Труба лопнула во вторник 5

В подвал спускались, как разведчики на вражескую территорию.
Виктор шёл первым, в резиновых перчатках, с респиратором на лице. За ним двое, Семён в засаленном халате и молодой парень Коля с пятого этажа, который работал грузчиком и хвастался, что ничего не боится. Оба в перчатках, оба в респираторах.
Елена осталась наверху, у двери, с блокнотом и фонарём. Алина Петровна стояла за её спиной, теребя платок, и шептала что-то себе под нос.
Подвал встретил их воздухом, который можно было резать ножом. Густой, тяжёлый, он пах озоном и мокрой шерсть. Виктор включил налобный фонарь. Луч метнулся по стенам, по переплетениям труб, по хлипким дверям сараек, и замер в углу у ржавого стеллажа.
Розовое занимало угол. Оно выросло, теперь это была не просто студенистая масса у трубы. Оно расползлось вдоль стен, заполняло собой пространство, пульсировало медленно, тяжело, как лёгкие спящего кита. Перламутровый оттенок сменился на мутно-розовый, почти телесный. На поверхности поблёскивала влага.
- Твою мать. - Выдохнул Коля в респиратор, и голос его прозвучал глухо, как из бочки. - За ночь так вымахло?
- Растёт. - Коротко ответил Виктор. - Поэтому медлить нельзя.
Он шагнул вперёд, разбрызгивая воду. Под ногами хлюпало. Розовое вздрогнуло от его шагов, но не отпрянуло. Напротив, вытянулось чуть вперёд, словно принюхиваясь.
- Живучая тварь. - Пробормотал Семён, перекладывая канистру из руки в руку. — Может, ну его? Может, правда, МЧС?
- Молчать. - Злобно прошипел Виктор. – Откручивай!
Зелёная канистра зашипела, когда Семён сорвал крышку. Жидкость была густой, маслянистой, с запахом, который пробивался даже через респиратор, напоминающий о больницах и моргах.
- Лей! - Скомандовал Виктор.
Семён наклонил канистру. Щёлочь полилась на розовое, и оно зашипело.
Не закричало. Не забилось в конвульсиях. Зашипело, как сковорода, на которую плеснули водой. Поверхность пошла пузырями, лопаясь с влажным, почти неприличным чмоканьем. Розовое меняло цвет, из мутного в багровый, почти венозный. Оно впитывало щёлочь. Не разъедалось. Впитывало, как губка впитывает воду, и становилось только плотнее.
- Чего? - Семён попятился. - Чего оно?
- Сыпь яд! - Рявкнул Виктор, хватая жёлтую канистру. - Быстро!
Коля сорвал крышку и вытряхнул содержимо, гранулы посыпались на розовое, смешиваясь со щёлочью и влагой на поверхности. Существо вздрогнуло. Пульсация участилась, стала мелкой, частой, как сердце испуганной птицы.
А потом поверхность пошла буграми.
Виктор замер.
Бугры росли увеличивались, сначала маленькие, размером с горошину, потом всё больше, всё рельефнее. Они напоминали волдыри после ожога, но более плотные. Под их кожей что-то шевелилось. Крутилось. Сверлило.
- Отходим. - Сказал Виктор, и голос его сел.
- Да что там... - Начал Коля, но не договорил.
Бугры лопнули. Взорвались, словно язвы прокажённого.
И из них, из багровой пульсирующей плоти, вылезли лапы. Маленькие, розовые, с розовыми же пальчиками, которые заканчивались костяными вращающимися наконечниками. Они сверлили воздух, вращаясь с неприятным, высоким жужжанием, похожим на звук бормашины. Лапы хомяка, если бы хомяка собрали из проволоки, резины и чужой боли.
- Это… - Семён выронил канистру. Зелёная жидкость разлилась по полу, зашипела, но никто не обратил внимания. - Это же мой хомяк! Он полгода как умер!
Виктор не знал никакого хомяка. Он знал только, что одна из лап-дрелей сейчас тянется к металлическому ящику, на котором он стоял минуту назад. Костяной наконечник коснулся железа.
Звук был такой, будто кто-то тёр стекло наждаком. Металл поддался не сразу, нехотя, но поддался. Осколок отлетел, чиркнул Виктора по руке, рассекая резину перчатки и кожу под ней. Боль пришла не сразу, сначала тепло, потом жжение, потом кровь, которая показалась удивительно красной на фоне багровой плоти.
- Валим! - Заорал Виктор, хватая Семёна за ворот. - Валим отсюда!
Они побежали. Вода хлюпала, ботинки скользили, налобные фонари прыгали, выхватывая из темноты то угол с сарайками, то трубы, то кусочек розового, которое не преследовало. Оно осталось на месте. Но форма его изменилась. Из пульсирующей аморфной массы оно превратилось в нечто, имеющее намёк на структуру. Лапы-дрели вращались в пустоте, ища цель. Над ними, на стеблях, раскачивались знакомые кошачьи глаза.
Оно больше не училось просто так. Оно защищалось.
- Захлопывай! - Крикнул Виктор, влетая на лестницу.
Елена уже держала дверь, готовая захлопнуть её в любой момент. Когда Виктор, Семён и Коля вывалились в коридор, она навалилась плечом на тяжёлую створку. Щёлкнул замок.
- Что там? - Спросила Елена, не переводя дыхания.
- Оно… - Виктор стянул респиратор, и его лицо оказалось бледным, мокрым от пота, с глубокой царапиной на щеке, один осколок всё же достал. - Оно не горит, не травится. Оно впитывает. И превращается.
- Во что?
Виктор посмотрел на свою руку. Кровь сочилась сквозь разорванную резину. Он стянул перчатку, рана была неглубокой, но странной. Края её не кровоточили по-нормальному, а блестели, словно на них успели нанести тонкий слой розовой слизи.
- В моего хомяка… - Пытаясь продохнуть сообщил Семён. – И в кота одновременно. Хомокот.. – Сказал он и нервно рассмеялся.
Елена открыла блокнот. Пальцы её дрожали, но почерк оставался чётким, каллиграфическим.
Химическое воздействие бесполезно. Аномалия не уничтожается, а трансформируется. Использует агрессию как топливо для адаптации. Рекомендация: прекратить силовые попытки воздействия. Это не враг. Это нечто иное.
В коридоре загудели трубы. Гул шёл снизу, из подвала, но отдавался на всех этажах, в стенах, в перекрытиях, в батареях отопления. Кто-то наверху закричал, кто-то захлопал дверью.
- Оно растёт. - Сказала Алина Петровна. Голос её звучал спокойно, почти отрешённо. - Оно чувствует наши негативные эмоции и питается ими.
- Молчите. - Бросил Виктор, но без привычной жёсткости. - Молчите, я сейчас… Я что-нибудь придумаю.
Но он ничего не придумал. Он стоял, глядя на свою раненую руку, и впервые за пятьдесят восемь лет чувствовал себя абсолютно беспомощным. Нельзя было закрутить, забить, перекрыть, починить. Потому что то, что жило в подвале, не было сломанной трубой. Причём это было что-то, чему люди сами дали форму, сами создали.
Елена записала. Мы не боремся с ним. Мы его создаём.
И подняла глаза на дверь, за которой пульсировала розовая тишина. Тишина эта больше не училась дышать. Она дышала сама. И теперь она ждала.
Сверху, с четвёртого этажа, донёсся детский плач. Гул в трубах усилился, превращаясь в низкий, протяжный стон. Голодный, нетерпеливый, почти человеческий.
Паника поднималась по лестнице, как вода по затопляемому кораблю. А розовое внизу медленно вращало хомячьими лапами-дрелями и смотрело на дверь жёлтыми кошачьими глазами.