Деревенские лепешки

В те далёкие летние дни, когда воздух густел от запаха свежескошенной травы, тёплого молока и нагретой солнцем пыли, нас — меня и двух двоюродных братьев — отправляли к бабушке с дедушкой в деревню. Деревня тогда была живой, яркой, многолюдной. Скрипели журавли колодцев, лаяли собаки у плетней, из труб тянулся сизый дымок, а по широким пыльным дорогам, истоптанным копытами, бродили коровы. Много коров. Они шли медленно, покачивая головами, и оставляли после себя тёмные, круглые следы — те самые «лепёшки», которые блестели на полуденном солнце, еще хранящие тепло животного тела.

Мы, мальчишки, придумали себе игру. Настоящее соревнование. Кто дальше и чище перепрыгнет через самую внушительную из них. Это был почти ритуал. Сначала долго выбирали «экспонат» — чем больше и круглее, тем почётнее победа. Потом отмеряли шаги, приседали, как перед прыжком в длину, переглядывались с вызовом и — разбег.

Однажды настал черед особенно крупной. Она лежала почти посередине дороги, широкая, слегка потрескавшаяся по краям, но всё ещё мягкая внутри. Младший брат разбежался первым. Лёгкий, как воробей, он перелетел без малейшего касания, приземлился на чистую землю и засмеялся победно, отряхивая ладони. Средний прыгнул следом. Почти удалось, но каблук всё-таки скользнул по самому краю, и он сморщился, глядя на испачканный ботинок, а мы уже хохотали.

А я… Я разбежался слишком уверенно, с размахом, будто хотел перелететь не только лепёшку, но и всю дорогу. Нога поехала в самый последний миг, тело потеряло равновесие, и я растянулся во весь рост по тёплой, мягкой, чуть липкой поверхности того, что оставила корова. Братья хохотали так, что сгибались пополам, хватались за животы, едва дыша. Я лежал и тоже смеялся — сквозь слёзы досады. Смеялся, потому что иначе было нельзя. Потому что мы были вместе.

Потом мы бежали к речке, смывали следы холодной водой, кидались друг в друга мокрыми комьями травы, а бабушка, качая головой и пряча улыбку в морщинах, говорила: «Опять вы, хулиганы… Где это видано — в таком виде к столу!» Дед только молча курил на завалинке и смотрел на нас так, будто уже знал, что всё это когда-нибудь кончится.

А вечерами коровы мычали на закате, возвращаясь с пастбища, и их мычание сливалось с далёким лаем собак и скрипом калиток. Всё было хорошо. Деревня дышала, коровы лениво шли своими путями, а братья были рядом — живые, шумные, вечно спорящие и вечно заступающиеся друг за друга.

Сейчас не осталось ни коров, ни деревни, ни братьев. Дороги поросли травой, дома развалились или стоят пустыми, с выбитыми стёклами, а от некоторых и вовсе ничего не осталось - рассыпались в пыль. Осталась только память. О том, как легко когда-то было падать и подниматься, смеясь, о запахе летнего воздуха, который иногда ещё возвращается в снах. И о трёх мальчишках, которые однажды прыгали среди старых деревенских улиц, не зная, что сами скоро станут лишь воспоминанием.