Леди Чёрная Смерть

Тишина в самом сердце диких, поросших лесом гор Гарца была острой, как бритва. Словно упавшая звезда, мерцал в вечерних сумерках между скал огонёк костра, у которого неподвижно сидел одинокий путник. Его черная одежда сливалась с тенью, и лишь светлые волосы, доходившие до плеч, отливали серебром в свете пламени. Стальные серые глаза холодно и отстранённо смотрели в огонь, будто он видел там не пляшущие золотые всполохи, а тени прошлого.

Не только хищная осанка бывалого воина, но и полный набор боевого вооружения могли бы многое рассказать о молодом путешественнике.

Звук едущей повозки, чем-то напоминавший отдалённый шум горного камнепада, он уловил ещё издалека. Путник лишь немного повернул голову, когда из надвигающегося мрака выплыл большой дощатый фургон, запряжённый двумя могучими чёрными конями.

Экипаж мог принадлежать только бродячему театру, чьи хорошие времена остались далеко позади. Яркая краска на его бортах выцвела и облупилась, намалёванные тут и там кривляющиеся маски облезли и отдавали жутью, а гирлянды из увядших цветов чернели, как траурные ленты.

С повозки акробатически ловко соскочила молодая женщина, мгновенно сверкнув в воздухе длинными, стройными ногами среди взметнувшегося вороха юбок. Она была прекрасна той красотой, что режет взгляд, словно тонкое лезвие: облако чёрных, как ночь, волос слегка развевалось от ветра над пронзительными тёмными глазами, сверкающими на тонком, бледном лице римской статуи... Но более всего притягивал взгляд страстный изгиб её ярких, чёрных при свете костра губ, как будто она была готова в любой момент то ли рассмеяться, то ли заплакать.

Её платье бродячей артистки — пышное и пёстрое, но потрёпанное, с выцветшим шитьём — казалось, хранило в себе отголоски былых представлений, а ещё больше — былых невзгод. В необычном, завораживающем облике девушки было что-то трагичное, словно её присутствие сулило вам больше горя, чем радости.

— Можно присесть у твоего огня? — спросила она. Глубокий голос, выдававший в ней умелую певицу, звучал дерзко, но в нём вибрировала едва уловимая дрожь. — Больше со мной никого нет. Ночь злая, а я устала.

 Её губы внезапно растянулись в широкой, неживой улыбке, обнажившей ровные, жемчужно-белые зубы.

— Я Изабелла Мори из Милана, если тебе это интересно.

— Соломон Райс, валлиец, — странник чуть наклонил голову в знак не то приветствия, не то признания её права на тепло огня.

Изабелла опустилась у костра на поваленный ствол, подобрав подол платья, словно хотела завернуться в него, как в плащ или могильный саван. Она смотрела на Соломона с любопытством, чуть прищурившись, будто пыталась разгадать его, как тайную надпись на неизвестном языке.

— Значит, ты не из этих мест, — заметила она, словно размышляя вслух. — Валлиец. Внешность шведа, осанка рыцаря, одежда проповедника, оружие отпетого головореза... И лицо карающего ангела с церковного витража. Слишком непрост для бродячего наёмника... 

Соломон покосился на неё, едва заметно приподняв бровь.

— Я иду своей дорогой, — ответил он сдержанно. — Этого довольно.

Она усмехнулась — горько и чуть иронично.

— О, один из тех парней, кто говорит мало, а знает много. Не стану лезть к тебе в душу.

Он не ответил, и лишь подбросил в костёр ветку.

Некоторое время они вяло и односложно перебрасывались фразами о том, что окружало их со всех сторон: о ночной тьме, о каменистой горной дороге, о ветре, что свистит в ущельях.

Всё более приходя в странное, почти истерическое возбуждение, Изабелла вдруг принялась рассказывать о своей жизни. Речь молодой женщины стала быстрой и потекла одним непрерывным потоком. Она, незаконная дочь итальянского аристократа, была брошена на произвол злой судьбы, которая швыряла её то в воровской притон, то в захудалую харчевню — прислуживать разным пьяным мерзавцам, то вынуждала скитаться с бродячим театром... Её голос по временам становился жёстким, а иногда вдруг срывался на зловещий шёпот, когда она правдиво и цинично вспоминала невзгоды, унижения, а то и прямое бесчестье, на которое ей приходилось идти, чтобы просто выжить.

Соломон слушал, не перебивая. Он лишь иногда кивал, будто отмечая про себя каждую деталь, как солдат отмечает ориентиры на местности.

Когда ночь стала особенно густой, Изабелла вдруг наклонилась вперёд, схватив его за руку и дыша ему прямо в лицо, и в её взгляде мелькнуло что-то торжествующее и безумное.

— А ты не боишься сидеть рядом с такой, как я? — прошептала она, чуть склонив голову. — Может, во мне есть нечто, о чём ты и не подозреваешь? Ты ведь наверняка перепробовал немало женщин, да? Но скажи, ты никогда не думал о том, чтобы вместе с женщиной умереть?

— Я мало думаю о смерти, — Соломон лишь едва заметно усмехнулся, — Мы редко размышляем о том, к чему привыкли.

— Скажешь, что и о женщинах не думаешь? — насмешливо продолжила Изабелла. — Я вот всё гадаю, когда и как ты уже начнёшь меня домогаться? Интересно, каким ты будешь: грубым, обходительным, коварным? Смотри, валлиец: пока ты тянешь, и ночь пройдёт!

— Я буду не грубым и не коварным, а спящим, — заметил Соломон. — Меня влекут не твои прелести, а радости сна.

Она хотела ещё что-то сказать, но он поднял глаза к небу, тихо произнёс короткую молитву, и завернувшись в плащ, лёг на землю, поместив своё оружие под рукой.

Изабелла ещё долго смотрела на него, то шепча что-то про себя, то сжимая кулаки, то вцепляясь себе в волосы. Потом она немного успокоилась, и вздохнув, укуталась в шаль и закрыла глаза.

Утро пришло серым и холодным, как старое серебро. Туман цеплялся за скалы, стекая по склонам, словно слёзы камня. Соломон был уже на ногах — закончив свой завтрак, он проверял снаряжение.

Изабелла поднялась чуть позже. Лицо её было бледным, глаза зияли чёрными, мрачными провалами.

— Мои товарищи умерли, — вдруг сказала она, глядя прямо на Соломона. — От чумы. Ещё там, в Куттенберге. Я осталась одна. Все их вещи я сожгла, но какая разница, если болезнь наверняка уже во мне? — продолжила она и голос её звучал теперь ровно, почти спокойно. — Я специально подъехала к твоему костру. Решила… забрать тебя с собой. Туда, на тот свет. За компанию. Знаешь, ты мне понравился. Так красиво сидел у костра, а вблизи оказался ещё краше! Думаю, что это будет справедливым после всего, что сделали мне люди.

— Что, пристрелишь меня за то, что я тебя убила? — с издёвкой то ли спросила, то ли предложила она. — Тогда не тяни! Мне это больше по душе, чем загибаться от чумы. Она... злая. Или предоставишь меня мучительной смерти от болезни? Но для тебя, Соломон Райс, я и есть сама смерть! Леди Чёрная Смерть! — она запрокинула голову и дико захохотала.

— Зачем мне в тебя стрелять? — Соломон слегка улыбнулся и пожал плечами. — Ты не волк и не мавр. И ты не заражена.

— С чего ты это решил?! — резко вскинувшись, спросила Изабелла. — Ты врач?

— Я видел много чумы, — он поднял глаза, словно вспоминая что-то далёкое. — Не десятки, а сотни раз в охваченной «Чёрной смертью» Вене. Переболел сам, и теперь мне это не грозит. А ещё у меня есть особый дар. Странный, но действует без обмана. Я чувствую «дух» чумы — какой-то тонкий аромат тьмы, который ощущает не нос, а душа. У тебя этого духа нет.

Изабелла замерла, будто его слова ударили её — но не ранили, а ошеломили.

— Но… мои товарищи… Все наши артисты... — прошептала она.

— Куттенберг слишком далеко, — также спокойно объяснил Соломон. — Если бы болезнь была в тебе, твои кони давно бы остались без своего кучера. Мудрый врач-кагот, которого я когда-то знавал, многому меня научил. Ты здорова. Видимо, тебя чума просто не берёт. Это не такая уж и редкость, иначе никто бы не выживал.

На её лице отразилась целая буря чувств — неверие, надежда, облегчение, почти восторг. Пытаясь справиться со своими мыслями, она схватилась за голову, глубоко погрузив тонкие пальцы в свои длинные, пышные волосы.

— Значит, ты якшаешься с каготами, с этим тёмным народом прОклятых... — невпопад сказала она. — Ничего удивительного для парня, больше похожего на горного духа...

Потом она вдруг рассмеялась — звонко, почти по-детски, будто сбросила с плеч тяжёлый груз. Смех перерос в долгий, истерический хохот.   

— Получается, я жива?! — воскликнула она, и глаза её заблестели. — Снова жива! Приходится возвращаться в этот подлый мир, чтоб его! Но ведь я давно научилась с ним управляться!

Она шагнула к Райсу, полная новых сил и решимости.

— Нам не довелось вместе умереть, — сказала она со своей странной улыбкой. — Тогда давай вместе жить! Ты должен стать моим призом за всё пережитое. Не твой ли образ приходил ко мне в снах? Поверь, ты не пожалеешь: я умею много такого, о чём ты и понятия не имел. Ну, поедем?! Мне без разницы, куда, хоть в Тартарию!

Соломон посмотрел на неё долго, внимательно и даже с пониманием.

— Я не держу на тебя зла, — наконец произнёс он. — Ты мне понравилась: меня всегда тянуло к безумцам. Но я не доверяю тем, кто готов погубить другого, даже от отчаяния.

Её губы дрогнули и искривились уголками вниз.

— Так ты уходишь? — тихо спросила она.

Он кивнул.

— Но так не должно быть! — воскликнула Изабелла. — Останься хоть на день! Или хотя бы проводи меня до спуска в долину: тебе не совестно отпускать меня одну в этой глуши?

Соломон покачал головой.

— Здесь совершенно безлюдно. Была тут шайка беглых наёмников-хорватов. Ты увидишь их на обочине, мили через три западнее. Если они не стали вампирами, то бояться их уже нечего. — Он сдержанно улыбнулся. — Пусть дорога будет к тебе добрее, чем прежде, леди Чёрная Смерть.

— Тогда хоть скажи, как мне быть с этой новой жизнью? — тихо попросила Изабелла. — Ты, ускользающий ночной образ, который невозможно удержать!

— Обратись ко Всевышнему, только в Нём жизнь, — Соломон закинул мушкет на плечо, поправил тяжёлую шпагу и пошёл прочь — туда, где туман уже начинал рассеиваться, открывая путь между скал.

Изабелла долго смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом. Потом тихо вздохнула, улыбнулась сквозь слёзы и направилась к своей повозке. Запряжённый высокими конями фургон сиял золотом в падавшем на него ярком луче утреннего солнца.

--------------
Из сборника «Одинокий путник»