Грибы-гробы, или зачем райцентру газета

Сентябрь был аномально теплым. Солнце палило нещадно. В заготконторе я три часа слушал про сушеные лисички и соленые грузди. Сделал пару кадров на смартфон. Как моют грибы, как перекладывают в бочки. Устал как собака.

До автобуса оставался час. Я шагал к автостанции мимо старых разномастных заборов. Путь решил срезать через проулки. Возле дома на повороте пахло стружкой. На табурете сидел плотный мужик лет под шестьдесят. За забором-оградкой виднелись… гробы. С лету насчитал три штуки. Крышки хозяин прислонил к стене кирпичного гаража. На солнце маслянисто блестела свежая олифа или лак.

Я остановился. Достал сигареты.

— Закурить не найдется? — протянул мужик.

Я протянул пачку. Мужик прикурил, шумно выпустил вонючий дым.

— Из области? — заметил он, разглядывая меня.

— Да, из областного центра. Журналист я. Из областной газеты.

— Из газеты? — переспросил мужик. — Писатель, значит. Ну-ну.

— А вы тут один справляетесь? — кивнул я на гробы.

Мужик гордо хмыкнул.

— Степан я. Гробы на пять окрестных районов мастерю. Дело верное, —  добавил Степан. — Люди мрут, а я при деле. Сын вон памятники льет. Бетонные, с мраморной крошкой. Красота. А у вас чего?

— Да вот, репортаж делал. Про грибы.

— Грибы-гробы, — пошутил гробовщик. Степан сплюнул сквозь зубы в сухую траву. — Про грибы — это дело. Сам вчера ходил. А у нас тут весной газету закрыли. Слыхал? Независимая, кричали.

— Слышал, — буркнул я. — Жаль. Цензура задушила? Пресс?

— Цензура? — Степан уставился на меня. Глаза его смеялись. — Какой пресс? Сама сдохла. И поделом.

Я аж поперхнулся дымом.

— Как поделом? Они же про настоящую жизнь в районе писали. Правду читателям открывали!

— Правду? — протянул Степан, ковыряя ногтем доску. — А зачем она мне, твоя правда?

— Как зачем? Чтобы жить честно! Общество должно знать! — меня начала разбирать глухая злость.

— Должно? — Степан равнодушно пожал плечами. — Кому должно? От твоей правды у меня доска подешевеет? Лисички твои в цене вырастут? Народ умный стал. Покупать эту хреновину за три рубля дураков нет. У каждого свой гроб на уме. Закрыли — и никто не пикнул. Забыли через день. Даже через час.

— Вы же слепые, — тихо заметил я. — Вас обкрадывают, а вам все равно.

— Смешной ты, городской, — буркнул Степан и встал. — Газета… Ей только печь растапливать или в мокрые ботинки напихать.

Он лениво повернулся ко мне спиной. Взял банку с лаком и пошел к своим гробам.

— Ты пойми, писатель. Горлопанить на площади дураков нет. Тут жить надо. А газета… Тьфу. Бумага.

Из калитки вышел парень в засаленной футболке — видимо, сын. Сплюнул.

— Бать, там бетон замесил, подсоби залить в форму.

— Иду, — спохватился Степан. На меня он больше не смотрел. Я для него уже исчез. Вместе со всей своей правдой.

Я поспешил на станцию. Спорить было не с кем. Да и не о чем.

В автобусе пахло бензином и пылью. Пазик дернулся, колеса зашуршали по серому асфальту. За немытым окном поплыли двухэтажки центральной улицы. На одной из них издалека было видно большой плакат-рекламу Степана — «Гробы и памятники».

Я прижался лбом к холодному стеклу. Посмотрел на свои пыльные туфли.

— А черт его знает — для кого? — тихо сказал я в пустоту.