9. Купала

Лекция 9. Купала

Четверг, 16 ноября 1989. Аудитория 317.

[На полях рисунок: костёр, вокруг — фигурки людей, взявшихся за руки. Над костром — дым, в дыму — едва заметный силуэт, не то человек, не то птица. Подпись: «Купала. Огонь и вода. Кто танцует в дыму?»]

Девятую лекцию профессор начал с неожиданного вопроса.

— Кто из вас был на Ивана Купалу?

Мы переглянулись. Паша хмыкнул. Лена покачала головой. Сергей пожал плечами. Оля молчала.

— Я был, — сказал я. — В детстве. В деревне. Костры жгли, через огонь прыгали, венки пускали по реке.

Профессор кивнул.

— И что вы чувствовали?

Я задумался. Я не вспоминал об этом много лет — о тех летних ночах, о запахе дыма, о дрожащем свете костров на воде, о странном, тревожном веселье, которое охватывало всех — и детей, и взрослых. О девушках в белых рубахах, которые шли к реке с венками на голове, и об их пении — протяжном, незнакомом, как будто не русском даже, а каком-то древнем, до-русском.

— Страх, — сказал я. — И радость. И то, и другое сразу. Как будто ты делаешь что-то запретное, но тебе разрешили. Как будто дверь открылась, а за ней — темнота, но не страшная, а тёплая.

Профессор кивнул.

— Вот об этом сегодня и поговорим. О темноте. О двери. О том, что Церковь попыталась закрыть — и не смогла.

Он подошёл к доске и написал: «Иван Купала — Рождество Иоанна Крестителя».

— Двадцать четвёртое июня по старому стилю. Седьмое июля по-новому. День летнего солнцестояния. Самый длинный день в году. Пик света. И с этого дня свет начинает убывать. «Ему должно расти, а мне умаляться».

Он повернулся.

— Совпадение? Разумеется, нет. Церковь сознательно наложила Рождество Иоанна Крестителя на день летнего солнцестояния. Почему? Потому что в этот день по всей Европе, от Ирландии до Урала, праздновали Купалу. Языческий праздник. Праздник огня и воды. Праздник плодородия. Праздник, который не имел никакого отношения ни к Иоанну, ни ко Христу, ни к Библии вообще.

Он сел на край стола.

— Что делали на Купалу? Жгли костры. Прыгали через огонь. Купались в реках. Пускали венки по воде. Собирали травы — считалось, что в эту ночь они обретают особую силу. Искали цветок папоротника — кто найдёт, тот обретёт клад. И, разумеется, всё это сопровождалось плясками, песнями и тем, что Церковь называла «свальным грехом».

Паша усмехнулся:

— Ну, это понятно. Язычество. Пережитки.

— Пережитки, — повторил профессор. — Да. Но вот что интересно. Церковь боролась с Купалой веками. Проповеди, запреты, епитимии. В «Стоглаве» шестнадцатого века описаны «бесовские игрища», когда «мужи и жены и девицы на нощном хождении и на бесчинный говор и на плясание и на скакание и на богомерзкие песни». Ничего не помогало. Костры горели. Венки плыли. Девушки гадали. И тогда Церковь поступила так, как она всегда поступала с языческими праздниками. Она их «крестила».

Он написал на доске: «Иоанн Креститель = Иван Купала».

— Купала — это ведь не имя. Это прозвище. «Купала» — тот, кто купает. Креститель. Иоанн Креститель. Церковь заменила языческое божество христианским святым. Костры стали «ивановскими огнями». Купание стало воспоминанием о крещении в Иордане. Венки… с венками было сложнее. Их просто запретили.

— Но это не сработало, — сказала Оля.

— Да, — кивнул профессор. — Не сработало. Потому что народ помнил. Не умом — телом. Потому что Купала — это не просто праздник. Это ритуал. Древний. Дохристианский. Может быть, даже доиндоевропейский.

Он встал и подошёл к окну. За окном была ноябрьская тьма, дождь, голые ветки. Но он смотрел куда-то далеко, как будто видел июльский костёр.

— Я был на Купалу, — сказал он. — Не в детстве. Гораздо позже. В одной деревне на севере, в Вологодской области. Мне сказали: «Приходите вечером к реке. Только не говорите, что вы из города. И не креститесь».

Он помолчал.

— Я пришёл. Костры уже горели. Их было три — на берегу, на холме и на острове. Ребята прыгали через огонь. Девушки плели венки. Пели песни — я не знал этих песен. Они были не русские, не славянские — я не мог понять ни слова. Старуха, которая сидела у костра, сказала мне: «Это старые слова. Их уже никто не помнит. Но они поют — и огонь слышит. И вода слышит. И она приходит».

— Кто — она? — спросила Лена.

— Я спросил то же самое. Старуха посмотрела на меня и сказала: «Та, что танцует. Та, что ждёт».

Тишина. Я слышал, как дышит Паша — хрипло, часто. Как Лена перебирает платок. Как скрипнул стул под Олей.

— Вы думаете, это Саломея? — спросил я.

Профессор повернулся.

— Не знаю. Но старуха сказала ещё одну вещь. Она сказала: «Огонь — это голова. Вода — это тело. А она — между ними. Она танцует, и пока она танцует — мир живёт. Когда она остановится — всё кончится».

Он отошёл от окна.

— Я не знаю, кто она. Может быть, Саломея. Может быть, Елена. Может быть, Мария. А может быть, это одно и то же лицо — только в разные моменты. Но Купала — это её ночь. Ночь, когда женское начало встречается с мужским. Вода с огнём. Смерть с жизнью. Иоанн с Христом. И она танцует между ними.

Он замолчал. Потом сказал:

— На следующей лекции — последняя. Итоги. Открытые вопросы. Приходите.

И вышел.

[На полях: «Купала. Огонь и вода. Костры и венки. Она танцует. Кто она? Саломея? Елена? София? Может быть, все три. Может быть, душа мира. Может быть, моя душа. Может быть, мне это только кажется. Но я слышал песню. Я видел дым. Я знаю, что она там».]

После лекции я не пошёл в общежитие. Я шёл через сквер, через мост, через пустой ночной город. Огни фонарей дрожали в лужах. Вода в реке была чёрная, маслянистая, и в ней отражалось небо — беззвёздное, ноябрьское.

Я остановился на мосту и долго смотрел в воду. Мне казалось, что там, под поверхностью, что-то движется. Что-то живое.

Я знал, что это обман. Ночь. Усталость. Разговор со старухой, которого не было — он был у профессора, не у меня. Но я не мог отделаться от чувства, что она там. Что она смотрит на меня из-под воды. Что она ждёт.

И когда я пошёл дальше, мне показалось — или нет? — что кто-то идёт за мной. Босой. По мокрому асфальту. В такт моим шагам.

Я не обернулся. Я боялся, что увижу её лицо. Или — что не увижу никого.

Запись в тетради:

«Купала — это ночь, когда стираются границы. Между водой и огнём. Между жизнью и смертью. Между Иоанном и Христом. Между мной и ею. И она танцует. Она всё ещё танцует. Пока костры горят. Пока венки плывут. Пока кто-то спрашивает: Ты ли Тот?»

И ниже, другим почерком:

«Приходи к реке. В июле. Я буду ждать».