Папа Римский пошёл по грибы

Как-то раз, после дождичка, папе Римскому, который отобедав лежал на диване, перебирая чётки, доложили, что в окрестном лесу пошли грибы.


— Ну и что? — спросил добродушно Папа. — Пошли так пошли, а я-то тут причём? Я может ещё часик вздремну после обеда...

Но секретарь Папы, который и сам мечтал когда-нибудь стать Папой и, немало гордившийся тем, что притчи его мало кто понимает, решил не раздражать Папу своими загадками и объясниться понятнее:


— Ваше Святейшество! — елейным голосом сказал он. И, приготовившись к длинному разговору, тоже достал из кармана чётки. — Наш Всемогущий Господь сказал однажды: "Уподобьтесь детям, ибо им принадлежит Царствие небесное!"

— А причём тут грибы? —  заинтересовался, приподнявшись с подушек Папа.


— А дети, Ваше Святейшество, при том, что они, эти самые маленькие наши грибочки, ой... Простите, цветочки, которых так любил наш милосердный Господь, больше всего на свете любят в такую погоду гулять и собирать грибы. — смиренно улыбнувшись, закончил свою мысль секретарь.
За всё это время он лишь два раза  щелкнул костяшками своих чёток, но так тихо, чтобы никоим образом не заглушить чёток Папы.


— Ах, вот как!.. — удивился Папа, свешивая с дивана ноги и становясь сразу серьёзным. Он уже понял на что намекает секретарь. Ведь он и сам в молодости служил секретарём у своего предшественника и знал, что с секретарями надо держать ухо востро.

Тогда он встал, запахнул на животе полы домашнего халата, расписанного по шёлку картинами на библейские сюжеты, убрал свои чётки в карман и, нашарив ногами тапочки, тихо спросил:


— Вы хотите сказать...

— Вот именно, Ваше Преосвященство, конечно же!.. —  делая довольную мину, отвечал секретарь. На самом же деле очень недовольный не по годам догадливым Папой.


Через два часа Папа, облачённый в подобающий таким выходам костюм, который, надо сказать, подбирался Ватиканскими дизайнерами особенно тщательно, — ведь Папу в нём могли в лесу увидеть кто угодно, а потом ещё и сфоткать, — уже ходил неспешной, присущей всем старикам, походкой по лесу и старался привыкнуть к своим новым ощущениям в этом не очень привычном для себя месте.

Первое, что сразу же бросилось понтифику в глаза: под ногами не было таких знакомых ему персидских ковров, что всякий раз подстилали ему под ноги, чтобы он не отшиб своих пяток, когда ступал по каменной твёрдости мраморных плит, мостивших привычные ему дороги. Вместо них проминался под его ногами валежник из прелых листьев, вперемешку с давно опавшей хвоёй.

Не было здесь и привычного электрического освещения, так выгодно подчёркивающего искусство драгоценного убранства соборов, где Папе нравилось стоять в окружении почтительно молчавших кардиналов. Здесь же, окружали первосвященника угрюмые, неприветливые стволы сосен с дремучими елями, рассматривавших чужака в своих краях с каким-то высокомерным небрежением.


И даже лесной запах отличался от тех, к которым привык Папа. Был он едко-прелым, грубым. Он властно бил в нос, заставляя забыть все остальные искусные запахи тонких духов, выведенные в дорогих парфюмерных лабораториях.

Подавив в себе раздражение, Папа принялся теребить своим посохом попадавшиеся ему по дороге кочки. Здесь, среди мха и кустиков брусники, надеялся он отыскать те самые грибы, ради которых сюда и прибыл.

Но из кустов и травы поднялись, потревоженные палкою Папы, те самые негодные москиты, которым от начала века всё равно было кого кусать: простого крестьянина или самого понтифика, облечённого высокой небесной властью.

И скоро понтифик вовсю хлестал уже себя по щекам и по лбу с таким остервенением, словно только что принялся исполнять наложенный на себя обет самоистязания — один из тех самых серьёзных и праведных из всех обетов, какими славились в своё время средние века, находившие утешение в буквальном понимании Священного Писания.

К счастью, дорогой и добротный плащ Папы, из парчи с атласным белым подбоем, надёжно укрывал от укусов его остальные части тела. И множеству комаров оставалось только в задумчивости ходить по широким его полям, пробуя хоботком и не находя подходящего места для сверления.

О защите сверху тоже нечего было беспокоиться. На голове у Папы величественно возвышалась Пизанской башней, прикрывая его святую голову, высокая с тонкой позолотой шапка, не боявшаяся даже самых сильных из проливных дождей. И к тому же, имевшая специальные посеребрённые отвороты, защищавшие уши Папы не только от ветра, но и от тех назойливых голосов, которые лезут туда, когда их не просят.

Но главной неприятностью для Папы, как оказалось, стали вовсе не комары, а то обстоятельство, что он вовсе не разбирался в том, зачем пришёл сюда — в грибах!

И такой оборот дела, если задуматься, был совершенно понятен и обоснован. Ведь всё своё детство, пока остальные мальчики росли и бегали, где хотели, будущий Папа всё своё время посвящал усердному изучению Священного Писания, с обязательными толкованиями к нему.

И если, какой-нибудь шалопай, в вечно драных от лазанья по заборам штанах, мог отличить подберёзовик от подосиновика, то будущий Папа, всегда аккуратно одетый и причёсанный, мог зато объяснить, чем например, фарисейское учение отличается от саддукейского.
Или сколько драхм надо было заплатить на поддержание Иерусалимского храма. И почему по субботам запрещено было работать, и что лежало и хранилось в знаменитом Ковчеге Завета, и сколько и каких камней было в наперснике первосвященника...

Одним словом, будущий понтифик удивлял даже взрослых своими знаниями. А что касалось грибов и всего остального, мало относящегося к библейской мудрости, то всё это откладывалось на потом, до более подходящего времени, ну вот такого, как сейчас.

И первым, кто заметил такое, с позволения сказать, невежество в распознавании грибов был секретарь Папы.

В то самое время, когда Папа уже протянул свою руку к грибу, с ярко-красной шляпкой, по полю которой весело рассыпались белые чистые крапинки, намереваясь срезать его под корень своим швейцарским ножиком,  секретарь смотрел совсем в другую сторону.

Дело в том, что он заприметил неподалёку от себя семейство таких хорошеньких, плотненьких сыроежек-кубышек, что на какую-то долю секунды позабыл о своих других прямых обязанностях и чуть было не проворонил того момента, когда Папа уже намеревался положить срезанный мухомор себе в корзину.

К счастью, он вовремя это заметил, спохватился и, не отдавая себе в том отчёта, ударил по руке Папу! Ударил, можно сказать, вполне профессионально — ребром ладони совсем, как делают это хорошо обученные спецназовцы, когда хотят прекратить безобразие в отношении себя.

Откуда тишайший секретарь узнал о таком приёме осталось до сих пор не выясненным. Но зато, он таким вот образом спас Папу от отравления и заслуживал за свою бдительность похвалу.

Объяснившись перед Папой за своё рукоприкладство, он тут же получил от него благодарность и разрешение в будущий вторник на целых два часа выйти за ворота Ватикана,  прогуляться куда хочет по своему усмотрению.

Секретарь был очень тронут такой любезностью Папы. Он давно уже искал повода заглянуть в один полюбившийся ему уютный погребок, неподалёку от Ватиканских ворот — выпить там рюмочку другую ликёра. Поэтому, когда Папа собирался таким же макаром положить себе в корзинку бледную поганку, он с той же готовностью и, не раздумывая, ударил того по руке вторично, но теперь уже не ребром ладони, а чуть ласковее, как иные сердитые мамаши хлопают своих расшалившихся детей.

Папа и на этот раз сдержанно поблагодарил секретаря, после того, как выслушал короткую лекцию о губительности поедания и даже телесного контакта с ядовитыми грибами. Но, решив больше не давать повода своему секретарю для рукоприкладства, объявил сбор грибов на сегодня законченным.

Тем более, что к тому времени батарейки подогрева его плаща безнадёжно сели, а взять других было просто неоткуда — у остальных из его свиты плащи оказались совершенно обычными, безо всякого подогрева.

Обозрев содержимое корзины, где надо сказать усилиями секретаря нашлось всё-таки место для нескольких сыроежек и лежал даже один подосиновик, Папа, потирая отшибленные ненавистным ему помощником руки, торжественно изъявил желание вернуться в свою резиденцию.

Стоит ли говорить о том, как Папа негодовал потом в душе на своего секретаря. Давно его не били так по рукам.
Он даже заподозрил его во вранье про грибы! Поэтому как-то раз, он зашёл в свою социальную сеть "Италики", где писал под ником "Папа Карло", что бы специально узнать: можно ли есть мухоморы?


Но даже после того, как понтифик узнал много чего про грибы, даже и тогда он не смог простить до конца обиду, нанесённую себе этим мелким тщеславным человеком, своим секретарём.

Сколько раз уже Папа обращался к Писанию,  пытаясь утешить себя мудрыми наставлениями. Библия чётко рекомендовала: "Ударившему тебя по щеке подставь другую!"

Хоть Папа и поступил точно так, даже разрешил этому пьянчужке сходить в его кабачок, а всё равно, всякий раз, как он вспоминал тот момент, вставало перед ним в воображении улыбающееся иезуитское лицо секретаря, лопочущего свои объяснения: а это Вам, Ваше Святейшество, за то, а это — за это...

Теперь Папа даже жалел, что ни разу не ответил тому на его жестокое с ним обращение там в лесу. Он мог бы дать ему тростью по рукам или даже по шапке, чуть менее высокой, чем у него и, может быть, они были бы квиты.



И вот так, Папа, не находя утешения, начинал скрипеть своими превосходными зубными протезами и силился, как советуют в этом случае психологи, подумать о чём-то хорошем.

Из-за этого Папа уже и спал дурно, и в весе потерял килограмма два, и даже послеобеденные чётки не могли успокоить его, как успокаивали раньше. И вот, когда он уже стал подумывать, как бы назначить своего секретаря под каким-нибудь благовидным предлогом епископом, в какую-нибудь отдалённую провинцию, само  Провидение пришло ему на помощь.


А дело было так. В тот вечер, как и всегда в положенный час, Папа шёл хорошо знакомой ему дорогой на вечернюю мессу. На площади святых Апостолов Петра и Павла, вились и трепыхались на тёплом в эту пору ветру цветные шёлковые ленточки, служившие ограждением. А за ними, как и всегда, выстроились длинными вереницами люди, мечтавшие поближе увидеть, а если и повезёт, поймать взгляд того, кто являл им совершенство веры и вечной милости на земле — Папы.


Дотронуться же до своего кумира и божества никто из них не думал и даже не мечтал, помня разницу в положении. Да и дорожка, подсвеченная в эту пору розовыми светильниками, вела его на приличном расстоянии от них.

Но вот как-то в тот вечер сложилось, что отец церкви плохо себя чувствовал. Мучила мигрень, и плохо следил он за тем, куда ступала нога его. Наверное, потому и занесло его скоро к тем атласным, но твёрдо заграждавшим границу ленточкам.


При виде такой близости понтифика к народу сердце толпы дрогнуло и воздух огласился единогласным выдохом — Папа! И вот уже десятки, сотни рук протянулись к нему, ловя края одежды своего идола. Всем хотелось дотронуться,  успеть освятиться и уйти домой счастливыми.

А очнувшийся Папа увидал себя схваченным и раздираемым в руках толпы. Но не экзальтированные лица своих поклонниц и поклонников предстали пред его страдальческим взором. А явилось ему то, так хорошо знакомое и криво усмехавшееся тонкими губами ехидное лицо секретаря, который вдруг обнаружил у себя столько же рук, сколько щупалец бывает в страшных снах, у схватившего вас спрута.

Что тут сделалось с Папой! Какая волна справедливого гнева поднялась в нём при мысли, что вот он, наконец-то, может отомстить и наказать своего обидчика! "Так вот же, на тебе, получай, получай!" — завопил грозно Папа, обрушивая обе свои руки на эти схватившие его щупальца...

И надо сказать, у него всё хорошо получилось! Когда подоспевшие помощники вырвали его из рук взволнованной толпы, он еле улыбался. В глазах понтифика сиял тот прежний, знакомый им победоносный блеск, какой и должен отличать победу добрых сил над тёмными.

И с тех самых пор ужасный фантом, преследовавший Папу,
отступил, вернув ему в награду отбитые в честном бою и потерянный сон, и аппетит, и покойные мысли в кресле. И секретарь тот больше не пугал его и не беспокоил, оказавшись не посланцем злых сил, бьющим всякий раз по рукам Папу, а мелким карьеристом. Он продолжал, как и прежде, исполнять свои полномочия, правда теперь уже в другом епископате, подальше от Папиных глаз.

И солнце с тех самых пор, продолжало ласкать Папу своими лучами, когда он сидел у окошка в своём кабинете. И воздух, настоянный на ароматах ладана и смирны, по-прежнему утешал его и успокаивал своими мягкими благовониями.

И всё было бы хорошо и замечательно, только вот с тех самых пор никто больше не протягивал к Папе своих рук, чтобы дотронуться до его плеча или края одежды: прошёл слух, что Папа очень пребольно бьёт по ним, когда сердит и никогда при этом не промахивается.