Жизнь после жизни

          Предисловие

Думая над названием, я перебирала в уме всё, что может точнее описать моё нынешнее состояние, и не находила. «Диагноз», «Пустота», «Мы», «Дальше тишина»? Как назвать это откровение, смешавшее любовь, чувство безысходности, неизлечимый диагноз, ошибки или халатность врачей, отношения чужих и близких людей? Всё, что мы называем одним ёмким словом – Жизнь.

Глава 1

Шёл сорок девятый год нашей совместной жизни. Конечно же, нельзя сказать, что она была абсолютно радужной. Проблемы и подарки судьбы, несчастья и радости, победы и провалы, тяжёлые болезни и преодоления… и любовь.
Любовь… Мы как-то не задумывались о ней, просто вместе жили, заботились друг о друге и всё проживали вместе. Муж никогда не объяснялся мне в любви, просто делал всё, чтобы облегчить мне жизнь. Даже предложение он делал без объяснений, а просто в первый же день знакомства в шутливой форме спросил меня о согласии. А я взяла да и согласилась, тоже в шутку. На следующий день мы подали заявку в ЗАГС.
Мой Толя, или, как я его ласково называла, Аполлоша, был тем самым настоящим мужчиной, о которых мечтает каждая женщина, во всяком случае, для меня. Высокий и хорошо сложенный, лёгкий в общении, сдержанный в выражении своих чувств, очень музыкальный с красивым баритоном, терпеливый, трудолюбивый, чуткий, готовый в любой момент без колебаний закрыть меня и сына от любой беды и трудностей жизни. Великолепно владея всеми навыками мастерового мужчины, он не делил дела на женские и мужские, брал на себя всё, чтобы я меньше уставала и могла заняться собой. Аполлоша  радовался моим обновкам, любил, когда я прихорашивалась, и даже простые действия по снятию макияжа после гостей или театра вызывали у него умиление. Это льстило его мужскому самолюбию: дескать, у хорошего мужа жена может себе позволить заняться собой, а не быть замотанной домашними делами.
Справедливости ради надо сказать, что и я не была избалованной лентяйкой. Я вкусно готовила, хорошо шила и вязала, мама приучила меня к аккуратности. Как и любая семейная женщина, я была и прачкой, и санитаркой, и уборщицей, и лекарем, и кухаркой, и воспитателем, и психологом, при этом ещё и работала. А среди этих каждодневных занятий иногда бывают такие необычные обстоятельства, которые особым образом раскрывают характер человека и его отношение к близким.
Однажды я сварила большую кастрюлю рыбного супа и, взяв неудобно его с плиты, чтобы переставить, с грохотом уронила на пол нашей маленькой хрущёвской кухни. По полу, стенам и мебели расплескался рыбный бульон с кусочками рыбы, картошки и приправ. Специфический запах распространялся по кухне. Я стояла в мокрых тапочках в луже супа и в растерянности не понимала, что делать. На звук прибежал муж. Быстро оценив ситуацию, он протянул свои длинные крепкие руки, ловко вытряхнул меня из тапочек и переставил на сухое место, а сам принялся за уборку, закрыв дверь в кухню. Через час не осталось и следов от моей неаккуратности, даже запаха не было, хотя моё чрезмерное обоняние чувствует  даже самые малые намёки на любую примесь в воздухе. Камень свалился с моих плеч. Можете представить, как я ему была благодарна. Покопавшись в памяти, я могла бы вспомнить очень много таких «мелочей», на которые способны по-настоящему любящие мужчины.
Анатолий не был подкаблучником, но прислушивался к моему мнению, а в трудные моменты брал на себя ответственность за решения и взваливал на себя все тяжести решения проблемы. У него были золотые руки и светлая голова, а я тоже в силу своего жизнелюбивого характера многое умела, в том числе обладала многими чисто мужскими навыками, чему поспособствовала учёба в МВТУ имени Баумана. Толя часто советовался со мной, когда что-то ремонтировал, или по работе. Я любила смотреть, как он ловко и быстро плотничает, столярничает, что-то мастерит или чинит. Как говорится, можно бесконечно смотреть на три вещи: как горит огонь, как течёт вода и как работают другие. А он иногда восклицал: «Ты что молчишь? Хоть бы совет какой дала».
– А что советовать такому превосходному мастеру? – отшучивалась я.
Мне было хорошо с ним, наши близкие тоже были очень дружны. Когда ушли из жизни мои родители, свекровь старалась заменить мне мать, а его сёстры мне стали подружками.
Летом на даче мы устраивали посиделки на террасе зимнего дома или в саду и пели песни, иногда вместе справляли Новый год на даче и катались на лыжах. Его семья была очень певучей, да и поплясать мы тоже любили. Я вписалась в эту дружную, весёлую и трудолюбивую семью. Его мама любила слушать, когда я для неё пела «Оренбургский пуховый платок». Мы устраивали смешные соревнования и конкурсы, катались большой компанией на велосипедах, играли в пинг-понг, подшучивали друг над другом. Когда-то, ещё в самом начале, мне понравилось, как свёкор подшутил над гостями, закопав в посадки картофеля купленную в магазине картошку. Это было в июне, когда картошка ещё не могла вырасти даже при самых благоприятных условиях. Гости радостно копали картошку и восхищались его агрономическими достижениями. Впоследствии я развила эту интересную традицию, перекладывая её на самые разные дары природы: подкладывала кабачки на грядку, когда появлялись ещё только бутоны, вешала в июне черешню на вишню, покупные яблоки на ветки в неурожайный год и так далее. И всякий раз гости попадались в эту ловушку.

Глава 2

Мы ждали своей золотой свадьбы, как награды, и строили планы. Мы и не заметили, как проросли друг в друга, стали единым существом. Мы по-прежнему воспринимали друг друга самыми красивыми, не замечая ни седины, ни морщинок. Надо же, сколько раз я повторила слово «мы» в этом маленьком абзаце! Действительно, МЫ. А как же иначе?
Я уже и не помнила другой жизни, жизни без своего Аполлоши, тем более, что ещё с первого дня знакомства у меня было ощущение, что я знала его всю жизнь.
Этот год выдался тяжёлым для всех, хотя и не был високосным. Продолжалась пандемия ковида с новым штаммом; началась специальная военная операция на юго-востоке Украины, вынужденная восемью годами обстрела Донбасса, умолявшего признать его независимость и принять в состав России; огромное количество санкций; обстрелы нашей приграничной территории; мобилизация и горе жён и матерей погибших…
В нашей семье на этот фон наслаивались свои тяготы и беды, постепенно нарастая к концу года. В конце января, несмотря на прививки, я заболела ковидом. Голова болела с такой силой, что я не могла не только есть, но и пить несколько дней. Конечно, при вирусных заболеваниях пить надо как можно больше, но меня рвало, усиливая головную боль, да и сильнейший кашель обострившейся астмы не давал дышать. Толя старался мне чем-то помочь и не отходил от меня, а я не видела ничего вокруг, кроме своих мучений, и не заметила, что он уже тоже заразился.
Он всё же сказал, что у него сильно болит голова и барахлит память, и измерил температуру: 39,4 ;C. На дом врач приходил только при температуре 39,5 ;C и выше, а так надо было самим идти в поликлинику и отсиживать очередь к дежурному по ковиду врачу. Я, с трудом оторвав голову от подушки, связалась по смартфону с телемедициной. Врач привычно спросила про основные мои симптомы, а насчёт мужа сказала, чтобы пил то же, что и я, что потеря памяти от температуры и после приёма парацетамола пройдёт. Мы же верим врачам, ведь медицина – их специальность, да к тому же у них опыт. А что я сама могу определить в его состоянии? И из-за этого мы потеряли тот самый «золотой час» в попытке справиться самим.
Утром температура оставалась высокой, сильно поднялось давление, а из словарного запаса Анатолия будто стёрлась половина привычных повседневных слов. Он с трудом пытался объяснить своё состояние и был очень напуган. За шесть лет до этого у него был инсульт с полной амнезией, случившийся из-за трагедии с его сестрой. Толя боялся повторения, вспоминая то состояние полной пустоты, когда он забыл своё имя и своих родных, забыл простейшие бытовые навыки, цифры, буквы, не помнил родных мест.
Я вызвала скорую. Она пришла быстро с полной бригадой, которая работала слаженно и чётко и отвезла его в Коммунарку. Я дала ему с собой кнопочный телефон, где на цифре «4» был скорый набор моего номера, и положила бумажку с крупной цифрой «4» в качестве подсказки, а сама снова свалилась в постель с сильной головной болью, рвотой и кашлем.
В больнице мой Аполлоша провёл пятнадцать дней, состояние его улучшалось, но говорить по-прежнему ему было сложно. Я понимала его, подсказывала слова, а он радовался этому общению и уверенности, что всё вернётся на круги своя. Я тоже в это верила.
Надо отметить, что организовано в Коммунарке всё наилучшим образом. Было легко дозвониться по многоканальному телефону до справочной, можно было заказать разговор с лечащим врачом, который обязательно перезванивал по заявке и подробно всё рассказывал. Это тоже добавляло уверенности в благоприятном исходе. В день выписки врач позвонила мне, уточнила, в какое время я смогу его дома встретить, чтобы привезти Толю медицинским транспортом. Вскоре от районной поликлиники его направили в Центр патологии речи и нейрореабилитации, где он провёл месяц.
Всё потихоньку приходило в более или менее привычное состояние, хотя полностью восстановить словарный запас не удалось. Но мы всё равно понимали друг друга.

Глава 3

Как всегда, летом мы поехали на море. В этот раз мы отдыхали в в Джемете под Анапой в пансионате «Ателика Мечта», который раньше был санаторием «Мечта». Большая территория на первой линии у моря, свой оборудованный пляж, бассейн, много зелени, шведский стол.
С нами в этот раз поехала моя племянница Оля. Мы поселились в двухкомнатном трёхместном номере с балконом, купались, загорали, ездили на экскурсии, гуляли, покупали подарки и гостинцы родным. Погода была прекрасной. В общем, отдых удался… 
А впереди была работа, осень, и это добавляло свою нотку грусти. Но судьба распорядилась так, что осень и обычная работа в ожидании зимних праздников показались бы великим счастьем, если бы…
Мы приехали домой, уставшие с дороги, и мечтали поесть пельмешиков, предусмотрительно оставленных в морозилке, где ещё был замороженный куриный бульончик, почищенные и порезанные кабачки и хлеб.
В коридоре горел свет. Странно, я при отъезде всё проверяла. Ну, может быть, всё же забыла выключить? Рука машинально потянулась к выключателю. Выключен. Я несколько раз пощёлкала вверх-вниз. Лампа продолжала гореть, только во включённом положении ярче, а в выключенном – вполнакала. Что-то с проводкой, наверное. Воздух в квартире был не просто спёртым, а тухлым.
Я прошла в большую комнату, не включая свет. У нас северо-западная сторона, первый этаж,  густая зелень деревьев прочно прячет дневной свет, поэтому даже днём мы частенько пользовались искусственным освещением.
Подошла к окну, не обратив внимания на странный чавкающий звук под ногами. Окна были не просто запылёнными, а будто их кто-то поливал дерьмом из брандспойта. Оторопев, я села на кресло у окна и ощутила, как быстро набухли мои летние брючки. Я подняла голову вверх и… о, ужас! Потолок и стены были в огромных тёмных пятнах и подтёках.
– Толя, у нас потоп! – вскрикнула я, только сейчас осознав, почему чавкало под ногами и пахло тухлой водой.
Муж поднялся в квартиру этажом выше. Дверь никто не открыл. Похоже, что прошло уже много дней с момента этой локальной катастрофы.
В диспетчерской сказали, что на потоп никто из нашего дома не жаловался, что сейчас они пришлют электрика, чтобы отключить свет, а завтра в течение дня из ДЭЗа придёт смотритель для выявления причин и составления акта о протечке.
Буквально через полчаса пришли двое: электрик и водопроводчик. Проникнуть в злосчастную квартиру не удалось и им. Электрик сразу же отключил электричество и сказал, что через неделю можно будет попробовать подключить самим, но неплохо бы выкрутить лампочку из патрона. Всё осмотрев, они посочувствовали нам и удалились.
Чтобы как-то связаться с соседями, я написала записку, пригрозив обратиться в суд, если не откликнутся, и бросила в их почтовый ящик. Вскоре появился сосед с каким-то ещё мужчиной, который постоянно подсказывал ему, что говорить.
– А у нас сухо! – радостно воскликнул молодой сосед и потом по подсказке второго сказал, что у них на балконе был пожар, но не по их вине.
Между делом он обмолвился, что пожарные велели им всё тщательно вытереть, что они, по-видимому, всё-таки не сделали, а просто в стрессовом состоянии уехали вместе с детьми к родителям. Я загрустила: компенсации на ремонт, скорее всего, не дождаться.
Чтобы дождаться техника-смотрителя, нам пришлось ночевать дома. Раскладушка в чулане осталась сухой, на ней лёг муж. А я, нащупав относительно сухой краешек дивана, примостилась на нём. Хорошо, что день в июле достаточно длинный и был к тому же тёплым. Мы открыли настежь окна, но зловоние не уходило. Да и как быстро проветрить, если всё было буквально пропитано застоявшейся водой? Это, конечно, было испытание для моей астмы.
Мы прождали весь следующий день, никто не пришёл. Я позвонила в «Жилищник», но ничего внятного не услышала. К вечеру в дверь позвонил мужчина представительного вида и, не заходя в квартиру, воодушевлённо заявил, что акта не будет, потому что над нами был пожар и что залив не по их вине.
Несолоно хлебавши, мы уехали на дачу и даже не разобрали чемодан. На даче мы прожили до сентября. Я оформила удалёнку и лишь два раза в неделю ездила на работу. Интернет у нас был, даже с вайфаем. У мужа на даче всегда есть дела, и он погрузился в заботы по саду, что-то чинил или мастерил, играл с внуками. Внуки его обожали.
На сайте «You du» я подыскала бригаду мастеров, которые помогли мне выбросить на свалку часть вещей, ободрали линолеум, обои и штукатурку и обработали всё антигрибковым средством. Затем долго сушили, снова обрабатывали, проветривали, шпаклевали, снова сушили и только потом взялись за ремонт. Мы не могли себе после расходов на отдых позволить сделать ещё и дорогой внеплановый ремонт. Поэтому договорились только о комнатах, а кухню, ванную и коридор муж решил потом делать сам.
В дни поездок в Москву я заезжала на квартиру и заходила в «Жилищник». Я всё же добилась акта, когда из отпуска вышла техник-смотритель. Она посочувствовала и бодро сказала, что зато мы сделаем ремонт, который давно не делали. Описав состояние квартиры, она сделала в акте приписочку, что её организация ответственности за протечку не несёт, а все материальные вопросы необходимо решить с соседями.
Я общалась со строителями, выбирала обои, навесной потолок, линолеум, закупила им плёнку для укрытия мебели. Надо отдать рабочим должное, делали они всё аккуратно, старательно, а в самом начале они же помогли нам перетащить содержимое шкафов на кухню, чтобы легче было их передвигать. Да и к нам они относились вежливо, терпеливо и с пониманием.
К концу лета ремонт был закончен. Он встал нам вполне по-божески – 210000 рублей. Я вызвала на дом частную химчистку для мягкой мебели, а одеяла, покрывала и часть подушек отправила в химчистку с курьером, несколько подушек вместе с коврами и шторами я выбросила сразу ещё до ремонта.
Первый шок прошёл, настроение стало улучшаться, появилось желание как-то украсить квартиру,


Глава 4

Как-то между делом в разговоре муж мне сказал, что скоро умрёт. Я поворчала на него за эту глупость и забыла. А он без отдыха и передышки, будто спешил, делал, делал и делал всё, что можно было бы сделать и потом.
Мне приснился странный сон, который почему-то запомнился и запал мне в душу. Сон словно воспроизводил реальную обстановку, в точности повторявшую вид комнаты в Москве. Я чего-то испугалась во сне и закричала, как это бывает, с трудом ворочая языком. Открылась дверь, в комнату вошёл мужчина. Я немного успокоилась, подумав, что Толя хочет меня разбудить и развеять сон. Он подошёл ко мне и наклонился, стало видно его лицо. Это был он и не он, но я его не испугалась. Потом я старалась не вспоминать этот сон, но последующие события мне напомнили о нём.
Осенний сезон для дачников – это множество разных, больших и малых забот. Дети и внуки в это время уже жили в Москве, а я оформила недельку отпуска из остававшихся «не отгулянных» дней. В пятницу, 9-го сентября, мы хотели поехать на дачу после работы.
Накануне, в четверг вечером, я, как всегда, после ужина сидела в кресле и смотрела сериал, а Толя пошёл на кухню, где был второй телевизор, смотреть футбол. Через какое-то время я услышала грохот.
– Ты что-то уронил? – крикнула я. В ответ – тишина…
На кухне был включён телевизор, стояла полная чашка кофе, рядом лежали подготовленные бутерброды. А на полу между холодильником и тумбочкой, странно обвив ногами ножки стола, лежал скрючившись Анатолий и стонал. Вокруг головы растекалась лужа крови.
Я закричала, даже захрипела от ужаса и попыталась его повернуть поудобнее, расплести ноги, но в этом маленьком пространстве у меня просто не хватило сил. Я схватила телефон и позвонила в скорую. Ох, как же долго они там всё расспрашивают. Наконец, всё записав, сказали, что машина будет. Время текло ужасно медленно. Прошло минут десять, Толя уже молчал и, казалось, не дышал. А я всё пыталась положить его поудобнее. Когда я прикасалась к нему, раздавался судорожный вдох, а потом снова ничего… Я опять набрала «03», мне ответили, что машина уже подъезжает. За окном засверкали огоньки скорой. Я бросилась к окну, но машина проехала мимо. В нашем доме нумерация подъездов неправильная, и многие путают первый и последний подъезды. Выскочив на улицу, я побежала к машине и указала, куда идти.
Врач, фельдшер и шофёр вошли на кухню. Оценив обстановку и расспросив меня, как всё произошло, ловко вытащили его и положили на спину, а меня тут же выставили из кухни в комнату. Водитель побежал за кислородным баллоном, а медики делали искусственное дыхание и массаж сердца. Мне показалось, что от момента падения до начала манипуляций прошло больше пятнадцати минут, а в выписке было написано, что бригада прибыла на место с момента получения вызова через 8 минут. Ну да…, пока я звонила, пока им передали, пока они решали, что делать… В общем, похоже, уже начались необратимые процессы в головном мозге. Как я потом, вычитала ещё в эпикризе, через два часа в больнице обнаружили, что трубка с кислородом стоит неправильно: в пищеводе, а не в трахее, и исправили положение трубки.
Я позвонила сыну. Он примчался, когда скорая собиралась уже отъезжать. Нас не взяли, ведь больной всё равно без сознания, будет лежать в реанимации с ИВЛ, и нам там делать нечего. Моего Аполлошу отвезли в старейшую городскую больницу, в реанимацию неврологического отделения.
На следующий день мы с сыном примчались в больницу на разговор с врачом. Пока особых новостей не было. Толя лежал в реанимации, в искусственной коме, дышал с помощью ИВЛ. КТ показала, что инсульт в задней правой части головы и предположительно ушиб в лобной части, хотя трудно было определить, что было первичным – инсульт или ушиб. Инсультом был повреждён зрительный анализатор, и теперь глаза не смогут полноценно фокусироваться на предмете.

Глава 5

Через три дня он перешёл на самостоятельное дыхание. По телефону мне сказали, чтобы я привезла вещи, как только его переведут в палату. Позвонив через некоторое время в справочную, чтобы уточнить, в какой Толя палате, я, к удивлению своему, узнала, что его перевели в психо-соматическое отделение, о котором справки не дают, только в личной беседе с врачом. Я терялась в догадках, что же произошло.
В назначенные часы мы с сыном пришли в психиатрический корпус. Уже толпилось много родственников больных. Очень приветливый охранник с феноменальной памятью спросил меня, кто у меня здесь лежит, сам уточнил номер палаты и лечащего врача, затем позвонил врачу. Он помнил всех приходящих по имени и отчеству, кому какой врач нужен и на следующий день, и даже через три месяца, когда мне снова там пришлось побывать.
Я представляла себе по фильмам психиатров не совсем нормальными людьми, а тут вышел обычный молодой человек, отвечал спокойно на наши вопросы, но я всё равно не поняла, почему мой муж попал именно в это отделение. По словам врача, динамика по инсульту хорошая, но он дезориентирован.
– Ну да, – думала я, – это нормально, ведь он попал в больницу без сознания и наверняка не помнил, что произошло, тем более за несколько дней он побывал в двух отделениях, а меня рядом не было. Официально посещения были запрещены из-за ковида, но я упросила доктора пустить меня, мотивируя тем, что это очень нужно моему мужу для выздоровления. Через пару дней я, имея на руках свежий результат ПЦР, пошла навестить Анатолия. Охранник, сразу же узнав меня, позвонил врачу, уточнил его разрешение и повёл меня в палату. Мы шли по длинным коридорам с множеством дверей с электронными  замками. У последних дверей он передал меня сиделке, которая привела меня в большую ярко освещённую дневным светом палату. Рядами стояли кровати, штук  двадцать, а то и больше. Было тихо, пациенты лежали спокойно с отрешёнными лицами, глядя в потолок и чему-то улыбались. Надо сказать, впечатление это оставляло жутковатое.
Мы подошли к кровати в углу, где, также улыбаясь, в потолок смотрел мой Аполлоша. На тумбочке было пусто, хотя я передавала ему гостинцы и одежду. Одет он был во всё больничное и памперсы.
Я тихо позвала его. Он не отреагировал. Подошла сиделка и настойчиво приказала ему подняться. Толя в задумчивости сел на кровати.
– Кто это пришёл? – спросила она.
– Моя милая жёнушка, – глядя сквозь меня слепым взглядом, вяло тихим голосом ответил он и попросил сесть меня рядышком.
Мы сидели, прижавшись друг к другу, а я что-то бодро рассказывала, рассказывала, будто и нет никаких тревог. Я покормила его виноградом и спросила, ел ли он гостинцы, что я ему передала.
– Нас кормили, – сказал он безучастно.
Сиделка рассказал мне, что Анатолий ест сам, что по утрам делает гимнастику: стоя отжимается от спинки кровати и слегка приседает, держась также за спинку кровати. А ещё он по утрам просит проводить его умыться. Но это не разрешено, поэтому вместо умывания ему дали влажные салфетки, на что он ответил: «Хоть так-то». И вообще, по словам сиделки, он по утрам более бодрый, а к вечеру устаёт. А по его крепким объятьям я поняла, что силы у него остались, несмотря на такое странное эмоциональное состояние.
Он говорил про какое-то кино, какое якобы снимали с его участием, и просился домой. Я сделала нашу с ним фотографию и послала близким. Осунувшийся, с разбитым лицом и синим, в болячках, локтем, он старательно пытался улыбнуться.
Уходила я оттуда с тяжёлым сердцем. Через несколько дней врач объявил о грядущей выписке из больницы и о том, что не удалось сделать КТ лобной части, так как муж сильно перевозбудился.
– Как Вы думаете, я с ним дома справлюсь? – спросила я. – Ведь от него теперь нельзя отойти ни на шаг, даже в туалет или на кухню, не говоря уж о походе в магазин.
– Да, конечно, он спокойный, встаёт только по приказу.

Глава 6

И вот мы с сыном приехали забирать моего Аполлошу, отдали одежду и стали ждать. Прошло около часа, когда нам вынесли выписку и его вещи, среди которых не оказалось верхнего зубного протеза. Мы в августе только что сделали новые протезы, но теперь и не ясно, где искать его зубы.
Наконец сиделки вывезли Анатолия на кресле-каталке. Он был где-то не здесь, но спокоен и даже чем-то доволен, взгляд его блуждал.
Вызвав такси, мы поехали домой. Толя не понимал, где мы и куда едем, говорил про аэропорт, про какое-то кино, в котором он участвовал, и благодарил нас за этот подарок. Временами он что-то напевал, слух у него по-прежнему был идеальным.
Сосудистая деменция – этот диагноз в эпикризе был, как приговор. Это неизлечимо, и будет постепенно только хуже. Раньше это слово не вызывало такого страха. Ну да, не работает кратковременная память. Ну и что? Вон Джо Байден даже в президенты был выбран и до недавнего времени работал с таким-то диагнозом. Но теперь, в ближайшие же дни, я поняла, как это ужасно. Потом, когда я пыталась нанимать сиделок, первое, что они спрашивали у меня, узнав про диагноз, – это не агрессивен ли он. И начались тяжёлые будни, ночи без сна и отдыха.
В первую ночь он спал спокойно и долго, видимо, ещё действовал какой-то сильный нейролептик. Я давала все назначенные препараты. Это были ноотропы и противосудорожные, психотропов назначено не было.
В следующие дни он плохо спал, изучал квартиру, думал, что он на даче, просился на второй этаж, часто вскакивал по ночам, искал выход в чулане или в окне. Я не отходила ни на шаг.
Через неделю к вечеру, как всегда, он видел что-то, пугался и ходил за мной, как хвостик. Со мной ему было спокойнее, ведь в мою реальность он верил, значит, если я ничего не видела, то и ему становилось легче. В этот вечер он очень долго не засыпал, был будоражным, ходил по квартире. Я всё же его уложила и прилегла сама, прислушиваясь к каждому шороху. Вдруг Анатолий быстро вышел из комнаты и подошёл ко мне. Я села на кровати, пытаясь понять, что ему надо. Он сел рядом, схватил меня за руки и приказал громко кому-то кричать, чтобы нас не взрывали. Я пыталась его успокоить, что никого нет, но Толя крепче сжимал мне руки и с угрожающим видом требовал, чтобы я кричала. По его мнению, видимо, я могла остановить эти видения. Позже я поняла, что телевизор при нём надо смотреть очень аккуратно, никаких новостей про войну и никаких боевиков. Так мы кричали около часа. Я не боялась, что он меня обидит, я просто до конца не представляла его состояние.
Поняв, что я не справлюсь с его видениями, Толя взял инициативу на себя. Теперь он защищал меня от своих  галлюцинаций. Он схватил глобус за подставку и стал отчаянно размахивать им в разные стороны, задевая мебель. Глобус жалостно скрипел и в конце концов развалился. Тогда Толя вытолкал меня в коридор и продолжал отбиваться сам.
Я схватила телефон и стала звонить в скорую. Милая девушка на том конце провода вежливо сказала, что скорая помощь на такие случаи не выезжает.
– А что же мне делать? Я боюсь, – пролепетала я.
– Я могу соединить Вас с психиатром для консультации.
После долгого ожидания мужской голос спросил меня, какой у меня вопрос. Я взволнованно и путанно описала ситуацию.
– Дайте ему снотворное, – ответил голос равнодушно.
– А вы думаете, что у меня дома запасы сильных рецептурных снотворных? Даже если бы и были, то как я уговорю его их выпить?
Я ещё долго уговаривала психиатра, убеждая, что я боюсь. Наконец, он сдался: «Хорошо, ждите психиатрическую неотложку».
Я быстро открыла замок входной двери, не будучи уверенной, что у меня будет потом такая возможность. В комнате раздавался грохот. Почувствовав что-то неладное, Анатолий открыл дверь. На его руку был намотан шнур от тепловентилятора, которым он, как пращой, размахивал во все стороны. Другой рукой он схватил меня и, затащив в комнату, посадил посередине на табуретку и не давал двинуться с места. Я дрожала от холода и страха. Тут он сжалился, пошёл в коридор, надел моё пальто и взял другое для меня, заодно проверил входную дверь и запер замок. Я с нетерпением поглядывала на окно в надежде увидеть мигающие огоньки, но неотложка не спешила. Толя взял из вазы яблоко и дал мне, потом сходил на кухню и принёс мне ещё хлеба. Он защищал меня от невидимого мною врага, поэтому я должна была быть у него на виду. Он по-своему заботился обо мне и не хотел причинить мне вреда, а я не зная, как повернётся дальше, всё больше нервничала. Я сунула телефон в карман пальто. Толя заметил моё движение и тут же проверил, что там. Хорошо, что карманы у этого пальто на потайной молнии, я быстро их застегнула, и он ничего не обнаружил.
Прождав около часа, я увидела, что подъехала машина, а мне надо как-то открыть дверь.
– Я в туалет хочу, – сказала я и проскочила мимо него в коридор. Дверь туалета рядом со входной, чем я и воспользовалась. Открыв широко дверь ванной так, чтобы не было видно входной, я быстро отперла замок. Вошли двое дюжих молодцов, надели бахилы и прошли в комнату.
– Я вас не вызывал, – сердито сказал Толя.
– А мы по заявке вашей районной поликлиники, – ответили они, не выдавая меня. Уже с первого взгляда было понятно, что пациент не в себе, даже по внешнему виду: в памперсах и в женском пальто на голое тело.
Врач попросил меня показать, какие препараты пьёт больной. Посмотрев, он сказал, что ему это противопоказано и что можно их выбросить. Потом и участковый психиатр говорила, что ноотропы, которые всегда назначают после инсульта, в таком случае вызывают агрессию. Вели себя эти добры молодцы уверенно, поэтому Толя слушался их. Они сделали какой-то укол и стали ждать, но ничего не происходило. Толя по-прежнему был возбуждённым и пытался встать и куда-то бежать.
– Странно, другие бы давно уже заснули от этого укола, а он нет, – удивлялись они. Они ещё дали какие-то капли на язык.
Ещё через полчаса врачи засобирались уезжать. Они оставили мне несколько таблеток на три дня и сказали, как и когда их давать.
– А Вы не заберёте его с собой? – в отчаянии спросила я.
– Нет, у нас таких много, мы их не берём. А вам нельзя с ним жить одной. Нужен мужчина и желательно крепкий.
Вот те раз! И это наша медицина. А я-то по фильмам думала, что при малейшем намёке на ненормальность людей забирают в психушку.

Глава 7

Медики уехали, а я осталась наедине с моим мужем и одновременно чужим человеком. Я в страхе думала, как теперь быть, боясь заглядывать в будущее. А до рассвета оставалось ещё несколько часов… Я позвонила сестре Анатолия и выплеснула всё на неё. Ольга ужаснулась произошедшему, сочувствовала, успокаивала меня, просила, держать её в курсе даже ночью и не бояться будить. Как ни странно, мне стало чуть спокойнее, ведь я не одна с бедой.
Дождавшись шести часов утра, я позвонила сыну и со слезами всё рассказала ему. Мне не хотелось его будить раньше, не хотелось, чтобы он в испуге мчался ночью ко мне с другого конца Москвы.
Эти мучительные часы ожидания… Толя стал к утру тише, напряжённо молчал и был растерян. Он будто чувствовал по моему напряжённому и испуганному виду, что что-то произошло, чего он не помнил и не понимал.
Часа через полтора приехал Максим. Он привёз свой ноутбук, чтобы работать дома у нас, но какая тут работа, когда в воздухе витала катастрофа. Мы пытались с ним найти выход из создавшегося положения и не находили.
Я позвонила в районный диспансер, чтобы вызвать врача на дом и определиться с лечением. Вежливая регистраторша ответила, что надо приехать самой лично и подать заявление на приезд врача на дом, после чего в течение трёх дней врач приедет по адресу.
Позвонила сестра Толи и сообщила, что нашла частную клинику для таких больных, где также есть и скорая помощь, и дала её координаты.
В ответ на наш звонок нам пообещали прислать врача в течение дня. Ближе к вечеру приехали двое на обычной легковой машине. Очень вежливые, они мягко разговаривали с Анатолием, расспрашивали меня, читали выписки, мерили давление, делали какие-то уколы… В завершении они предложили госпитализацию, конечно, платную. Я поехала сопровождать мужа. Ехали долго на другой конец Москвы. Толя нервничал, говорил, что ему плохо, что чувствует напряжение. Я заметила и при визите неотложки, и сейчас, что от уколов ему действительно становится нехорошо: что-то терзает, и растёт давление. Врач дал ему бутылочку с водой и мягко уговаривал, что скоро приедем. К слову, только этот вызов и доставка в клинику стоили 16000 рублей. В клинике Анатолия сразу стали обследовать по всем параметрам, а меня увели в другую комнату для уточнения всех моментов этого случая. Со мной беседовала целая бригада врачей: психиатр, психолог, терапевт и ещё кто-то. Все очень внимательны и доброжелательны. Я плакала и очень подробно всё рассказывала. В конце концов мы подписали договор на стандартный двухнедельный курс лечения за 213 000 рублей.
Неожиданно мне позвонил мой старый друг Андрей и спросил, почему я не отвечаю на звонки. Всхлипывая, я обрисовала ему ситуацию. Через пять минут я увидела оповещение, что на мой счёт переведено 100 000 рублей. Я, конечно, написала ему, что верну обязательно, и поблагодарила за «ложку к обеду», на что он ответил, что после смерти жены ему одному ничего не нужно. Его жена долго болела и, несмотря на кучу потраченных на лечение денег, умерла. Андрей тяжело переживал её смерть и с большим сочувствием отнёсся к моей беде.

Глава 8

Я почти каждый день ездила в клинику, что-то привозила, расспрашивала. Ко мне относились внимательно, причём в любое время дня, а не в приёмные часы, подробно рассказывали о его состоянии, попросили привезти ему очки по его просьбе, но видеться не разрешали.
Через две недели я его забрала. Он был подавлен, но адекватно воспринимал ситуацию. Вышли его лечащие врачи, пожали ему руку, пожелали выздоровления и дали рецепт на нейролептик.
Несколько дней Толя был практически нормальным, хорошо спал, днём понимал, что находится дома, а вечерами снова терялся в пространстве.
Через пару недель состояние его немного ухудшилось, сны стали тревожными. Ночью он искал туалет, и если я вовремя не подходила к нему, то приходилось его отлавливать уже у входной двери квартиры или в чулане, а потом убирать следы его похода в туалет в самом непредсказуемом месте: в кресле, на подоконнике, в раскрытом зонтике…
К нам периодически приходили патронажная сестра и врач. Начался процесс оформления инвалидности. Я вызвала психиатра на дом.
Молодой врач, задав несколько тестовых вопросов, написал заключение и выписал более сильные препараты.

– А сколько дней человек может провести без сна? – спросила я у врача, рассказав, что ночами из-за необходимости следить за мужем совсем не имею возможности спать.
– Одиннадцать дней, – сказал он равнодушно.
Новые препараты действовали странно, они как бы усиливали психоз, а то и провоцировали. Попросив сестру Анатолия посидеть с ним, я поехала к участковому психиатру за новыми рекомендациями. Очередь была большая, приёмы – долгими. Врач, приятная женщина средних лет, выслушала со вниманием, дала несколько советов и рецепт на другие препараты. Новое лекарство пришлось поискать по аптекам, но действовало он хорошо и в малой дозе, правда, тоже недолго, недели две.
Сын с семьёй уехал отдыхать, а я его не тревожила своими проблемами. Но проблемы нарастали. Я в отчаянии не знала, как мне действовать дальше. Участковый психиатр порекомендовала увеличить дозу. Ночами он бегал по квартире, от кого-то спасался, просил его укрыть от бандитов и каждый час просил есть…
Толя часто просился в мою постель, ему рядом было спокойнее, но всё равно вёл себя неадекватно, сдёргивал одеяло и бросал на пол, вскакивал, требовал его потеплее укрыть, но взять одеяло с полу не давал. Я терпела, молчала или ласково пыталась ему что-то объяснить, а однажды не сдержалась и возмущённо ответила ему. Это недопустимая ошибка при таком диагнозе. Мой Аполлоша взял подушку и прижал к моему лицу. Я стала задыхаться, с трудом повернула голову в сторону, где была небольшая щёлочка, и притворно затихла. Толя, очнувшись, отбросил подушку и вглядывался в моё лицо. Ему трудно было осознать, что происходит, он уже не помнил свои последние действия. С тех пор я не пускала его к себе, но это было тоже сложно объяснить.
Однажды ночью он громко позвал меня. Я прибежала с готовностью спасать любимого от его страхов. 
– Я позвал тебя, чтобы сказать, как сильно я тебя люблю, – проговорил Толя с теплотой и смущением, оправдываясь, что не даёт мне спать. А ведь это было его первое признание в любви за всю нашу совместную жизнь.
Он закрыл глаза, и из-под век по его вискам потекли слёзы. В этот момент Толя понимал, что с ним происходит что-то нехорошее и что это неизлечимо.
– Отдай меня в приют, я ж тебя мучаю, – с трудом выдавил он из себя и добавил: – Иди поспи и не обращай на меня внимания, я как-нибудь сам тут разберусь.
У меня ком застрял в горле…  Я ещё долго сидела рядом на табуретке, оберегая его покой и сон.

Глава 9

Отдохнувшие сын и его семья вернулись, наконец, из Турции с массой впечатлений и с подарками. Я ещё некоторое время не рассказывала о своих мучениях, а когда всё-таки сообщила, как я тут одна выкручивалась, Максим сказал, что надо подыскивать пансионат с медицинским обслуживанием. Я скрепя сердце согласилась.
Мы смотрели сайты пансионатов в интернете, ездили на «экскурсии» в некоторые из них. Глядя на тихих стариков с потухшими лицами в этих пансионатах, я не могла подобрать ни один из них, хотя персонал был вежлив, в комнатах чистенько, питание регулярное, реклама хорошая.
«Через не хочу» я всё же остановилась на одном пансионате в Гольёво Подмосковье, что под Красногорском. Директриса поведала нам, что они регулярно приглашают врачей, в том числе очень опытного психиатра.
Раньше я сама осуждала тех людей, которые сдавали своих близких в приюты. Только теперь я понимаю, что могло привести их к такому отчаянному шагу.
Накануне отъезда в пансионат к нам приехал Максим, чтобы утром помочь мне проводить отца (он называл его батей). Толя будто чувствовал и не отпускал меня от себя. Максим твёрдо сказал ему, чтобы он не мучил маму и засыпа;л. Ночь он провёл на удивление тихо. Я украдкой собрала вещи мужа, а утром как ни в чём не бывало заботливо накормила его.
Приехала машина из пансионата с директрисой. Она оживлённо рассказывала, как ему будет хорошо, а он молчал, принимая эту ситуацию. А вот в пути он вдруг стал требовать, чтобы поворачивали. Видимо, его сердце подсказывало, что произойдёт непоправимое. Впоследствии я много раз проклинала себя, что не повернула машину. Вот и сейчас, когда я пишу эти строки, горло сдавила горечь и отчаянье, ведь можно было тогда ещё изменить судьбу… а может быть, и нет…
В пансионате нас встретили люди в белых халатах, быстро отделили моего Аполлошу от меня и отправили на лифте на другой этаж. А директриса повела меня к себе в кабинет для оформления договора и оплаты услуг.
Даже в её кабинете было слышно, как кричит Толя, зовёт меня. Я была подавлена, всё происходило, как в страшном сне. Как только я сама не сошла с ума…
Приехал психиатр, осмотрел пациента, выслушал меня и выдал мне список лекарств, которые надо купить. Старшая медсестра взяла с меня расписку, разрешающую «мягкую фиксацию» при приступах агрессии.
С тяжёлым сердцем я поехала домой, купив по дороге лекарства. Дома было пусто, мрачно и холодно. Я почитала в интернете описания препаратов, назначенных Толе, и вдруг отчетливо поняла, что никто не будет его провожать ночами в туалет, успокаивать во время ночных страхов, а просто привяжут к кровати, напичкав сильнейшими нейролептиками, причём сразу несколькими. А ведь там круглосуточно должны работать сиделки. В списке лекарств были и те, которые вызывали у него парадоксальную реакцию, в том числе тяжёлый галоперидол.
Я впала в истерику. Мне было так плохо, ужасающе плохо от мысли, на какие мучения я обрекла своего любимого. Я каталась по полу и кричала, нет, даже не кричала, а рычала нечеловеческим звериным рыком.
На следующий день я помчалась в пансионат в надежде, что нам позволят повидаться. Я прошла во двор. На пороге дома меня встретила старшая сестра, и весь разговор продолжался на пороге. Она поведала, что Анатолий всю ночь звал меня, пытался найти туалет, а потом успокоился, и что он совсем не агрессивный. Но мне же не сказали, каким образом он успокоился.
Дома я опять металась в пустой квартире. Вдруг меня осенило, что просто надо забрать его домой и наплевать на заплаченные деньги. Я позвонила Максиму, но его эта мысль не обрадовала. Он уговаривал меня, говорил, что я сгоряча заберу, а потом сама же буду мучиться. В общем, мы договорились подождать неделю, а потом решить. Меня по-прежнему не пускали к мужу, мотивируя тем, что это его взбудоражит. В ближайший выходной Максим поехал к отцу. Его пустили в дом и пошли за Толей, а потом сообщили, что отец не хочет его видеть. Но всё же Максим настоял, и отца привели. Он был сильно заторможенный, сидел молча и сказал только одно: «Вы от меня отказались». Конечно же, Максим пытался переубедить батю, но больше ничего не добился.
Я позвонила директрисе, что заберу Анатолия в ближайшую среду. Она отговаривала меня, находя кучу разных доводов. Но я решила твёрдо, что не смогу так жить, сознавая, что обрекла мужа на мучения и одиночество.
От этой решимости мне стало легче, я готова была совсем не спать, лишь бы моему Аполлоше было спокойно.
– Я его вылечу, – думала я, ведь после первого инсульта я занималась с ним и смогла вернуть его к нормальной жизни.
Я стала обращаться ко всем знакомым в поисках связей с хорошими врачами. На работе одна сотрудница администрации оказалась женой уважаемого врача-хирурга в старейшей городской больнице. Она передала медицинские документы Толи своему мужу. Он посоветовался с нужными врачами и сказал, что можно поставить стенты, что при  хорошем питании мозг может хотя бы частично восстановиться. Для этого надо сделать ангиографию. А ещё на работе мне оплатили половину лечения в частной клинике, а другую половину ранее перечислил мой друг Андрей. Я договорилась со своим начальником об удалёнке. Два раза в неделю я ходила на работу, а сиделок в эти дни оплачивал мой институт.
Вроде бы всё налаживалось. Я уже привыкла к бессонным ночам, водила Толю в поликлинику на обследование и надеялась на лучшее.
Но ночами он совсем не спал и постоянно бегал в туалет. Я заметила, что у него ничего не выходит и поэтому, дойдя до кровати, он снова шёл в туалет. Я вызвала скорую. Приехавший врач, милая женщина, сделала ему укол от давления и с помощью медсестры через катетер слила почти два литра тёмно-коричневой мочи. В эту ночь Толя спал спокойно и долго, а я по привычке прислушивалась к малейшим звукам. Ох, уж эта слышимость в хрущёвских домах. На каждый шорох я вскакивала и бежала к Толе, а он безмятежно спал. Как же он намучился, пока терпел эти неукротимые позывы!
Я вызывала скорую ещё через два дня, а потом ещё. Третья скорая его забрала в больницу в урологическое отделение. После первичных обследований дежурный врач сказал, что Анатолию сделают операцию, и всё будет нормально. Но я забыла захватить нейролептик, чтобы он там ночью не буянил. Врач пообещал, что можно утром подвезти, а сейчас ему дадут снотворное. А о причине врач даже написал в выписке, что большой приём сильных нейролептиков в пансионате и спровоцировал такое тяжёлое осложнение. Урологи, видимо, с этим не раз сталкивались, да и психиатры это точно знают. За такой «подарок» надо было благодарить «хорошего» психиатра, который ему это всё в пансионате назначил.
Рано утром мне позвонил лечащий врач и потребовал забрать Анатолия. Ему поставили цистостому, а операцию отложили на три месяца, когда пройдёт полгода после инсульта.
– Он нам мешает работать, – сказал врач сердито.
Это кошмар! Человеку, не ориентирующемуся во времени и пространстве, не понимающему суть происходящего, вставили в живот трубку с большим мочеприёмником на конце и перекинули через шею бинт, поддерживающий мешок с мочой. Толя в больнице утром украл у медсестры на посту ножницы и собрался отрезать трубку. Его успели остановить и позвонили мне, а я уж было договорилась с сиделкой для круглосуточного ухода за ним в больнице.
Я вошла в палату. Толя сидел на своей кровати спокойно и, видимо, уже не ждал ничего хорошего. Увидев меня, обрадовался. Он с готовностью проглотил таблетку и заспешил домой. Он еле дождался, пока я оформлю документы.
Я вошла в палату. Толя сидел на своей кровати спокойно и, видимо, уже не ждал ничего хорошего. Увидев меня, обрадовался. Он с готовностью проглотил таблетку и заспешил домой. Он еле дождался, пока я оформлю документы.
На улице было морозно, а Толя был легко одет, ведь перед отправкой в больницу собирались в спешке да и в машине скорой было тепло. Я накрутила ему свой шарф, надела свои тёплые варежки и вызвала такси.

Глава 10

Говорят, что Бог даёт только посильные испытания. А испытания становились всё жёстче. У меня не просто не было возможности выспаться, а вообще нельзя было даже на минуту заснуть или отлучиться. Даже вынести мусор я просила кого-нибудь, а если делала это сама, то со страхом подходила к входной двери. За пять минут моего отсутствия могло случиться самое непредсказуемое, что здоровая фантазия не в силах придумать.
Толя так и не смог понять, что торчит у него из живота, пытался выдернуть трубку цистостомы, иногда как бы намеренно накручивал трубку на руку и вращал по кругу мочеприёмник. Я пыталась остановить, умоляла, а его это забавляло.
Жизнь состоит из множества мелочей, которые важны, но я их не буду здесь описывать. Тогда бы моя рукопись превратилась бы в энциклопедию с перечислением огромного числа отклонений от нормального поведения больных деменцией и рекомендациями, как надо себя вести в этих экстремальных ситуациях.
Мой Аполлоша был постоянно голодным и даже ночью уже не просил, а требовал еды. Мои объяснения, что он ел полчаса назад, на него не действовали. Я все ночи напролёт сидела у его постели на табуретке, чтобы вовремя успокоить его и не дать развиться приступу психоза, чтобы рядом  со мной он не боялся ничего.
– Милый, ты дома, я – твоя жена Валя, я рядом, – приговаривала я и мягко удерживала его в кровати, поглаживала лоб и целовала. Но он часто вырывался и снова бегал по квартире. Иногда, уставившись на меня тупым взглядом, спрашивал: «Ты кто?», а услышав мой ответ и постепенно осознав его не с первого раза, облегчённо вздыхал: «Слава Богу! Ты со мной». Как-то я прилегла, когда он заснул. Уже минут через пять Толя вбежал в мою комнату с криком: «Валя, Валя, я к тебе, за мной гонятся бандиты». Только я могла справиться с его наваждениями, но удавалось это всё с большим трудом.
На табуретке долго сидеть тяжело, я боялась, что засну и упаду, и садилась неподалёку в кресле. Но тогда я не успевала его удержать, а он отмахивался от меня, принимая за страшное видение.
Время шло… Я мечтала только о сне. Но удивительно, у меня ничего не болело, что мучило меня раньше, даже мои сильные головные боли, от которых я не могла избавиться всю жизнь, отпустили меня.
Я с трудом нашла идеальную сиделку Галину на два дня в неделю. У неё был колоссальный опыт работы с такими больными. Ловкая, быстрая, аккуратная и чуткая, она легко управлялась со своим трудным подопечным, а Толя слушался, был спокоен и даже с интересом наблюдал, когда она затевала уборку квартиры, чтобы дать мне возможность отдохнуть. А какие она пекла блинчики! Объедение! 
После работы они меня встречали в коридоре. Толя с радостью бросался ко мне, а Галя с нежностью смотрела на нас. Жаль, что она проработала у нас только месяц. Галя нашла круглосуточную работу с проживанием и хорошей зарплатой. Я её поняла, но найти другую мне не удалось, хотя агентство предложило на выбор нескольких. Все они отказывались через день работы, боялись его.
Сейчас, когда я пишу эти строки, прошло уже два года. Мы до сих пор общаемся с Галиной по телефону или в мессенджерах. Я благодарна ей за всё: за физическую помощь и за поддержку в самые страшные минуты.

Глава 11

Я стала замечать, что моча в мочеприёмнике – тёмно-бордовая, со сгустками. Это видели и сиделки, и наши родственники, которые иногда меня подменяли. А вот врачи почему-то этого не могли  углядеть. Я вызывала уролога на дом, сдавала Толины анализы на исследование, водила его по разным врачам – безрезультатно. Даже анализ, прямо говорящий о сильном воспалении или опухоли мочеполовой системы, не насторожил врача. Он выписал антибиотик и сказал, чтобы при повышении температуры вызывали скорую помощь. А у Толи сильно болела спина, он жаловался то на сердце, то на поясницу. Я давала ему сердечные препараты, мазала поясницу диклораном, пил он и антибиотик раз в 10 дней, прописанный урологом, но боль не проходила.
Тем временем ему сделали ангиограмму, и я записала его к сосудистому хирургу в  старейшую городскую больницу. Я так надеялась, что после постановки стента голова моего Аполлоши просветлеет, память восстановится, и мы заживём нормальной жизнью! А пока он худел, бледнел и слабел, несмотря на обильное питание. В начале болезни днём, когда голова работала лучше, он с интересом смотрел футбол и хоккей, любил музыкальные передачи. Мы иногда даже с ним танцевали под песни телепередачи «Привет, Андрей». Теперь же он не хотел ничего смотреть и тем более танцевать.
– Сил нет, потанцуй сама, а я полюбуюсь, – говорил он ослабшим голосом. К вечеру он по-прежнему терял себя, а я со страхом ждала каждой следующей ночи.
Двадцатого декабря у Толи – день рождения. Приехал Максим, я накрыла праздничный стол без спиртного, только с чаем. Толя с грустью слушал наши добрые пожелания: то ли не внимал им полностью, то ли уже считал их несбыточными, то ли всё его внимание занимала боль, которую он терпел постоянно.
Максим давно меня уговаривал поместить батю в хороший московский пансионат. Он жалел меня и говорил: «Я не хочу потерять сразу двоих, а ты так долго не выдержишь». Да и родственники, и знакомые убеждали, что будет только хуже, это неизлечимо.
И в этот день после праздничной трапезы Толя отдыхал в кресле, а мы с Максимом, сидя за столом, вполголоса обсуждали один очень хороший пансионат. Вдруг Толя вскочил, быстро подошёл к столу и потребовал водки, которую он не пил уже много лет.
– Налей мне водки, – с жёстким выражением лица громко сказал он.
– У меня нет её, я же не пью.
– Тогда дай коньяку.
– И коньяка нет.
Толя схватил со стола никем не видимый пистолет и наставил на меня. При этом другой рукой он слил со всех чашек остатки кофе, чая и сока в мою чашку. Лицо его было искажено страшной злобной гримасой. Над этим в другой ситуации можно было бы посмеяться, но тут мне стало страшно. Я что-то лепетала, не зная, как лучше остановить этот приступ, и что будет дальше. Максим с испугом смотрел на эту картину. До этого он не видел подобных приступов, бывая у нас днём по субботам. Он попытался приструнить отца, но тот в ответ злобно посмотрел на него и стал загонять нас в маленькую комнату. Когда Толя хотел захлопнуть дверь, Максим подставил ногу. Отец стал неистово стрелять в Максима из воображаемого пистолета.
– Я буду отстреливаться! – крикнул Максим и, изобразив из пальцев подобие пистолета, стал стрелять в отца. Удивительно, но Толя вдруг утих и засмеялся.
– Это я пошутил, – весело сказал он. А нам было не до шуток. Приступ ярости у отца был нешуточным, и хорошо, что на столе не было настоящего ножа. С тех пор я прятала все ножи и доставала только один во время готовки и после сразу прятала. А Максим ещё настойчивее стал уговаривать меня поместить отца в пансионат.

Глава 12

Двадцать четвёртого декабря, в субботу, мы отвезли Толю в пансионат в Бирюлёво. Это действительно хороший пансионат, один из целой сети пансионатов «Академия долголетия», расположенных в разных районах Москвы. Здесь постояльцы имели относительную свободу, но рядом всегда были сиделки и медсестра, при необходимости приезжали врачи. Помещения чистые, свободные, современные. Лекарства использовались только те, которые привозили родные с рецептом от врача. Директор пансионата – очень приветливая и понимающая женщина. Казалось, она жила этой работой, знала всех постояльцев и их особенности.
Ну, конечно же, я волновалась, что Толя будет искать меня, и от этого сжималось сердце. Я предупредила об этом медсестру, а она в ответ сказала успокаивающе: «Найдём». Я проводила его до большой свободной палаты, слила мочеприёмник, показала сиделкам, где лежат запасные, помогла ему лечь в удобную ортопедическую кровать. В этот раз он послушно шёл и не пытался сопротивляться, как в Гольёво под Красногорском.
На следующий день я примчалась навестить Толю и узнать, как прошла ночь. Заведующая загадочно улыбалась. Оказалось, Толя бегал ночью по всем этажам и звал меня, прибежал в медпункт, где встретила его медсестра.
– Я, это я, Валя, – сказала она ему тихо и ласково, а Толя обнял её, радостно приговаривая: «Маленькая моя…» К слову, медсестра была крупной женщиной в отличие от меня, маленькой и худенькой.
Вскоре Толю привели ко мне на свидание. Я подкармливала его деликатесами и что-то говорила, говорила…
Приезжала я и на следующий день, кое-что подвезти из вещей и повидаться. Директриса пошла за Анатолием, но вернулась одна.
– Он спит, не хотелось будить, – сказала она и показала фото. Толя мирно спал, свернувшись калачиком.
К вечеру мне позвонили из пансионата и сообщили, что Анатолий – в старейшей городской больнице. Он, проснувшись, выдернул цистостому. Не доглядели…  Большой мешок я специально заменила на небольшой, пристёгиваемый к икре под домашними брюками, чтобы он не болтался и лишний раз не провоцировал Толю. В этот раз и это не спасло.
В больнице Анатолия опять поместили в психиатрическое отделение, в урологическом с такими пациентами сложно. Там заменили цистостому и собрались оформить выписку, ждали только результатов обычных анализов. И опять никто не обратил внимания на кровавую мочу. Я помчалась в больницу на приём к заведующему урологическим отделением, захватив результат анализа ПСА.
К заведующему была очередь, все ждали, когда он придёт в кабинет после всех каждодневных дел. В беседе с людьми я немного повеселела и подумала, что вот сейчас можно будет сразу решить проблему и избавиться от ненавистной цистостомы.
Врач выглядел молодо и создавал приятное ощущение надёжности. Внимательно выслушав меня и посмотрев анализ, он сказал, что надо будет сделать ещё один специальный анализ на онкологию, а потом решить вопрос об операции. Для этого он договорился с психиатрическим отделением, чтобы задержали выписку. А после новогодних праздников он пообещал сделать операцию. Впереди был праздник и новогодние каникулы, а результат можно будет получить к концу этих длинных выходных в морге больницы. Как-то жутковато звучит, но обычно все прижизненные анализы на онкологию делаются в лабораториях моргов. Толю на это время пансионат снова забрал к себе.
Домой я летела окрылённая, строила планы, как после урологической операции поставим ещё и стент. Правда, на приём к сосудистому хирургу пришлось перезаписаться на более отдалённую дату.
Я наконец получила документы об инвалидности и целый мешок бесплатных препаратов на три месяца. Дети позвали меня к себе на Новый год. Всё вроде налаживалось…

Глава 13

Тридцать первого я приехала навестить Толю, привезла осетринки горячего копчения и других вкусностей. Он был худой и уставший. Да, такая постоянная потеря крови с мочой не могла пройти бесследно. Я показывала ему фотографии внуков, рассказывала о семейных новостях. Мне показалось, что зрение начало восстанавливаться. По его глазам было заметно, что он видит изображение на фото.
Вечером я отправилась к ребятам и даже принарядилась. Незадолго до полуночи мне позвонила директриса и поведала, что Толя фаянсовой кружкой разбил соседу по палате голову. Скорая оказала помощь бедолаге, а Толю отвезли в больницу на Соколиной горе. У него была повышена температура.
Утром я позвонила в больницу. Сведения были очень скудными, с врачом поговорить нельзя. Он лежал в инфекционном боксе якобы с подозрением на пневмонию. Как потом из выписки я узнала, ни один анализ не подтвердил ни вирусную, ни бактериальную пневмонию. Я думаю, просто в боксе можно было надёжно запереть буйного больного. Он рвался наружу, стучал в дверь, кричал. И его привязали к кровати. Наверное. Это нормально. Но в отсутствии врачей и сиделок он лежал никому не нужный и даже не мог поесть сам. Еду развозила отдельная бригада по всем корпусам и просто ставили на полочку в окошке бокса, а он, привязанный, не мог сам взять и поесть.
Я примчалась «на Соколинку» «в инфекционку». На территорию никого не пускали, врачей в больнице не было, только один дежурный врач на каждый корпус. Заявку для прохода подписывает лечащий врач. В общем, ситуация безвыходная… Я передала кое-что из одежды и гостинцы.
Я пристально вглядывалась через кордон в территорию, изучала по схеме, расположение корпусов и думала, думала, думала, как это всё обойти.
На следующий день я опять приехала в больницу и, дождавшись, когда охранник отлучится, проскользнула на территорию. Побегав между корпусами, я нашла нужный. Внизу сидел охранник. После моих пространных объяснений он позвонил в отделение. Никого найти не удалось, кроме медсестры. Очень приветливая таджичка взяла у меня специальные препараты для Толи и рассказала про то, как он меня искал, как рвался на улицу, и про то, что температура у него была нормальная. Врач, по её словам, появится только шестого января.
Я написала жалобу на сайте Департамента здравоохранения Москвы. Ответ пришёл только после каникул. И, конечно, это была просто отписка.
Шестого я, как по команде, была у КПП больницы в надежде, что разрешат повидаться с врачом. И опять ничего не получилось. Теперь я повторила трюк с проникновением на территорию больницы, нашла главный корпус и поговорила с охранницей, очень чуткой и приветливой женщиной. Она позвонила дежурному заместителю главврача и попросила у него разрешения поговорить мне с лечащим врачом. Он в свою очередь позвонил в отделение и попросил лечащего врача выйти ко мне.
Я помчалась в 1-й корпус и стала ждать рядом с уже знакомым охранником. Через час появилась сорокалетняя женщина с историей болезни в руках и недовольно спросила, кто её ждёт. Я вскочила и с ожиданием уставилась на неё.
– Вы что на меня жалуетесь? Мне некогда. И вообще он скоро умрёт, – выпалила она злобно.
Слёзы брызнули у меня из глаз, я не могла вымолвить ни слова. Почему, ну почему такая жестокость?!
Врач сжалилась и примирительным тоном рассказала про состояние Анатолия: мои лекарства ему дают, он лежачий, даже не садится, но может быть, ещё удастся его вытащить. А ещё она сообщила, что 9-го января придут все врачи, и вот тогда будет палатный врач, с которым можно будет поговорить, и даже дала номер телефона отделения.
Домой я ехала в каком-то оцепенении с мокрым от слёз лицом. В такси я села на заднее сидение. Обычно, когда сидела за рулём, я любила смотреть вперёд и видеть горизонт. А тут мне хотелось забиться в норку и плакать, плакать и плакать. Я не плакала с самого детства… И думала, что и не умею плакать… Обычно в тяжёлой ситуации у меня всё сжималось внутри, я будто каменела, но люди не видели моих слёз и не понимали, что мне худо. Я даже улыбалась, поддерживала беседу одним своим Я, а второе Я внутри болело и ныло. Сейчас же чувство безысходности и страшной душевной боли было так велико, что организм вспомнил про защитную реакцию и разразился слезами.
Я еле дождалась 9-го января и позвонила с крошечной надеждой на чудо. Врач была другая, вежливая, даже приветливая. Она дипломатично обходила острые углы, сказав, что Толю покормили, аппетит у него хороший, и какие ещё процедуры они собираются делать. А на следующий день она же мне сообщила, что его перевели на долечивание с улучшением в больницу для ветеранов.

Глава 14

С трудом разыскав эту больницу, я приехала туда. Из-за карантина к пациентам не пускали, взяли передачку и дали телефон лечащего врача. Это небо и земля: совсем другое отношение к больным и родственникам. Я даже немного успокоилась. Врач, очень внимательный и даже сочувствующий, в подробностях рассказал мне о самочувствии Анатолия, попросил кое-что привезти и спросил: «А Вы знаете, что у него глубокие пролежни?»
– Нет, в больницу он шёл своими ногами, – сказала я и с горечью подумала, что довели-таки моего Аполлошу  в инфекционной клинической больнице, заморили голодом, привязывая к кровати.
– Анатолий Анатольевич совсем не встаёт, мы обработали ему раны, пытались сажать, кормили с ложечки, аппетит у него хороший, – сказал врач и добавил, что я могу звонить ему в любое время по любому вопросу.
Через некоторое время мужа выписали из больницы и отвезли сантранспортом в пансионат. Там к нему приставили очень исполнительную и добрую сиделку. Я созвонилась с директрисой и договорилась о посещении, хотя там сейчас тоже был карантин. Для меня сделали исключение, и, чтобы не смущать других постояльцев, я пришла под видом лечащего врача в связи с тяжёлым состоянием Анатолия.
Как страшно было видеть, во что он превратился! Скелет, обтянутый кожей… Медсестра показала мне пролежни, аккуратно вместе с сиделкой повернув его на бок и чуть отклеив краешек пластыря. Лучше этого не видеть… Страшнейший некроз – ещё дополнительная нагрузка на почки с развившимся после  Подмосковного пансионата тяжёлым пиелонефритом.
– Дома Вы одна бы с ним не справились, – с участием сказала медсестра и добавила, что пролежни лечатся очень долго.
– А может, попробовать настойку прополиса? Когда у Анатолия был раздроблен тазобедренный сустав, я ежедневно протирала ему прополисом спину. Пролежней тогда не было, – предложила я и, получив согласие медсестры, пообещала привезти эту настойку в следующий раз.
Я присела на краешек кровати, взяла Аполлошу за руку и шептала что-то ласковое. Он лежал безучастно, погрузившись в свою боль и свои мысли.
– Ты меня не узнаёшь? – спросила я.
– Как же не узнать родную жену? – с трудом выговорил он.
Я достала баночку лососёвой икры, намазала на белый хлеб, налила в чашку клюквенный морс.
Толя ел с аппетитом, как бы стараясь восполнить отсутствующие силы.
Я предложила посадить его, но он решил, что может сам. С трудом откинув одеяло, он попытался пошевелить ногами, но почти исчезнувшие мышцы не слушались. Он попросил ещё бутербродик и с жадностью съел его.
– Ты знаешь, где ты сейчас? – спросила я.
– На даче, – ответил он и попросил надеть ему радикулитный пояс: – Он там в чуланчике.
Толя по-прежнему был дезориентирован. А пояс? Зачем ему пояс? Видимо, сильные почечные боли он воспринимал за радикулит.
На следующий день к нему пригласили настоящего терапевта. После осмотра она сказала, что надежды на чудо мало, но выписала поддерживающие препараты, которые закупал сам пансионат.


Глава 15

Из-за карантина посетителей в пансионат не пускали, но через неделю я всё-таки договорилась с директрисой о посещении.
Взяв вкусной и сытной еды и настойку прополиса, я поехала в пансионат. Ворота были закрыты, к телефону никто не подходил. Открылась входная дверь здания, вышла медсестра с каким-то рабочим. Они что-то осматривали у фундамента здания, не замечая меня. Закончив свои дела, медсестра подошла ко мне.
– Заведующая – на совещании у руководства, и когда вернётся – не знаю, но она не велела никого пускать.
– Как же? Я же договорилась с ней.
– Мне она сказала, что нельзя.
– А передачку можно? Я прополис привезла, – упавшим голосом сказала я.
Она сходила за пакетом и перегрузила всё из моей сумки в него.
С тяжёлым камнем на сердце я поехала домой. Без аппетита похлебав супчику, я села в кресло. И тут раздался звонок от директрисы пансионата.
– Валентина Васильевна, здравствуйте! Вы хотели сегодня приехать?
– Да, приезжала, но Наташа меня не пустила.
– Валентина Васильевна. Анатолия Анатольевича больше нет с нами. Примите мои соболезнования…
Я будто рухнула в пустоту и завыла нечеловечьим голосом.
«Нет, это какая-то ошибка, это не он, это кто-то другой…» – неслось у меня в голове.
Сквозь странный гул я услышала в телефоне слова: «Мы ждём врача для констатации смерти, а потом перевозку. Я Вам сообщу тогда, в какой морг его отвезли».
Обессилевшей рукой я опустила телефон и не понимала, а что же дальше. Всё кончилось, вокруг – пустота…
Не помню, сколько я так просидела. Наверное, надо позвонить сыну и Толиной сестре Ольге. Я звонила всем, в этот момент я будто что-то нужное делала для моего Аполлоши…

Глава 16

Максим примчался через час. А я за это время выяснила, что его отвезли в морг судмедэкспертизы в Тарном переулке. Я зашла на сайт морга и заказала агента по ритуальным услугам. Дальше инициативу взял на себя Максим, а я, как сомнамбула, сидела и ничего не понимала.
Приехала агент. Она была очень похожа на дочку Толи от первого брака Лену. Максим решал, договаривался, а я не принимала в этом участия, не могла… Лишь когда агент попросила дать одежду для похорон, я засуетилась, выбирая самую любимую одежду мужа.
В морге  судмедэкспертизы в Тарном переулке работает моя племянница Оля, крестница дяди Толи. Она выяснила, какой патологоанатом занимался вскрытием и пошла к нему, чтобы расспросить, что реально было с её крёстным.
В справке было написано, что причиной смерти было воспаление лёгких, а на словах он сказал, что у него был сильнейший затяжной пиелонефрит и цистит, и подвёл её к телу. Она увидела скелет, обтянутый кожей без единой мышцы, и не узнала любимого крёстного.
– Как же тяжело и больно было ему долгие месяцы перед смертью, – подумала она и расплакалась.

Глава 17

Эту исповедь я дописываю через два года после того страшного дня. Тяжело вспоминать…
В первую ночь Максим остался ночевать со мной. Странно, но мне было не страшно. Я была в спокойной уверенности, что душа Толи рядом, и сказала ему, чтобы он в темноте нечаянно не напугал меня. Сон навалился на меня плотным покрывалом, сказались многие месяцы без сна. Среди ночи я вдруг почувствовала, что кто-то будто хочет лечь рядом, я физически ощущала давление, кто-то пытался уместиться на маленьком краешке постели около меня. И я увидела, как прямо перед моим лицом начинает проявляться лицо Толи, оно выглядело очень естественно и натурально. Вялым от сна языком я с трудом проговорила: «Толя, я вижу, это ты», – и обрадовалась…
Впоследствии я не раз видела его во сне, и всякий раз просыпалась с приятным чувством встречи с любимым. Обычно он молчал, но чувствовалось, что он хочет мне помочь пережить пустоту, иногда я его обнимала, приговаривая: «Ты живой, ты настоящий».
Пока шла подготовка к похоронам и поминкам, я полностью погрузилась в это. Мне казалось, что я это делаю для него, моего любимого, и в этих заботах острая боль потери уходила на второй план. Я ходила по храмам, чтобы заказать сорокоуст в семи церквях. Так положено, чтобы усопшему было легче на страшном суде, когда о нём молятся, стараясь отмолить его земные грехи.
Я не чувствовала ни усталости, ни своих болезней, за день проходила не менее 20000 шагов. Я как бы снова была рядом, поддерживала его. Приходя домой, я с порога говорила будто бы ему: «Это я пришла». Но находиться дома одной было невыносимо… Эта холодная пустота… Мне казалось, что жизнь кончилась и у меня, там дальше ничего нет и быть не может. Всё вокруг было чужим и меня не касалось, а я – в стеклянном коконе, ни живая, ни мёртвая. Я подходила к фото Анатолия, у которого я весь год ставила живые цветы, разговаривала с ним, заливаясь слезами, оправдывалась, что вот я опять плачу, чтобы он простил меня, обещала, что возьму себя в руки. Говорят, наши слёзы на земле добавляют тяжести и мучений там.
В квартире всё я оставила, как было при нём. Мне хотелось ощущать, что всё – как раньше, что он где-то рядом, в другой комнате или пошёл в магазин. По рассказам людей, первые сорок дней в доме многое ломается, особенно, электроприборы. Да, оказалось, это действительно так. Вообще-то и раньше бывали поломки, но Толя со своими золотыми руками не оставлял ничего на потом, поэтому я и не замечала подобных проблем. А сейчас перегорали лампочки, отваливались цоколи, отказывала аппаратура и т. п.
Особенно запоминающейся была ситуация со светильником в коридоре, который за полгода до этого, во время потопа в квартире, замкнулся и светил вполнакала даже выключенный. Потом, когда всё высохло, он работал вроде бы нормально. А в этот раз я легла спать, но ещё не заснула, свет везде был погашен. Вдруг послышался сильный звук удара и рассыпающего стекла. Я не поняла, где это, подошла к окну. Во дворе было спокойно. Заглянула  в маленькую комнату, где раньше спал Толя. Там тоже всё в порядке. Я пошла в коридор, зажгла боковой свет и увидела, что пол засыпан осколками. Под потолком болтался провод с оплавленным и почерневшим пластиковым держателем плафона. Как? Ведь свет был выключен. Понятно, что это последствия того давнего замыкания. При этом я твёрдо была уверена, что это мой заботливый муж удержал светильник в другое время, когда мог поранить меня, и не ждал, когда я усну, чтобы, проснувшись ночью для посещения туалета, в темноте я случайно не наступила бы на осколки.
– Спасибо, родной, – сказала я и стала аккуратно собирать осколки.
Моя сноха Машенька подыскала новый светильник, похожий на тот, а Максим в ближайший выходной повесил его. Когда приезжал Максим, я оживала, покупала продукты, готовила то, что он любит, хлопотала и иногда, забывшись, называла его Толей.

Глава 18

Я ходила на работу, автоматически делала её, но ничего не оседало у меня в памяти. Время встало. Перед глазами у меня был живой и здоровый мой драгоценный муж, будто это было вчера. На работе я отвлекалась в окружении коллег. Начальник, пытаясь как-то помочь мне это пережить, договорился с руководством о командировке меня в Санкт-Петербург. Сразу же после сороковин я уехала из Москвы на месяц. Работы было много, новые знакомые, я забывалась на какое-то время. А вечером в гостинице я снова выла от горя. Раньше я, бывая в командировках, каждый вечер звонила мужу. Мы подолгу говорили обо всём и ни о чём, тогда он был рядом. А сейчас в роскошной гостинице я не находила себе места от одиночества и чувства потери.
По выходным я на весь день уходила гулять по городу. Я там бывала раньше много раз и сейчас старалась сходить туда, где никогда не была. Я старательно фотографировала, посылала фото детям, чтобы они думали, что у меня всё хорошо. В будни, если работы было мало, я ходила гулять в Петропавловскую крепость, поскольку недалеко от неё находилась моя гостиница. Там сейчас хорошо стало.
Вернувшись домой, я снова погрузилась в свой сон и, как сомнамбула, продолжала существовать. Жить не хотелось, но о самоубийстве мысли не было.
Мне часто звонила моя подруга Танюша. Только она умела найти те самые подходящие слова, нужные в тот момент. Мне становилось немного легче после разговоров с ней.
Удивительно, но сиделка Галя, которая в своё время очень хорошо и с душой подошла к своей работе, звонила мне тоже, поддерживала. Она предложила мне поехать в Крым, где у её родственников был дом. Летом там много постояльцев, а сейчас он полностью в моём распоряжении. И чтобы мне одной не было тоскливо, она хотела взять небольшой отпуск и поехать со мной. Я отказалась, но её участие было приятно. Как много вокруг добрых людей!
Я старалась жить, собрав всю волю в кулак. Никто не видел моих слёз. Но все эти старания не приносили мне облегчения. Дело шло к лету. Я уговорила свою племянницу поехать в июле со мной на море в Геленджик. Она сомневалась, у неё не хватало денег на такую поездку. Я купила путёвки и просила, чтобы она не мучилась этим. Рядом с ней мне было не так одиноко. Мы гуляли, купались, ездили на экскурсии, покупали сувениры близким… Я старалась, чтобы ей было нескучно, а это старание отвлекало и меня. Главное было, не говорить о Толе, иначе глаза мои наполнялись слезами, а в горле застревал ком.
Летом вообще легче. Семья сына жила на даче, я все выходные ехала туда, остатки отпуска я тоже собиралась провести на даче с внуками. Но на работе случился форс-мажор. Меня отозвали из отпуска, и я снова оправилась в командировку, но в этот раз в Севастополь. Билетов не было, мы поехали на институтской машине. Нас было четверо, и все по очереди сидели за рулём.
Конечно же, эта поездка меня тоже немного взбадривала. Красивый город, август, хорошая погода, дружная компания, поездки на пляж и много-много работы, и результат работы достойный. Я даже получила грамоту за эту командировку.
Осенью и зимой дети меня брали с собой в поездки выходного дня, да и в будни постоянно поддерживали меня перепиской в мессенджерах, рассказывали про свои дела, присылали интересные фото внуков.
Так прошёл год… Но в душе и в памяти не осталось никакого следа, будто и не было его совсем. Я и пишу об этом так скудно, ведь я по сути не жила весь этот год.

Глава 19

Мне говорили, что главное – пережить год, а там будет легче. Год прошёл, а легче не стало.
Годовщину смерти Толи мы отметили тесным кругом: его дети и внуки, сестра с мужем, крестница и я. Все оживлённо хлопотали, кто-то привёз свои вкусные заготовки. За столом вспоминали, какой Толя был жизнерадостный, трудолюбивый и добрый человек. Мы даже спели его любимые песни. Было почти как раньше, и ощущалось, что он с нами. Я ожила, взбодрилась, а когда все разошлись, страшная тоска навалилась на меня с новой силой.
В этот день Маша сообщила новость, что у её тёти Наташи родился правнук, день в день. И тут я вспомнила сон, который девять месяцев я пыталась безрезультатно разгадать. Он был необычным. Происходило всё на даче вечером в сумерках, но кроме тёти Наташи и её семьи никого не было, хотя она там была всего раза два. Дом был тёмным без точных очертаний, а в нём каким-то особым светом выделялась арка, в глубине которой стоял молча Толя с младенцем на руках. Этот светящийся портрет был похож на икону. Мне пришло в голову, что там Толе были прощены все грехи, и он уподобился святым. Я прочла множество сонников, но не находила ответа. И вот в день годовщины всё сложилось. Через некоторое время в храме Александра Невского я увидела похожую икону и расспросила служительницу церкви. Она поведала, что это святой Стилиан, к которому женщины обращаются с молитвой о рождении ребёнка.
Я всё так же, без интереса, жила, часто дома в одиночестве плакала, иногда до истерики. Толя снился мне уже реже. Там, наверху, у него были «свои заботы», но когда мне становилось очень трудно, он обязательно помогал мне по моей просьбе. И тогда любые проблемы решались легче, а у меня прибавлялось умения и сноровки даже в тех делах, которые раньше делал только он.
Я по-прежнему радовалась, увидев его во сне. Однажды ночью мне приснилось что-то страшное, и я, с трудом ворочая языком, стала звать его на помощь. Вскоре я услышала звук открывающейся двери. Кто-то невидимый медленно подошёл ко мне  и склонился над моей постелью. Я с надеждой вглядывалась в пустоту, где постепенно начал проявляться образ. Это был Толя в своей любимой голубой рубашке. Я протянула к нему руки.
– Толя, это ты, ты пришёл?
Он в ответ молчал, но всем своим существом будто говорил мне: «Не бойся, я с тобой, всё спокойно, это только сон, просыпайся». И я проснулась. Настроение весь день было радостным, я чувствовала его присутствие в моей жизни.
В этот второй год стали возвращаться все мои старые хвори и появляться новые. Мне постепенно становилось трудней ходить, сердце часто барахталось, усталость ощущалась уже с утра, болели суставы. Давал знать о себе тяжёлый затяжной стресс.
Я обратилась к ортопеду, чтобы снять сильную боль в ноге. Пройдя обследование и сдав несколько анализов, я снова пришла к нему. Врач посмотрел результаты и обратил внимание на плохие показатели крови. Он направил меня на дополнительное обследование к другим специалистам. Всё завертелось… И вот я в онкологическом центре Боткинской больницы. Я готовлюсь к операции, есть шанс. Сколько мне осталось жить, я не знаю, а только спешу побольше успеть сделать. Смерти я не боюсь, после неё я встречусь с Толей, но я поймала себя на том, что хочу жить. Я с интересом вглядываюсь в приметы наступающей весны, радуюсь растущему дню, солнцу, голубому небу, набухшим почкам… Я проснулась и снова вижу жизнь вокруг меня.