Трудно быть блогом

Курсор на мониторе мигал с частотой пульса испуганной птицы. Белый прямоугольник мерцал на сером поле текстового редактора соцсети. Он не просто ждал, он требовал. Нагло, молчаливо, свайп за свайпом высасывая из меня остатки творческой энергии.
На левом краю стола лежала распечатка Статута Великого Княжества Литовского 1588 года. Триста страниц чистейшего, звенящего шляхетского гонора. На правом краю исходил паром остывающий кофе. А прямо по центру, как карательный отряд, лежал смартфон.
– Напишите что-нибудь личное, – процитировал я вслух утреннее письмо от издательского маркетолога. Голос в пустой комнате прозвучал на редкость жалко. – «Читатель должен видеть живого человека, а не только ваши тексты. Покажите бэкстейдж».
Бэкстейдж. Какое отвратительное, хрустящее слово.
Я перевел взгляд на раскрытую тетрадь с черновиком романа. Там, в сыром октябре 1432 года, пан Ян, бряцая тяжелыми латами, как раз въезжал в браму Новогрудского замка. У пана Яна были четкие, понятные проблемы: заговор магнатов, недоверие князя Свидригайло и треснувшее лезвие меча. Пан Ян знал, что делать. Если к нему возникнут вопросы, он просто вынет из ножен то, что осталось от меча, и отстоит свою честь.
У меня такой роскоши не было. Против меня стоял алгоритм «умной ленты». И он требовал, чтобы я вынул наружу свою душу, аккуратно порезал её на абзацы, добавил три хэштега и выставил на всеобщее обозрение.
Я потянулся к телефону, чувствуя, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, сворачивается тугой холодный ком сопротивления. Экран послушно отразил мою физиономию. Вид у меня был такой, будто я лично помогал отравить князя Кейстута в Кревском замке, причем делал это без особого удовольствия.
– Ну давай, улыбнись, – скомандовал я себе.
Зеркало в телефоне показало судорогу лицевых мышц, отдаленно напоминающую оскал загнанного в угол барсука. Нет, селфи отменяется. Если я выложу это в сеть, читатели решат, что автор пишет свои исторические романы, находясь в заложниках у сомалийских пиратов.
Я отложил трубку и заходил по комнате. Шаг к окну, три шага к книжному шкафу, где на полках чинно выстроились два царя Александра – Второй и Третий, Екатерина Великая и Елизавета. Великие люди. Тоже, небось, не любили публичность, но у них хотя бы были лейб-гвардейцы, чтобы разгонять слишком навязчивых почитателей.
Воспоминания тут же услужливо подкинуло презентацию моей прошлой книги в книжном клубе. Месяц прошел, а меня до сих пор в пот бросает. Это была квинтэссенция моего позора. Всё шло прекрасно, пока я вещал об особенностях артиллерии времен Сигизмунда Старого. Тут я был как рыба в воде, сыпал датами и чувствовал себя генералом. Но потом микрофон взяла симпатичная девушка в первом ряду.
Она прижала к груди мою книгу, проникновенно посмотрела мне прямо в глаза и с придыханием произнесла на весь зал:
– Вы пишете великолепным слогом. Это нечто невероятное, гениальное в исторической прозе! В своих произведениях Вы так тонко чувствуете женскую душу эпохи Екатерины! Это… божественно.
В этот момент в моей голове с грохотом обрушились все своды Несвижского замка. Извилины закоротило. Я мгновенно превратился в соляной столб с лицом пойманного на краже первоклассника. Срочно потребовалось куда-то деть руки, но они внезапно показались мне чужими, длинными и совершенно лишними предметами. Я попытался спрятать их в карманы, но промазал. Попытался скрестить на груди, получилась поза обиженного Наполеона.
Зал выжидательно затих, предвкушая красивый, благородный ответ творца. Творец в моем лице уставился на собственные ботинки, покраснел до корней волос и выдавил в микрофон осипшим голосом:
– Ну… это не я… Это Сапега. Лев Сапега Статут редактировал, у него слог… А я так, рядом стоял. И вообще, в XVIII веке у женщин корсеты были жесткие, там волей-неволей осанку держать приходилось, вот вам и весь психологизм…
Девушка растерянно моргнула. Организатор презентации за кулисами тихо сползла по стене, а консультант по продвижению позже три дня пила валерьянку, завывая: «Вам нужно учиться принимать похвалу! Расправьте плечи! Скажите простое человеческое «спасибо» и улыбнитесь!».
Да как их расправишь, если внутри все кричит: «Спрячься! Уйди в архивы! Заройся в пыльные фолианты XVIII века, там безопасно!». В прошлом вообще гораздо безопаснее. Там, если тебя хвалят в глаза, можно хотя бы чинно поклониться, прижав руку к сердцу, и пробормотать: «Служу Отечеству». В двадцать первом веке в ответ на похвалу нужно либо писать слащавое «Спасибо, мои котики! », либо снимать видео с задорным танцем. Ни того, ни другого я делать не умею и не собираюсь, даже если бы от этого зависели все тиражи мира.
Я снова сел за стол. Курсор продолжал мигать. Наглый, мелкий тиран.
Пан Ян в моем черновике уже замерз у ворот замка. Кони устали. История ждёт.
– Ладно, – процедил я сквозь зубы, занося пальцы над клавиатурой. – Хотите бэкстейджа? Будет вам бэкстейдж. Посмотрим, сколько лайков соберет шляхетская ярость.
Я решительно ударил по клавишам, начиная писать не о великих битвах прошлого, а о своей собственной, самой позорной и самой тихой войне с экранным прямоугольником. Пальцы пошли быстрее. Пан Ян у ворот Новогрудка мог подождать еще полчаса. Сейчас его автору нужно прорубить окно в этот пагубный пиарный двадцать первый век.