, слава Богу, уже в хорошем настроении.
– А сколько их?
– Около десяти, три автомобиля, приехали все по колено в грязи, им пришлось у Ливланда делать объезд примерно в тридцать километров, там строится мост, и они застряли.
Когда Нильсен появился в дверях салона, вся эта компания из примерно двадцати «людей доброй воли» встретила его громкими аплодисментами, грохотом отодвигаемых стульев, и все получилось немножко по опереточному, чересчур громко, потому что эта крепко подвыпившая орава уже хорошо тут устроилась и разгалделась, крики и аплодисменты не стихали.
– Да здравствует первый президент свободной Блитвы! Да здравствует Блитва! Да здравствует народный вождь Алдо Кметинис! Да здравствует, да здравствует, да здравствует! Маснов – Нильсен, Маснов – Нильсен! Алдо! Алдо! Алдо – Маснов! Маснов! Маснов!
В мановение ока Нильсен, помятый, хмурый, растерянный и сконфуженный, очутился на руках неизвестных типов, в самой гуще раскрасневшихся лиц, усов, сверкающих стеклышек очков, пиджаков, рукавов, штанов, манжет, схваченный грубой силой нечестивых, собирающихся сделать из него адское жаркое, изжарив на дьявольской сковородке. Он с трудом вырвался из этого сального, воняющего чесноком, ракией и потом объятия, вывернулся из сплетения жирного человеческого мяса, ногтей, ботинок и тканей, клювов, когтей, носищ и каучука, оказавшись в ту же секунду в объятиях доктора Мaсновa, принявшегося слюнить его печатями своих поцелуев в левую, потом в правую щеку, потом прямо в губы – чмок, чмок! Все это сопровождалось грубым и колючим, небритым и истерически неудержимым воем без конца и без края, пьяным воодушевлением, цокотом подков на каблуках сапог этого дьявольского стада, рычащего, плачущего и скалящего зубы, слюнявого и пьяного, победоносного, самоуверенного, громогласного и глупого, словно все приветствуют брандмейстера в глухой провинции, где то близ Блитванского Нижнего Стризирепа, там, где старый Шамика Блитвиц скупал яйца и лисьи хвосты.
– Honor, laus et triumphus perpetuus (6), доктор! Да здравствует Нильсен! Перед лицом элиты выдающихся патриотов, из которых каждый на деле доказал любовь и преданность своей Родной Стране, приветствую вас как высочайшего Сановника дорогой нашей Отчизны! Приветствую вас от имени нашего председателя Алдо Кметиниса («Да здравствует, да здравствует Кметинис!»), который приказал мне быть его глашатаем и выразителем всех наилучших пожеланий в этот торжественный, исторический момент. Наш председатель сказал мне: «Иди и поздравь человека, который во главе всех наших патриотов неустрашимо смотрел смерти в лицо, чтобы наша Отчизна стала счастливой («Да здравствует, да здравствует!»). Иди и передай ему, что я, как Председатель, от имени блитванского народа благодарю его за то, что он твердо и достойно – а это заслуживает всяческого признания – выстоял до наступления совместной победы блитванской Деревни и Города, блитванской Народной Традиции, дальновидной и прогрессивной политической концепции!» («Да здравствует, да здравствует!»). Многих вам лет, дорогой наш Президент, ради счастья и достоинства нашей дорогой Блитвы! («Да здравствует, да здравствует!») А теперь, дорогой Президент, позвольте мне представить вам по порядку господ. Это префект прибрежного коромандийского округа, а это тот то, а это тот то и тот то, а этот юноша стрелял в палача Блитвы в Опере, а этот паренек закладывал взрывчатку в зимнем саду в Бурегарде, это Старейшина наших верных легионов, и так далее, и так далее…
Слушает Нильсен слова знаменитого арагонского боевика, который под имперскими арагонскими знаменами чувствовал себя гранд-сеньором, а в блитванской послевоенной сумятице скряжничал, как опустившийся цыган без шатра, этого господина министра, из-за которого он был осужден на пять дней тюрьмы и выплатил семь тысяч леев, этого брата личного секретаря кардинала, и никак не может отрешиться от навязчивой мысли, как из такого трупа, носище которого под пенсне заострился, как клюв белоголового сипа, как из этого близорукого пьяного кретина завывает демократически сплоченное большинство блитванских порток и опанков. А он, Нильсен, должен орать перед блитванскими деревенскими обезьянами, как цирковой козел, но не перекричать ему даже несколько глоток; и вот, почувствовав себя беспомощным и растерянным перед пьяной вакханалией вонючих пиджаков, рубах и штанов, перед этой толпой в подкованных грязных башмаках и сапожищах из грубой воловьей кожи, перед этими насмешливыми норовистыми масками и карманами с револьверами и динамитом, он учтиво, но сдержанно и холодно, почти мрачно и едва слышно пробормотал, что благодарит за любезное признание его заслуг, что остроумная здравица господина министра доктора Маснова, по его скромному мнению, прозвучала, во всяком случае, преждевременно, что здесь речь идет об односторонних комбинациях, которые необходимо еще с пристрастием и тщательно изучить, и что он просит присутствующих господ изволить немного отдохнуть и подкрепиться чаем, а ему, если у кого то из господ имеются под рукой какие нибудь коромандийские или хуннские газеты, хотелось бы мельком, по крайней мере, познакомиться с последними известиями о событиях на родине, потому что он, в сущности, даже понятия не имеет, что там происходит, и хотел бы во всем разобраться, если возможно.
– О, извольте, дела обстоят бесподобно, лучше, чем мы надеялись, – услужливо вызвался проинформировать его доктор Маснов. – По дороге через Абато сановник, шеф дружественного соседнего округа, был весьма любезен, он предоставил мне возможность переговорить с главным штабом князя Блитвогорского, там все в порядке, в Блитванене с полночи царит полное спокойствие, а Ван Лейтланд сдался на милость Бургвальдсену… Уланский ротмистр Ван Лейтланд, главарь банды, засевшей в Бурегарде, он капитулировал, и смертный приговор ему уже приведен в исполнение.
– Прошу вас, мне не ясно, кто кому сдался?
– Да ведь я уже сказал вам, ротмистр Лейтланд, возглавлявший бунтовщиков, удерживавших до полночи Бурегард, он капитулировал и расстрелян.
– Если он сдался, то почему расстрелян?
– Сдался, естественно, и расстрелян, это логично, ведь он же лично несет ответственность за кровопролитие, а остальная банда помилована, но будет предана законному суду. Бургвальдсен надежно держит в руках всю ситуацию, все в порядке, не беспокойтесь, все в верных руках Бургвальдсена.
– Я не совсем понял. Бургвальдсен? Это тот Бургвальдсен, который был юридическим советником, потом личным секретарем Пороховского, а напоследок – министром полиции?
– Да, да, министром полиции, это сын Бургвальдсена-старшего, ректора, министр полиции, он возглавил министерство как раз в ту ночь, когда вы убили Георгиса, если припоминаете.
– Мне не совсем ясно, как случилось, что именно этот министр полиции взял власть?
– Ну как же, дорогой коллега, революция есть революция, тут много не философствуют, человек очутился в нужный момент на нужном месте, оказал нам неоценимые услуги, и все, что там произошло, согласовано с нами. И я основательно сомневаюсь, что без помощи Бургвальдсена мы с вами смогли бы обмениваться мыслями здесь, при данных обстоятельствах, на пути домой как свободные люди, ибо Бургвальдсен предан нашему делу изначально, он крупная историческая личность, так как, прошу прощения, быть конспиратором много лет в самом бурегардском логове – это вам не шутка, человек на деле показал свою лояльность.
– Лояльность? Это оригинально! Вы имеете в виду лояльность своему командующему, которому он принес присягу и которому служил с заранее запланированным намерением снести ему голову ради вашей выгоды?
– Что вы имеете в виду?
«Я имею в виду то, что вы моральный и интеллектуальный кретин», – подумал Нильсен и, любезно улыбнувшись, как, бывает, старшие улыбаются глупеньким детям, с глубоким вздохом, как будто от усталости не в состоянии содержательно выразиться, ответил немножко иронически, немножко грустно, почти трагически:
– Ах, ничего, ничего, доктор, просто так, извините, все это очень интересно, конечно, но если у вас есть какая нибудь свежая газета, как я уже просил, хуннская или блатвийская, в самом деле, вы бы оказали мне услугу, помогли бы разобраться, так как, видите, я не вполне au courant… (7)
Кто-то передал Нильсену целую пачку промокших и измятых в карманах специальных выпусков коромандийских и хуннских газет с сообщениями о драме в Бурегарде, и тот, листая бумагу, воняющую типографской краской, словно шепча молитву, повторял про себя одну и ту же, немного глупую и в то же время жуткую своей правдой фразу своего собеседника, доктора Маснова:
«Как раз в ту ночь, когда вы убили Георгиса! Как раз в ту ночь, когда вы убили Гeopгиca, в ту ночь, когда вы убили Георгиса, Бypгвальдсен возглавил Министерство полиции, Бургвальдсен – сын старого ректора Бургвальдсена, а было это в ту ночь, когда вы убили Георгиса», точно так же, как в ту ночь убили и Карину Михельсон, а это, да, да, «все это было как раз в ту самую ночь», так этот кретин поведал, словно хотел сказать: «как раз в ту ночь, когда вы выиграли партию в карты», потому что мне и ему, им и нам примерно одно и то же – что человека убить, что в карты сыграть, а старый ректор Бургвальдсен считал Пороховского и Нильсена преступными бандитами, что с самого начала, судя по всему, было откровенным убеждением его сына, господина юридического советника Властителя Блитвы, который на деле показал, что считал Пороховского бандитом, а вы «как раз в ту ночь убили Георгиса», и в ту же самую ночь тот же самый Бургвальдсен и вас бы убил, как собаку, так что же вы теперь спрашиваете, ужасаясь как чистюля, что какой то Ван Лейтланд подвергнут смертной казни, хотя он и сдался, а Ван Лейтланд – это тот самый Ван Лейтланд, любовник блитхауэровской Жизель, – все происходит по домашнему, так сказать, en famille (8). Ван Лейтланд, маленький Ожён Блитхауэр и его отец – все мертвы, а Михельсон повесилась в ту же ночь, «когда вы убили Георгиса», то есть когда Бургвальдсен с Керинисом хотели убить вас, а поскольку вас не поймали, то убили старую госпожу Галлен, но все с нашего согласия, потому что Бургвальдсен историческая, заслуженная и выдающаяся личность, Бургвальдсен рисковал головой за наше дело, за нашу политическую победу, и Бургвальдсену как таковому предстоит новая блестящая карьера при моем президентском правлении (а что стало с Жизель, с Ингрид Пороховской, живы ли они?), обо всем этом нам говорит доктор Лупис-Маснов, брат секретаря кардинала, брат возможного будущего кардинала, потому что как министр он может выхлопотать своему брату пурпур ватиканского иерарха, вот потому то за ним и тянется целая процессия блитванских опанок, портков и тамбуринов. А Пороховского застрелил Флеминг-Сандерсен, к тому же, как пишет «Hunnias Futur», как раз в тот момент, когда оркестр исполнял рапсодию Шабрие «Испания» (9) на банкете во дворце барона Фредериксена на блатвийской границе в Ставке Верховного Командования блитванской армии, готовящейся взять столицу Блатвии в обстановке катастрофического развала блатвийских вооруженных сил, которые после неудачного путча и бегства генерал-фельдмаршал-лейтенанта Беллонена в Хуннию рассыпались во все стороны, как стая воробьев…
Согласно специальным выпускам хуннских и коромандийских вечерних газет блитванская драма закончилась необычно, на банкете с шампанским и фривольной музыкой, когда Властитель Блитвы находился на вершине своей славы.
Там было три десятка представителей международной печати, которые, как мелкое зверье, как гиены, идут следом за историческими Львами на их королевской охоте. Пороховский угостил их в своей Ставке во дворце барона Фредериксена только одним единственным банкетом, судя по организации и по многозначительным и драматически взвинченным заявлениям, задуманным как неожиданная сенсация высокого стиля, долженствующая подобно разбойничьему свисту ошеломить весь цивилизованный мир. В своей исторической здравице перед «Трибуналом Совести Европы и других континентов» Самодержец Блитвы с пафосом изрек тезис о «Самоуправлении Народов» как о том идеальном принципе, на котором был построен Международный мир в 1918 году. А если это действительно так, как заявляют сэр Хорейс и сэр Патрик, лорды Андерсон, Хендерсон и Михельсон, а также господа Жюн, Жюйе и Февре, а особенно Его Превосходительство Иоахим фон Иоахим и генералы Сабельглянц и Гутморген, то пусть тогда это ничтожество, этот арагонский лакей, господин генерал фельдмаршал лейтенант фон Беллонен не посмеет запамятовать, что более семисот тысяч наших соотечественников живут по ту сторону блатвийской границы, в то время как в пределах Республики Блитвы нет ни одного живого блатвийца. С полным основанием Пороховский спрашивает:
«До каких пор вайда-хунненские господа будут испытывать Его добронамеренное терпение своими дерзкими и реакционными угрозами о возвращении Арагонов на блатвийский престол?»
Перед лицом всего цивилизованного мира полковник Пороховский спросил, ссылаясь на все установившиеся добрые обычаи и принципы международного этикета:
«Разве ум и совесть Европы останутся высокомерно равнодушными, пассивно наблюдая беснование блатвийских контрреволюционных поджигателей и преступников, циничное плановое убийство элитарнейших представителей блитванского духа и культуры, это дикое и пьяное безумство безответственных обманщиков, разбойников и самых обычных провокаторов? Европа, в конце концов, должна считаться с тем, что проявляемое Им до сих пор очевидное и беспредельное терпение имеет свои границы!»
От имени Своего Правительства Пороховский вчера в одиннадцать часов направил «безумцам по ту сторону границы свое последнее предупреждение – если вайда хунненские деятели не пойдут на то, чтобы сегодня до пяти часов объявить полную демобилизацию блатвийских войск с условием отведения блатвийских воинских частей на 33 километра вглубь своей территории от пограничной линии у Анкерсгадена, то Он со Своими дивизиями, на основе строгого соблюдения взятых международных обязательств, без каких либо формальностей отдаст приказ к маршу и, независимо от международных последствий, уже сегодня вечером вступит в Вайда Хуннен.
Пусть господа Жюйе, Февре и Гутморген продолжают наслаждаться охотой на лис, гольфом и коктейлями, пусть они и дальше созывают мудрые совещания, сколько им заблагорассудится, пусть и дальше, словно могильщики, хоронят и предают забвению все преступления кровавой блатвийской банды». Пороховский обещает заинтересованным партнерам с той стороны Ильменги, что их головы поплывут по этой кровавой реке, как гнилые тыквы.
Завершив свою речь прямой угрозой старому генерал фельдмаршал лейтенанту Беллонену, Пороховский в ходе любезной и остроумной беседы, когда оркестр исполнял рапсодию Шабрие «Испания», стал отвечать на разные вопросы представителей международной прессы. И в момент, когда корреспондент «Кобылиас Герольда» спросил, известно ли ему, что перед Анкерсгаденом появился целый флот объединенных военно морских сил Атлантиды и Медитеррании, демонстративно сконцентрировав в этом районе семь линейных кораблей типа «Адмирал Брамарбас» водоизмещением в 42 тысячи тонн, к Командующему блитванской Армии подошел его личный адъютант, уланский ротмистр Флеминг Сандерсен, и наклонился к Правителю с левой стороны, будто намереваясь шепнуть ему какую то секретную и важную информацию. И тут же грохнули два выстрела, один за другим – бах, бах! Это произошло столь неожиданно, что никто из присутствующих даже не успел ничего понять, как все уже было кончено. Сраженный точным выстрелом в затылок, Самодержец Блитвы рухнул, обливаясь кровью, на шелковую узорную скатерть уставленного яствами банкетного стола, а когда кто то из его охраны открыл стрельбу по террористу, было уже поздно – вторым выстрелом ротмистр Сандерсен успел прострелить собственный череп навылет через оба виска, так что пули телохранителей изрешетили, судя по всему, уже мертвое тело молодого кавалерийского офицера.
– Простите, доктор, что мешаю вам. Итак, яснее ли вам сейчас, как развивались события? – оторвал Нильсена от перелистывания вечерних газет доктор Маснов, который спустя несколько минут возвратился из ресторана в боковой салон у террасы, где Нильсен, утонув в старом изодранном кресле, будто на корточках, весь обсыпанный сигаретным пеплом, нервно просматривал специальные выпуски вечерних газет.
– Ну да, вижу, fait accompli Флеминг Сандерсена…
– О чем речь, коллега, в этом то все дело. Флеминг в нервном порыве предвосхитил, по сути дела, весь наш план своим истерическим выпадом и погиб совершенно глупо, ведь вся акция была продуманно спланирована. Имелось в виду ликвидировать Пороховского перед репортерами после банкета (Пороховский, собственно, приказал провести парад войск перед представителями прессы) в бригаде генерала князя Блитвогорского, причем целой группой офицеров заговорщиков во главе с Блитвогорским, а зачем этот Флеминг стрелял первым, да еще прямо на банкете, этого мы пока не знаем. Он, вне всякого сомнения, не состоял в группе Бургвальдсена, и кажется, судя по всему, там участвовала еще одна группа заговорщиков, потому что они захватили Радиостанцию и первыми передали обращение Сандерсена с упоминанием вашего имени!
– Извините, это одна из тех деталей, которые меня интересуют. Может быть, вы знаете, как вообще могло случиться, что в обращении Флеминга появилось мое имя, то есть почему был предан гласности этот посмертный документ, если можно его так назвать, потому что все выглядит совершенно непонятно, можно даже сказать, таинственно?
– Детали нам неизвестны; вообще, так сказать, нам сообщено grosso modo , что террорист это обращение вложил в предсмертное письмо отцу, старому профессору Флемингу, а как Флеминг старший переправил его тем офицерам и сообщил прессе, этого мы не знаем.
– Меня удивляет, что Бургвальдсен вообще предал гласности это обращение, по моему, такой шаг не отвечает его стилю, а кроме того, Бургвальдсену, полагаю, нет никакого резона давать ход моему имени.
– Да я же вам сказал, это не Бургвальдсен, а группа молодых офицеров заговорщиков, которые в первый момент захватили Радиостанцию, но сразу же после этого подчинились законной власти.
– Понимаю, но мне не совсем ясно – группа офицеров, захватившая Радиостанцию, эта группа провозгласила мое имя, но, как мне кажется, тут две группы, действующих независимо, и эта акция, похоже, не координировалась, потому что, как я уже сказал, версия о Бургвальдсене, будто он один пустил в обращение мое имя, звучит неубедительно.
– Так не Бургвальдсен дал ход вашему имени, а мы!
– Простите за нескромность, но в этом моменте по моим критериям имеет какое то значение и моя не столь уж важная персона, и потому меня тоже интересует, действительно ли эти молодые офицеры предали гласности обращение Флеминга, поскольку оно уже было опубликовано в прессе, ведь если Флеминг старший напечатал письмо сына в газете по своей инициативе…
– Каковы были отношения отца и сына с этими офицерами, я не знаю, простите, но полагаю, дорогой доктор, что в данный момент это совершенно несущественная деталь, и считаю, что нам нет резона терять сейчас время на такие мелочи. Ваше имя появилось для нас как fait accompli, и мы восприняли ваше имя безоговорочно, и наш Председатель сообщил вам о вашем назначении Президентом, представителем Суверенитета Республики. И должен вам подчеркнуть, что здесь нет никакой импровизации ad interim до выборов. Это решение твердое и pro futuro , то есть ваше положение мы гарантируем и после проведения выборов; думаю, что вам достаточно этой гарантии, а теперь, простите меня, что я вам указываю, но время летит, мы должны отправляться в путь, и, если смею вам советовать, было бы, полагаю, желательно вам поехать вместе с нами немедленно. Конечно, тут есть свои неудобства, но мы должны быть на месте еще в течение первой половины дня. Провозглашение Нового Правительства имеет огромнейшее значение, дорога каждая секунда. Мы должны сознавать, что легитимность власти следует утвердить как можно скорее, потому что каждый interregnum несет в себе целый ряд неизвестностей, а полномочный легитимный законодательный Орган под председательством Кметиниса устанавливает преемственность традиции демократии и парламентаризма, нарушенную после мученической смерти Мужиковского, и демократия возвращается к власти именно под вашим президентством, как было условлено. Я уверен, вы согласны с тем, что ваше присутствие в этот момент имеет чрезвычайно важное значение, потому что новый кабинет должен принять присягу перед вами, а это следует сделать еще до полудня с таким расчетом, чтобы кардинал мог совершить в нашем присутствии торжественное богослужение Те Dеum в кафедральном соборе в благодарность Всевышнему за то, что Блитва освободилась от кровавой тирании!
Кто бы мог объяснить неожиданную вспышку человеческой мысли, вызывающую то мрачное биение сердца, которое драматически зловеще отражается в еще недавно тихих пределах мозга и может во мгновение ока вызвать в сознании бешеный ураган, часто более опасный и роковой, чем беснование всех неистовых бурь слепого и неразумного нрава?
Если бы доктор Лупис Маснов не упомянул торжественное богослужение Te Deum в кафедральном соборе… А это несчастливое богослужение Его Преосвященство кардинал, секретарем у которого служит многоуважаемый брат господина министра Маснова, должен был по протоколу совершить до полудня, и, следовательно, необходимо было всю оперетту Присяги назначенному Президенту разыграть заблаговременно до полудня и только ради того, чтобы Его Преосвященство мог благоисполнить свой Торжественный Te Deum, – если бы не это, то, вероятно, «историческая» беседа высоких партнеров могла бы закончиться более или менее в протокольном духе, в рамках общепринятого придурковатого, полуглухонемого и притворного обмена мыслями и взглядами. Однако случилось так, что магическое упоминание о кардинальском богослужении нарушило благопристойную беседу, как взрыв бомбы, и, словно стая испуганных птиц при ударе грома, в сознании Нильсена разлетелся и затрепетал целый рой образов и воспоминаний, которые бурным водопадом обрушились в бездну сознания, так что когда он очнулся и снова оказался в атмосфере беседы с доверенным лицом Кметиниса, то был уже неизмеримо далек от этой комедии.
«Ну да, эти “министериабилисы” в своих писаниях изъясняются корявым синтаксисом, неприличным даже для учеников начальных классов, мямля бессвязно и невнятно глупые слова, сдобренные так называемыми любезными усмешечками. Все, на что они способны, ограничивается указанием: вот это – удачно, а это – глупо, а глупо все то, что нельзя сожрать или украсть…»
– Вы, коллега, ветер шапкой ловите и однажды сядете в калошу, – ответил ему этот урод Маснов, когда Нильсен протестовал против смертной казни по политическим мотивам, к которой приговорили некоего несовершеннолетнего мальчишку, застрелившего одного кметинисовского активиста, общинного начальника в провинции, и повешенного, несмотря на противоречие этого акта Конституции и так называемым Позитивным Законам.
– А вы, Лупис, понятия не имеете, в чем дело, ясно? Повесив этого мальчишку, ваш Мужиковский совершил акт маниакального садизма и политической близорукости. Это идиотское убийство!
– Но почему «убийство»? Простите меня, коллега, но это очень весомое слово! Вы вообще любите весомые слова, коллега, и вам следует знать, что о вас думают в близких вам кругах, так сказать, доверительно, за спиной. Говорят, будто вы страдаете идиосинкразией по отношению ко всякому оформленному, особенно к так называемому «канцелярскому» стилю! Член судейской коллегии Корнемис на днях великолепно сказал, что у вас «рука мясника».
– Корнемис, который профессионально занимается подписанием смертных приговоров, так сказать, по своему гражданскому призванию повседневно, по заказу, заявил, что у меня «рука мясника»? Это остроумно со стороны господина Корнемиса, но то, что ваш Мужиковский повесил мальчишку, называется убийством, классическим политическим преступлением, это гнусное убийство и в юридическом, и в политическом смысле!
– Почему «убийство»? Это смертный приговор, как и всякий другой приговор, согласно действующим законам, ибо нет такого нормального суда, который не принял бы ту же мотивировку с теми же законными последствиями. Тот сопляк застрелил человека за словесные оскорбления, а кроме того, он же был легионером.
– Вот так раз, вы что, не видите, что это банальнейшее, близорукое политическое убийство, а говоря конкретнее, это вдобавок еще и антиконституционное насилие, потому что в Конституции expressis verbis записано, что за политические преступления смертная казнь не предусматривается, кроме того, преступнику в момент совершения преступления еще не исполнилось двадцати двух лет.
– Я не знал, что вы относитесь к числу защитников вашей легионерской конституции, – иронически перебил его Лупис.
– Это не «моя конституция», а ваша, это конституция вашего компромиссного законодателя и творца конституции Мужиковского, а не моя. Вот я и спрашиваю вас, зачем вы голосовали за эту легионерскую конституцию?
– Известно, как все было с этой «легионерской конституцией» и у кого в руках были винтовки, у нас или у Пороховского, но сегодня мы уже не позволим этой банде нас убивать, ибо политика, уважаемый коллега, не упражнения в риторике! Он убивал, его убьют, большие рыбы пожирают маленьких, таков закон природы, а подонки, плебс и паразиты не имеют права говорить от имени кого бы то ни было, а тем более стрелять, да еще во имя вашей «революции». Все это люмпен пролетарский навоз, который сейчас стреляет в интересах уважаемых господ воров, и, следовательно, взявши меч, от меча и гибнет, и это нормально. Тут сейчас под эгидой «революции» собираются мальчишки террористы, и как вы не видите, что это за революция. Большое вам спасибо за такую «революцию a la Пороховский»! Впрочем, что такое «революция», что это за глупое слово? Оно образовано от слова revolvere , а это глагол, обозначающий регрессивную акцию. Revolvo, revolvere, revolve, revolutium, возвращаться в прежнее состояние, «in veteram ;guram revolvere» , – это не значит то, что сопляки замышляют, когда стреляют, потому что они не люди, они коммунисты. И если бы эти сопляки знали значение этого глупого и отвратительного слова, они не взяли бы револьверы, чтобы убивать, ибо что это, если не преступление и убийство, и если так, и если и в зверинце должен быть порядок, то пожалуйста, тогда и веревка палача имеет время от времени свой высший этический смысл – или этические императивы, или анархия, tertium non datur .
«Вот он и пришел вербовать меня к участию в своей комедии», – подумал Нильсен, вспомнив безмерно глупые разговоры за дурацким столом в той глупой «Европе», где глупым разглагольствованиям этого дурака громко аплодировали все глупые адвокаты за столом, потому что он говорил им от всего сердца, просто от всего сердца, и поэтому – «или высший этический смысл, или смертный приговор – tertium non datur», или Матерь Божия Блитвогорская с кардиналом и этическими идеалами, или «квазилиберальные масонские туманы» с револьверами, полковниками и покушениями без конца и края… «Всех бы этих масновых, луписов, епископов и кметинисов с восковыми свечками в третий разряд, в штрафные батальоны под знамена Блитвогорской Мадонны! До какого кровопролития и сумасшествия доводит эта либеральная анархия! А сейчас, наконец, прибыли господа блитвогорские боевики на свой бал, наступил их звездный час, и, конечно, они приглашают его на роль статиста, свадебного генерала в этом славном историческом Te Deum…»
– Послушайте, Маснов, честь и хвала вам и вашему Te Deum, но прошу вас, поезжайте как можно скорее, чтобы не опоздать, а что касается меня, то прошу вас вычеркнуть меня из всех ваших проектов!
– Как, что вычеркнуть, кого? – потрясенный Лупис Маснов тряхнул головой столь возбужденно, что с острого клюва стервятника свалилось пенсне и упало под кресло Нильсена, а когда Маснов нагнулся подобрать где то на ковре под креслом свои стеклышки в золотой оправе, его пиджак задрался над штанами, обнажив кулисы туалетных тайн; оказалось, что он не носит подтяжек, а подвязывает брюки веревкой, своего рода ремнем из грубого крестьянского полотна или конопляного жгута, а измятая рубашка, вылезшая из под пиджака, вызвала у Нильсена физиологическую брезгливость, более того, отвращение к этому близорукому ничтожеству, копошащемуся на ковре у него под ногами.
«Этот богомолец наверняка не мылся в бане с прошлогодней Пасхи, – ужаснулся Нильсен своей наивности. – Как ему только могла прийти в голову эта странная мысль, что такой неграмотный телок со своим шефом едет в Блитванен, чтобы там ликвидировать министерство Бургвальдсена? Ведь этот министр Кристиана Пороховского – их человек, а они – его люди, и эти господа будут арестовывать и убивать всех, кто думает своей головой, точно так же как их коллеги убивают и арестовывают в Блатвии и Хуннии всякого, кто не подвязывает портки веревкой и не заправляет их в носки».
– Как, дорогой доктор? – Лупис Маснов наклонился к Нильсену, протирая свои стеклышки и возвращая их на тонкий птичий носище. – Как вычеркнуть вас, откуда, ради Бога? Это не входит в мои планы, вы же дали слово нашему Председателю, я же сам присутствовал в кабинете графа Токая, когда вы заявили, что принимаете предложенный пост!
– Пардон, я никому не давал слова, я только пассивно согласился вас принять, и это все, а сейчас, прошу вас, уезжайте, то есть я имею в виду, что в интересах дела вам не следует терять время, потому что все, касающееся меня, не имеет значения. Я был ошеломлен, лучше сказать, захвачен врасплох событиями у нас, ваш шеф просил вас принять, я был потрясен радиорепортажем, этими обращениями, когда вы мне позвонили, я дал согласие на ваш приезд, но сейчас прошу, будьте любезны, поезжайте и передайте господину Кметинису, что я его поздравляю, желаю всего хорошего, но не могу, понимаете, не могу взять на себя никаких функций в смысле его предложения, так как…
– Как я ему это скажу, что ему скажу? – перебил Нильсена искренне удивленный Маснов. – Вы сейчас в нервном состоянии, вы переутомились, вам надо выспаться, вы не знаете, что в данный момент значит для политики ваш отказ, ведь вы нам нужны, мы с самого начала рассчитывали на вас, с самого начала, вам это очень хорошо известно, а сейчас вы нарушаете все наши планы. Вы обязаны выполнить свой долг, каждый из нас обязан выполнять долг, этого ждет от нас Блитва, доктор!
– Опамятуйтесь, дорогой Маснов, поменьше исторического пафоса, мы не у Трафальгара. Я сказал вам, поздравьте вашего председателя, а я не могу принять эту роль, non sum dignus , передайте ему; это, полагаю, самая разумная формула, non sum dignus, а на мою роль у вас в распоряжении целая куча статистов, возьмите, например, профессора Бургвальдсена старшего, это будет надежный вариант, старик воспитал своего единственного сына в убеждении, что «легионы ввергли Блитву в злодейство и кровь», и, наконец, Бургвальдсен младший вам на деле доказал свою преданность, как вы и сами сказали. Ну, если не хотите старшего, так возьмите Бургвальдсена младшего. Он кембриджский доктор, он весьма представительная личность за рубежом, или, еще лучше, возьмите эту деликатную роль на себя лично, ибо если уж кто то призван исполнить данную миссию, то это, вне всяких сомнений, вы, конечно, вы в первую очередь, или, если вы по техническим причинам не можете, то Его Преосвященство кардинал представляется во всяком случае достойным кандидатом, или один из наших десяти епископов, или кто нибудь из ваших поэтов, например, Кир Блитвула…
– Благодарю вас, но позвольте заметить, что отпускать в такой момент шуточки несколько неуместно, – забеспокоился Лупис, снова поправляя стеклышки трясущимися пальцами, так что было заметно, как он весь дрожит от сильного возбуждения как осиновый лист.
– Ну зачем шуточки, какие уж тут шуточки, помилуйте, вам, то есть вашему господину председателю известно, что я не верю ни в какие сверхъестественные авторитеты, а следовательно, ни в епископов, ни в кардиналов, одним словом, в клириков. Вы знаете, что я по своим убеждениям безбожник. Не так ли? Ведь тот же министр полиции Пороховского, господин Бургвальдсен, преследовал меня как бешеную собаку, а это вплоть до нынешнего утра отнюдь не шуточкой было, точно так же, как для вас не шуточка ваш Te Deum; и не шуточка то, что вы чувствовали себя при Арагонах гранд сеньором, а под своим родным кровом – деклассированным цыганским ничтожеством, но это, в конце концов, ваше дело, дело вашего вкуса, и это все не комедия. И именно поэтому, иначе и быть не может, прошу вас, извольте, передайте своему господину председателю, что я благодарен ему за доверие, шлю привет и желаю всего хорошего, но я не считаю себя достойным принять на себя такую миссию, и прощайте!
– Значит, вы окончательно отклоняете дружескую руку, протянутую вам нашим председателем? – оборвал его на полуслове Маснов, находясь в такой растерянности, словно он говорил с сумасшедшим.
– А с какой стати ваш председатель протягивает мне свою «дружескую руку», на основании чего и почему? Может быть, я ему оказывал услуги в опасное время? Будем точны, сударь, ясность в изложении мыслей не самая сильная ваша сторона, а ваша фраза о «дружеской руке» вообще лишена всякого реального смысла, и, как я уже сказал, спасибо, нет, и прощайте!
– Так, значит, «прощайте»; а понимаете ли, что значит это ваше «прощайте»? Эти ваши слова – безрассудный выпад, да, более того, пассивное сопротивление, саботаж.
– Прошу вас, взвешивайте свои слова! Я все еще сдерживаюсь по мере своих возможностей, все еще владею своими нервами, я же сказал вам – спасибо!
– Какое еще «спасибо», как будто такой ангажемент можно отклонить обычным «спасибо», это же форменный саботаж! Простите, но это же глава законного правительства призывает вас как гражданина выполнить свой гражданский долг! И поскольку вы отказываетесь, то при чем тут «спасибо», и «прощайте» – тоже не ответ, это сознательный саботаж, – повышая тон, чеканя каждое слово и подкрепляя его взмахами правой руки, Лупис напирал на Нильсена, лицо его раскраснелось от прилива крови, левой рукой он придерживал пенсне, чтобы оно снова не соскользнуло с носа. Обеими руками отстранив этого крикуна на пару шагов, Нильсен, такой же возбужденный, встал и, чтобы успокоиться, закурил сигарету.
– Я воздержусь говорить вам все как есть, понимаете, но меня все же интересует, как вы после того, как я ответил благодарностью на предложение вашего председателя, как же вы смеете разговаривать со мной в таком тоне и таким образом?
– Я говорю с вами не как частное лицо, вас не просят здесь благодарить или не благодарить.
– Взгляните ка на него, а кто вы, черт возьми, если не частное лицо?
– Представьте себе, не частное, я член законного правительства, я министр в кабинете Кметиниса, так что, к вашему сведению, я никакое не частное лицо, и, кстати, «в частном порядке» мне вообще не пришло бы в голову разговаривать с вами, соответственно, умерьте свой пыл, пожалуйста.
– О, еще лучше, я должен «умерить свой пыл». А позволительно ли узнать, с каким «министром» имею честь беседовать, собственно, с главой какого министерства?
– Я говорю с вами как министр внутренних дел!
– Значит – полиции?
– Да, если угодно, и полиции!
– О, да это же великолепно, значит, вы меня можете лишить свободы, если я дальше буду «саботировать»? Что ж, хорошо, чтобы не оказаться саботажником, вношу конструктивное предложение, полагаю, предложение во всех смыслах совпадающее с вашими взглядами. Вот оно, сей момент пришла мне в голову здравая мысль – зачем вам и вашему Председателю «республика», это же застарелая якобинская концепция, во всех отношениях d;mod;e , кроме того, «республика» как институт звучит все еще слегка «революционно», а по вашему определению, если вы не забыли, revolvere, не так ли, in veteram fuguram revolvere означает – обратить в первоначальное состояние, а возвращение нашей Блитвы в первоначальное состояние совершенно бессмысленно, мы только только избавились от одной тирании… Нет, я думаю, что было бы современно, так сказать, действительно ново, пожалуй, лучше сказать – прогрессивно, да, да, в самом передовом смысле прогрессивно коренным образом изменить форму власти; ну зачем вам «легитимная» республиканская власть, она же зависит от выборов, а выборы так или иначе демократическая канитель, и поэтому, как мне представляется, было бы гораздо умнее обеспечить преемственность законной власти, тем более в наших условиях, когда поистине никто не знает, чего хочет; вот я вам совершенно серьезно предлагаю – выберите новую форму Представительства Государственного Суверенитета, заведите новый бюджетный институт, ну, хотя бы, например, Выборного Князя. Выборный Князь Княжества Блитвы – это же незапятнанное понятие, отвечающее нашим вековым традициям, ибо этот Выборный Князь, согласно идеалам наших дедов, всегда был образцом для поколений, ну, а князем назначьте, например, кардинальскую обезьяну Джордано Бруно, и тем самым вы уже обеспечите преемственность своей законной полицейской власти pro futuro…
– Vieux cochon , – прошипел брат секретаря кардинала и министр полиции законного правительства Лупис Маснов, пораженный этим дерзким заявлением Нильсена после бесконечно долгой преамбулы, которой он внимал, как творческому развитию собственных мыслей о революции. Полагая, что речь идет о каком то действительно новом и неожиданном предложении, Маснов с интересом следил за развитием тезиса Нильсена, но когда вдруг с явным безобразием предстала личность кардинальской обезьяны Джордано Бруно, то господин поверенный в делах блитванского Вождя, шокированный дерзостью бесстыдного вызова, понял, что карты раскрыты, что слова здесь неуместны, и оттого его «старая свинья» прозвучала беспомощно и просто глупо.
Пробормотав бессвязно и невнятно, словно в утешение себе, какое то банальное простонародное проклятие, растерянный Маснов поплелся к своей компании в соседний зал. Но по дороге в нем снова заклокотало бешенство оскорбленного самолюбия, и он, охваченный праведным гневом, очутившись перед отрядом своих телохранителей и заслуженных патриотов, завопил во весь голос: «Какой невиданный и неслыханный скандал, что есть на свете типы без всякого человеческого достоинства, сущие кретины от рождения и обезьяны, которые думают, что весь мир их зверинец, и таких психопатов только в смирительную рубашку или к стенке, потому что нет никакого смысла в белых перчатках урезонивать безумцев и негодяев, заклинать предателей и свиней стать людьми, с душой отнестись к родине матери, когда они свиньи и ничтожества, и ничего больше, свиньи и ничтожества!»
В беспорядочном громыхании отодвигаемых ресторанных стульев отчетливо было слышно, как господин министр полиции громким командным голосом нервно отчеканивает перед своей шайкой слова о том, что случилось, и когда двинулась эта толпа приближенных господина министра, эта вонючая взъерошенная куча мрачного мужичья, пьяных бродяг и горлопанов, дешевых галстуков, очков и кожаных курток, аморфная масса засаленных штанов, ног, башмаков, пиджаков, мрачное скопление вооруженного и пьяного человеческого мяса, темная, слепая, обезумевшая компания, вылакавшая все запасы рома в отеле, еще недавно вопившая Нильсену как победителю, лизавшая ему руки, то один из этих дорогих и учтивых господ, высоченный громила телохранитель прыжком вырвался из движущегося стада и, метнувшись к Нильсену, схватил его за воротник и пригрозил огромным блестящим револьвером – застрелит, мол, его сейчас, прямо здесь, на этом месте, и, грязно выругавшись, трижды упомянув слово «мать», злобно заорал, что «таким мерзавцам и свиньям место рядом с издохшей собакой Пороховским, что всех подонков и негодяев надо перестрелять без пощады! Смерть предателям, ворам и свиньям!»
– Бангало, назад! – злобно рявкнул зверский бас из пьяного скопища – Назад, мать твою, пьяная рожа!
Несколько пиджаков и кулаков обрушились на Бангало, чтобы оттащить его от Нильсена, и когда, окруженный толпой, помятый и растерзанный в свалке, заплеванный с головы до ног, Нильсен пришел в себя, то он понял, что по щеке у него течет кровь, очки разбиты то ли кулаком, то ли каким то твердым предметом, возможно, кастетом, а на правой брови кровавая ссадина.
Компания удалилась, было слышно, как на улице, в парке перед отелем весело гогочут пьяные голоса, с металлическим звуком хлопают дверцы автомобилей, гудят клаксоны, уезжает веселая компания так же, как и приехала, с криками пьянчуг, автомобильными гудками и разбойничьим свистом.
– Боже, что случились, господин министр? – подбежал портье, изумленный таким оборотом событий, и поднял Нильсена, как мешок, растоптанный копытами нечестивого стада.
– А что могло случиться? Да, ничего, сами видите, зачем спрашиваете? Лучше отведите меня, пожалуйста, наверх, мне надо вымыться, продезинфицироваться, принесите мне спирта, йода, найдите мне очки, не вижу ничего, смотрите, на что я похож, своеобразно угостили меня господа, весьма остроумно, должен признать!
Сбросив с себя в ванной заплеванную одежду, как после безумного ночного кутежа сбрасывают вонючие тряпки карнавального костюма, и взглянув в зеркало на себя, стоящего в мыле под душем, словно принимающего крещение в Иордане, с алой струйкой свежей крови, стекающей со лба по губам и подобной цвету клубничного мороженого в смеси с мыльной пеной, Нильсен громко рассмеялся, и это был смех чистого и благородного человека, без каких либо признаков горечи. Удар твердым предметом, кастетом или кулаком по надбровной дуге оказался не страшным, только лопнула кожа над правой бровью, кровь брызнула из этой небольшой ссадины, которую портье заклеил пластырем. После душа, уже в постели, Нильсен ощутил себя отмытым от грязи и глупости, как будто он действительно возвратился из долгого и грязного путешествия и предался тихому мысленному созерцанию картин пережитого, ощущая, как эти лирические импровизации мягко усыпляют его.
«Глупо, как в той комедии, на представлении которой он присутствовал в первые же дни после приезда в Вайда Хуннен, – ведь и его могли линчевать, как лопоухого арлекина, которого повесили на фонарном столбе только ради того, чтобы на следующий день обернуть его пурпурной парчой, но опять таки, только чтобы снова линчевать. Тогда в вайдахунненском театре вместо него пристрелили того беднягу, придурковатого агента провокатора, а могли ведь и его застрелить, дело случая, тогда это была рука Кериниса…
“Если это все, что у вас есть, а именно две три коробки свинцовых литер, то это маловато”, – предупредил его Керинис в то замечательное сентябрьское утро, когда он возвращался из типографии с “Открытым письмом”, но оказалось, что он не прав. Эти две три коробки свинцовых буквочек пережили кавалерийского подполковника Кериниса, и его Командующего, и обеих их кобыл – Розамунду и Пенелопу. Две три коробки свинцовых литер стоят неизмеримо больше, чем все эскадроны, все уланы и все масновы, вместе взятые, и эти две три коробки типографских литер – в сущности, все, что человек может иметь на этой планете, и хорошо, что это так, и мудро, потому что если и есть что то, достойное человека, так это его чувство человеческого достоинства, а оно сильнее глупости всего мира. Прежде всего надо быть справедливым, далее, надо знать, что такое правда. А люди – с ними сплошная беда; условия, в которых они живут, недостойны человека, поэтому нет ничего удивительного в том, что человеческое сознание выветрилось, как туман. Возьмите, например, это ничтожество Маснова, ну что за жизнь у него, доктора права Лупис Маснова? Вот он в своей так называемой господской, псевдошикарной, будто бы дорогой шубе (с воротником из куницы или кошки) и с засаленным черным фетровым котелком на голове. Вот он ходит, ходит и ходит по пустынному и глупому Блитванену, по пустынным и глупым улицам пустого и глупого провинциального арагонского гнезда, и так он слоняется уже больше двадцати лет со своим адвокатским портфелищем. А сейчас вот он нажрался рома и соленой селедки, сейчас он напился водки и, опьяненный Своей Славой, переживает свои “пять минут триумфа”. И отныне господин министр уже не будет мотаться от одного клиента к другому, выступать защитником на процессах о наследстве, оспаривать векселя и клеветнические заявления, совать нос в разные тайны альковов, ночных горшков и брачных постелей, золотых зубов, презервативов и биде. Теперь он – его превосходительство министр блитванской полиции, он будет арестовывать, вешать и расстреливать, он будет сверхчеловеком, свободным от всех позорных забот по поводу чужих анонимных писем и задержек с выплатой долгов; до какой же степени прогнило это болото, и что это, как не нищенская судьба – прожить всю свою жизнь столь убого? Но это логично, таков его род деятельности, таков и его ум – жалкая смесь чего то жалкого, что уже давно перестало восприниматься как человеческая сущность».
Живет человек на одной из серых, заплесневелых улочек под Старой крепостью за доминиканским монастырем в меблированной комнате вдовы железнодорожника, где пахнет нафталином, застарелым табачным дымом и ночным горшком в полированной тумбочке близ кровати, где на мраморной плите возле стакана с водой тикают серебряные часы господина доктора, а комната загромождена трухлявой мебелью, шкафами и (совсем странная неожиданная вещь) черным, покрытым свежим лаком пианино в стиле модерн, а над пианино – гипсовая посмертная маска Бетховена. Сумрачные воскресные вечера с меланхоличной бетховенской маской в качестве единственного украшения были самыми просветленными моментами в жизни этого убожества, в голове которого кроме карательно юридической рутины и нескольких цитат из Кир Блитвулы немного чего еще найдется – два три отрывка из Пандектов и разных мудрствований о том, что жизнь бесцельна, а люди свиньи. Под властью Арагонов, еще десять пятнадцать лет назад, в период сытого и пьяного, так называемого «мира во всем мире» выпил как то доктор Маснов несколько кружек пива под каштанами в саду у «Арагонской Короны» с какими то мошенниками, называвшими себя «социалистами». Но позже он и сам ужаснулся, вспоминая эту опасную авантюру, ведь в конечном счете «социализм действительно опасная вещь», и человек может «невинно пострадать», кроме того, «люди – свиньи, и из за этих свиней не стоит ничем рисковать, ни при каких обстоятельствах». Случилось с ним и так (один раз), что после чтения Шекспира он был удивлен, почему поэты изображают мир таким, каким он, в сущности, никогда не был, в то время как люди у Шекспира все равно свиньи, да и короли там всего лишь люди. И что же за урок дает нам эта «высшая» литература, если мы это и без нее знаем, и пусть уж она служит для развлечения, согласен, пускай люди коротают время за этими комедиями, но большого смысла во всем этом нет. Несерьезное дело для взрослых эта самая литература!
Шататься в дешевой, купленной в кредит, ежемесячно погашаемый кровью, шубе – в одеянии, глупо имитирующем элегантность халомпештинских коммивояжеров, в мятой рубашке с замызганным воротничком, как плохо побритый труп, который ни на что не надеется и единственно во что верит, так это в текущий счет в «Блитванском Кредите» на сумму в сто семьдесят тысяч леев, в возможность попивать винцо и питаться телячьими шницелями и блинчиками в корчмах, грызть свои пожелтевшие от никотина ногти, быть безыдейной, безличной формулой чего то безличного и безыдейного, чего то такого, что никогда ни к чему не стремилось, ни во что не верило, не мечтало, не рисковало ничем, что никогда не было увлечено никаким, даже самым невинным озарением какой бы то ни было оригинальной мысли, – таков этот лупис масновский клубок кишок и почек в штанах. Он в постоянном страхе, как собака на цепи, трепещущая, как бы ее не прогнали на грязную улицу. Все масновы, сколько бы их ни было, а им несть числа, на деле постоянно, непрерывно и одинаково панически страшатся всяких опасностей, которые в такой же степени коварно и постоянно подстерегают подобного рода масновскую субстанцию, словно кровожадные чудовища… Они боятся плохих оценок в школе, экзаменов в университете, сифилиса после кутежей в публичных домах, брака после отношений с официантками и служанками, ребенка после любовных связей. В своих интимных, совершенно скрытых мыслях, в частной жизни они боятся последствий позитивных законов и возможных загробных полицейских расследований перед лицом высших метафизических авторитетов, в политике – банков, валютных резервов и пушек сильного, а в общественных отношениях – набитых деньгами карманов и преуспевающих карьеристов.
Еще в самом начале, будучи студентом третьего или четвертого семестра, Маснов завел свой первый романчик с симпатичной маленькой почтальоншей – освещенное темно оранжевое окно наивной провинциальной гусыни, идиллия в мрачном глухом ноктюрне захудалой провинции, где за печкой мурлыкала кошка и громко куковала кукушка в окошечке деревянных крестьянских часов с двумя тяжелыми железными гирями на цепи, и эта идиллия, когда Маснов своему идеалу, тепленькой гусыньке, читал Гейне, это единственное в его жизни возвышенное вдохновение завершилось в масновском стиле. Ребенок, которого Маснов боялся, как чумы, к счастью, умер, а так называемая «покинутая мать» отравилась на детской могилке, и таким образом все сравнительно быстро было предано забвению, все вышло не особенно трогательно и сентиментально, однако и это закон природы, любовь быстро забывается, как и смерть. «Люди по природе свиньи», так ведь и Маснов только человек. Почему бы ему, черт возьми, быть исключением из этого рокового, пожалуй, даже всемирного закона, предопределенного неким высшим предначертанием Первородного Греха?
Словно картечь среди безысходной скуки и жуткой опустошенности «сердца и души», грянула в 1914 году арагонская война, и доктор Маснов, будучи пехотным лейтенантом запаса славного Седьмого арагонского полка Выборного Князя Ярла, впервые в жизни почувствовал себя джентльменом, живущим достойно, по господски, или, по его словам, как гранд сеньор в «аристократической, гранд сеньорской Армии». А когда арагонская идиллия маленькой мировой войны в один прекрасный день внезапно угасла, как фейерверк во время народных торжеств, запускаемый для одурачивания доверчивой толпы, Маснов сразу же после поражения арагонской монархии защищал перед блитванским республиканским судом одного прославленного арагонского генерала, поставщика ракии и сала, обвиненного как военного спекулянта, и защитил его, разумеется, успешно, что и не было особенно крупным юридическим подвигом, поскольку по позитивным законам ни прежде, ни теперь в жизни этого военного поставщика (генерала) не было решительно ничего, что заслуживало бы наказания. И тогда этот старый арагонский генерал, чтобы укрепить пошатнувшийся коэффициент своей правовой и гражданской безопасности, поселил у себя в квартире доктора Маснова, как своего рода защитника, а тот через пару месяцев выселил его, просто вышвырнул генерала на улицу, дискредитировав его какими то новыми компрометирующими фактами, которые он заполучил в свои руки, будучи его адвокатом.
И вот в один прекрасный день этот человек оказался на одной из самых элегантных улиц блитваненского господского квартала, в генеральской квартире из девяти комнат с двумя золотыми виндобонскими салонами в стиле Директории. И здесь, посреди генеральского великолепия, принялся размышлять – «как глупо, в сущности, что он до сих пор не занялся активной политической деятельностью, потому что, конечно, защищать арагонских генералов в блитванских судах не так уж прибыльно, а кроме того, политически неблагонадежно! Этот генерал действительно сколотил огромное богатство на блитванской крови и ракии, да и эти господа блитванские полковники, эти самозванцы, преследующие арагонских генералов, они тоже разбогатели на войне, погрязли в блитванской крови, потому что жить честно, как живет блитванский мужик, значит голодать. И пока воры блаженствуют в шелках и бархате, “идеалисты” типа Маснова страдают впустую. Не следует, стало быть, оставаться пассивным “идеалистом”, надо набраться смелости жить по человечески, по господски, потому что человеческая жизнь – это не только венский шницель с картошкой фри и жидким черным кофе в “Арагонской Короне”, но и золотой медитерранский виндобонский салон, генеральская роскошь, венецианские жирандоли и ковры. А все так просто – для этого надо стать генералом от политики! При Арагонах, если человек не генерал, то он и не господин. А в нынешних блитванских неурядицах, когда каждый авантюрист может стать самозванцем и объявить себя полковником, как этот Пороховский, только в политике можно достичь такого положения, когда экзекуторы, директоры и полицейские снимут шляпы перед Нашим Господством, потому что мы народные генералы в народной армии Бауэр Кметиниса, под знаменами великого трибуна и мученика за народ Мужиковского».
От хат и пашен, от картежной игры у земского начальника в грязном и захолустном родном Рыбнике на берегу грязной и серой реки поднялся он в золотую гондолу генеральской квартиры в центре Блитванена. И стоит он у окна своего кабинета под черной рамкой докторского диплома, в котором Ректор Магнификус университета Вайда Хуннена и Его Величество Император Арагонский Менелай Последний своими подписями подтверждают, что он признается в качестве Равноправного Члена этого цеха, как Господин Доктор в составе авторитетного ученого совета, что ему пожаловано, так сказать, гражданское дворянство от науки и всех остальных интеллектуальных искусств, что он вознесен на высшую степень интеллектуальной и нравственной чести, что он причислен к аристократам духа, и, наблюдая под песню горлиц и голубей тихое лирическое движение облаков, размышляя о своем текущем счете в «Блитванском Кредите», который растет, как барометр в ясную летнюю погоду, он начинает постепенно освобождаться от могильного гнета пришибленной совести, еще с детства давившей его душу.
«Жизнь не так уж безысходна и, скажем прямо, не такое уж парадоксально бессмысленное свинство, чтобы невозможно было бы все таки что то из этого создать. Не надо питать иллюзий о каком то, как его именуют в литературе, “воображаемом титанизме”, но вот увеличить личный текущий счет, скажем, на пару миллионов, чтобы на Анкерсгaдeнской аллее для начала купить какой нибудь подходящий домик в три четыре этажа, или войти в какой нибудь кабинет в качестве министра, все это в конце концов осуществимо, все это достижимо, лишь бы подвернулся счастливый случай, мгновение, а человек с хорошо развитым нюхом, умеющим уловить счастливый миг, обладает авторитетом мастера политического прогноза, а у кого политический авторитет, тот получает дивиденды, и вообще, все это заколдованный круг общественной лотереи, в которую стоит вкладывать средства, потому что, в конце концов, без риска министром не стать никогда».
Рисковал Маснов всерьез, и когда Пороховский сверг Мужиковского, он внезапно уехал в Хуннию вслед за своим шефом Бауэр Кметинисом, но зато сейчас возвращается победителем на белом коне. Базарная кукла из серийной продукции на мелочной распродаже, особа из мяса и костей, кажущаяся на первый взгляд человеком, хотя и не обладает ни одним человеческим свойством, потому что это кукла с заведенным механизмом, как жестяные рыцари на старой блитваненской башне городского магистрата – они появляются, поднимают трубы и флаги и, торжественно протрубив свою мелодию, скрываются с декоративной сцены за правой кулисой, а в сущности, это мертвые вещи, и если человеку суждено до конца дней своих попусту тратить время с подобными заводными жестяными фигурами, позвякивающими в пустом пространстве, то это уже момент нервной растерянности, все более неприятной, дела становятся все непонятнее…
Что ему сказал этот тип на премьере пьесы Балтика? Он сказал – запомните хорошенько, вас только случайно не застрелили, вам следует знать, что наш блатвийский народ состоит из поразительно огромного числа околдованных стрелков, револьвер для них – единственный компас, а из ноль ноль целых и ноль ноль одной десятой промилле иностранствующих снобов, смертельно тоскующих по кафе в Латинском квартале, не выйдет решительно ничего хорошего, тем более интеллигенции, необходимой нашей стране. Одни Пруста читают, а другие, все прочие девяносто девять целых и девять десятых процента – стреляют в людей, словно в зайцев, как об этом великолепно сказал поэт – кто блатвиец, «кто свою отчизну любит, тот ложится в хладный гроб» .
– А каковы наши женщины, наши видные дамы, дорогие супруги наших выдающихся личностей, у них одна забота – джемы, компоты и маринованные огурцы, потому что в наших условиях муху прихлопнуть важнее, чем человека убить, наши дамы стирают белье во вторник, а приемы устраивают в пятницу. Наши художники, вдобавок ко всему, рисуют блатвийские древние сражения, где на картинах дымятся пушки; сейчас, вообразите, надо пробуждать самосознание среди этих сорок, которые по вечерам в кафе пересказывают утренние газетные глупости как собственные мнения, сейчас надо общаться и рассуждать о серьезных вещах с этим стадом парнокопытных, которые не думают решительно ни о чем. Вот если бы им вспарывали животы, то что бы мы обнаружили в их утробах? Несколько литров пива, коробок шведских спичек, маринованную селедку или бутылку рома «Ямайка» и, что еще убийственнее, две три политические программы, а что такое «политическая программа»? Известно что – карманный справочник, путеводитель кретина. Ум, уважаемый сударь, у нас явление сугубо единичное, мы стали безвольными, повсюду свет гаснет. И что же нам остается? Алкоголь или самоубийство, два зануднейших выхода, а третьего не дано, потому что наш климат создан для лисиц и лукавых сорок воровок, но скорее всего, пожалуй, для клопов, и человек, в облике рыцаря в латах явившийся бороться с клопами и сороками, попросту смешон, и что с ним в итоге произойдет? Проткнут его насквозь, как карнавальный клоунский бурдюк, под глупый гогот этих болванов, которые ржут над всем, что невозможно украсть или съесть…
1. За короля (лат.).
2. С кафедры (лат.)
3. Проклятая жажда золота (лат.) (Вергилий, «Энеида», III, 57).
4. На расстоянии (фр.).
5. В состоянии зарождения (лат.).
6. Честь, хвала и вечная слава (лат.).
7. В курсе дел (фр.).
8. В семейном кругу (фр.).
9. Алексис Эммануэль Шабрие (1841–1894), французский композитор романтического направления.
Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.
Осуществление идеалов
© Copyright: Никита Брагин, 2026
Свидетельство о публикации №226073100863
Свидетельство о публикации №226073100863
Рецензии