Галерея исчезающих лиц моего поколения

«Воспоминания основываются на прежних воспоминаниях и рождают воспоминания новые».

Гюнтер Грасс

Галерея исчезающих лиц

«Воспоминания основываются на прежних воспоминаниях и рождают воспоминания новые».

Гюнтер Грасс

Нет ничего удивительного в том, что человек преклонного возраста, проживший долгую жизнь, начинает видеть не только поверхность событий, но и ту глубину, которую они скрывают. Прочитанная книга, увиденный фильм, случайная встреча или мимолётное наблюдение — всё это со временем складывается в единую картину жизни.

Ещё несколько лет назад следы прошлого было гораздо легче отыскать — не только в архивах, но и в человеческой памяти. Люди вспоминали, рассказывали, показывали фотографии, письма, дневники. Они словно понимали, что память живёт лишь тогда, когда ею делятся.

Мир тогда был другим. Другими были и архивы — более открытыми, менее недоступными. Теперь всё чаще возникает ощущение своеобразной государственной монополии на память. Особенно это касается страны, где я родилась и прожила большую часть жизни. Тогда это ещё был Советский Союз.

Там человека ценили не только за талант, но и за ту пользу, которую он приносил системе. Стоило известному писателю, актёру или режиссёру совершить поступок, противоречивший идеологии, как его начинали вычёркивать из коллективной памяти. Фильмы отправляли «на полку», книги переставали издавать, фамилии исчезали из титров, а порой и из энциклопедий.

Официальная история сохраняла имена победителей и лауреатов. Живая человеческая судьба интересовала значительно меньше.

Потом пришли девяностые. Вместе с крушением прежней идеологии рушилась и память. Исчез Советский Союз. Под его обломками оказались творческие союзы, издательства, киностудии, архивы. Бумажные картотеки выбрасывали на свалки, документы терялись, фотографии исчезали. Если после смерти творческого человека не оставалось родственников, готовых сохранить письма, дневники и фотографии, он словно переставал существовать для эпохи Интернета.

Именно поэтому сегодня, когда из памяти всплывает имя моего современника, я нередко обнаруживаю странную пустоту. Набираешь в поисковой строке имя человека, которого когда-то знала вся страна, — и почти ничего не находишь. Будто его никогда и не было.

Конечно, существовали и другие причины забвения. Многие представители творческой интеллигенции, особенно в годы резкой смены общественного уклада, не смогли найти своего места в новой жизни. Кто-то спивался, кто-то уходил из профессии, кто-то просто переставал быть интересен обществу. О таких людях предпочитали не говорить. Некрологи становились всё короче, а иногда не появлялись вовсе. Родственники нередко закрывали семейные архивы, стараясь не вспоминать последние, самые тяжёлые годы жизни знаменитых родителей.

Именно поэтому мне вспомнился писатель и сценарист Валентин Тур.

Последний раз я видела его в девяностые годы, когда ещё жила в Москве. По эскалатору станции метро, ведущему к Театральной площади, быстро сбегал розовощёкий, заметно возбуждённый Валя Тур. В руке он держал авоську, из которой выглядывала четвертинка водки. Он куда-то очень торопился. О чём мы тогда успели поговорить, уже не помню.

А история нашего знакомства началась гораздо раньше — в середине семидесятых, в Коктебеле.

Мне был тридцать один год, ему — тридцать три. Он отдыхал в Доме творчества писателей, а мы с подругой снимали комнату у местных жителей и всеми правдами и неправдами старались попасть на закрытый пляж Дома творчества. Тем летом там отдыхали Ляля Абсалямова, Пётр Штейн, Григорий Горин с женой, Андрон Кончаловский и Елена Коренева.

Так всё и закрутилось.

Тем более что совсем недавно закончился мой предыдущий роман — тоже с писателем. Именно он решил поставить точку, опасаясь, что наши чувства заведут его слишком далеко. Он действительно был влюблён. Но не меньше его тревожило и то, что моя семейная биография могла отразиться на его собственной карьере. Он вообще предпочитал выбирать жён из известных семей — возможно, не столько по любви, сколько по расчёту. Теперь уже никто не скажет, как было на самом деле. Его тоже давно нет в живых.

С Валентином Туром мы встретились уже позже в Москве при печальных обстоятельствах — после трагической смерти его друга Геннадия Шпаликова.

Кажется, именно тогда я впервые оказалась у него дома, на Лесной улице, недалеко от Белорусского вокзала. Позже он пригласил меня вместе с моей маленькой дочерью на свою дачу в Переделкино. Это был двухэтажный деревянный дом с балконом. Мы гуляли втроём, и моя четырёхлетняя дочь неожиданно скомандовала:

— Шагом марш!

Наверное, этому её научили в детском саду.

Валя рассмеялся:

— Она у тебя всех будет выстраивать.

Как оказалось, он не ошибся.

Помню и другую его фразу, обращённую уже ко мне:

— У тебя лицо — «золотая касса».

Тогда эти слова показались мне всего лишь красивой писательской метафорой. Но жизнь распорядилась так, что именно внешность действительно не раз определяла мою судьбу. Приехав в Европу почти в пятьдесят лет, я дважды вышла замуж. Сегодня, прожив долгую и счастливую жизнь рядом со своим последним мужем, я вспоминаю тот необычный комплимент с особой теплотой.

Перед нашим окончательным расставанием Валентин пригласил меня встретить Новый, 1975 год в Центральном доме литераторов. Столик был заказан на четверых — для его родителей и нас двоих.

Увидев его маму, необыкновенно красивую женщину, я вдруг подумала: наверное, мужчина, выросший рядом с такой красавицей, всю жизнь будет искать похожую. Вот он и превратился в убеждённого холостяка. Женщину, похожую на его мать, встретить было почти невозможно.

В какой-то момент мы расстались. Я ждала своего будущего мужа, и Валентин это знал: их семьи были знакомы, ведь это было одно поколение послевоенной творческой Москвы.

Прошли годы.

И вот человек, написавший немало сценариев для художественных и документальных фильмов, в том числе картину «День свадьбы» (название ещё предстоит уточнить), созданную вместе с Павлом Финном, почти исчез из российского информационного пространства.

Когда однажды я спросила Павла Финна на его странице в социальных сетях, почему о Валентине Туре практически нигде нет сведений, он ответил уклончиво:

— Вы же понимаете почему…

И мне сразу вспомнился тот последний эпизод: Валя Тур, быстро сбегающий по эскалатору с авоськой, в которой лежала четвертинка водки.

Иногда человеку достаточно прожить последние годы своей жизни не так, как хотелось бы окружающим, — и память о нём начинает постепенно исчезать.

Но ведь человеческая жизнь всегда больше, чем её последний эпизод.


Братья Эльдаровы

А ведь я знала его. Помню совсем молодым, когда он ждал меня под тополем в переулке Васнецова в своей неизменной вязаной шапочке с кисточкой. Поэтому, начав недавно искать сведения об Андрее Эльдарове, я с удивлением обнаружила почти полную пустоту. Казалось, человек, которого когда-то хорошо знали, просто исчез из памяти.

Наверное, именно поэтому мне захотелось написать о нём. Не потому, что он был знаменит, а потому, что я его помню. А вместе с ним — и о других людях моего поколения, чьи имена когда-то были на слуху, а потом почти растворились во времени.

Многие москвичи, вероятно, помнят необычный дом на Садово-Сухаревской с великолепным фасадом, украшенным яркими изразцами. Это был знаменитый дом Миансаровой. Изразцы изготовили в Абрамцевских мастерских по эскизам Михаила Врубеля специально для этого здания.

Дом был известен ещё и тем, что на первом этаже находилась булочная. Жильцы нередко спускались туда прямо в домашних туфлях. Тогда вообще было принято ходить дома в халатах или пижамах, и это никого не удивляло.

Именно в этом доме жили два брата — Костя и Андрей Эльдаровы, сыновья Сергея Александровича Эльдарова и его необыкновенно красивой жены.

Материнская красота, благородство и порода словно передались младшему брату. Андрей ласково называл его Котом — наверное, за мягкий характер и удивительное обаяние. Костя был редким красавцем: ярко-синие глаза, очаровательные ямочки на щеках, открытая улыбка. Он рос щедрым, добрым и совершенно непрактичным человеком, любившим делать сюрпризы и дарить подарки.

Андрей же ухаживал за мной ещё в юности. Почти каждый день ждал меня под тем самым тополем в переулке Васнецова. Его вязаная шапочка с кисточкой стала предметом домашних шуток: мама, выглянув в окно, говорила, что «шапочка опять стоит», а я всё не выходила. Телефона у нас тогда не было.

Красавцем Андрей не был, но отличался интеллигентностью, деликатностью и прекрасными манерами. Жили мы совсем рядом, на Садовом кольце. Возможно, даже учились в одной французской школе, хотя по-настоящему запомнила я его уже позже, в институтские годы.

Со временем Андрей стал мужем Людмилы Хмельницкой. О ней сегодня можно найти самые разные сведения, а вот об Андрее — почти ничего. И это кажется странным.

Хорошо помню их квартиру. Помню и Сергея Александровича, который, как многие интеллигентные люди того времени, любил ходить дома в длинном шёлковом халате. Позже похожий полосатый халат я увидела в фильме «Господин Кляйн» с Аленом Делоном. Но там эта деталь предвещала трагедию, а у Сергея Александровича халат навсегда остался для меня частью уютного московского дома.

Сергей Александрович был хорошо известен в цирковом мире. Помню, что он слегка прихрамывал. Их квартира постоянно была полна людей искусства. По рассказам соседей, семья происходила из старинного кавказского рода, поэтому время от времени у них появлялись гости в национальной одежде.

В доме всегда было множество редких пластинок, зарубежных сувениров, книг. Для девочки моего возраста всё это казалось настоящим окном в другой мир.

Кстати, дом Миансаровой чудом сохранился во время масштабной реконструкции Сухаревской площади. Его ещё называли «Теремком на Сухаревке».

В те годы квартиры в подобных домах предоставлялись известным деятелям культуры, руководителям учреждений, людям, занимавшим заметное положение в обществе. Поэтому квартира Эльдаровых воспринималась мною как часть особого московского мира.

Наверное, именно поэтому французская школа, куда родители отдали Костю и Андрея, тоже казалась мне частью этого круга. Она находилась в Банном переулке и первоначально была мужской. Позже туда стали принимать и девочек.

В двух параллельных классах нас было всего шесть: Лена Горен — дочь французского коммуниста, Арина и Наташа Жуковы — дочери художника Николая Жукова, Наташа Позднякова, Лена Смирнова из профессорской семьи и я.

С Наташей Поздняковой мы дружили особенно близко. Именно ей я доверяла свои девичьи переживания о первой любви к Вячеку Рогозину — сыну известного шахматиста.Он был розовощёкий, с ямочками на щеках - эдакий пупс. Да,  вот такие мужчины мне нравились в молодости.

Кстати ещё один,  ныне известный лингвист и автор многих книг Саша Журавлев мне нравился не меньше. Но это уже было в институте. Саша был маленького роста, с маленькими ручками, но розовощёкий,  с голубыми глазами. Он оказался однолюбом, женившись ещё совсем молодым на Лене. Тогда она была ещё студенткой английского факультета. Их любовь переросла в сотрудничество - отныне они пишут книги и являются известными лингвистами.

Хотя школа считалась элитарной, попала я туда вовсе не благодаря своему знаменитому дедушке Николаю Дмитриевичу Анощенко. Моей маме довелось аккомпанировать школьному театру, и именно это помогло мне поступить. Окончив семилетнюю обычную школу с отличием, я смогла  перейти во французскую. Однако было одно условие - за год догнать своих товарищей, что касается французского языка. И мне это удалось, ибо память всегда была хорошей.

После школы наши дороги разошлись.

Арина Жукова вышла замуж за Валерия Полянского — сына члена Политбюро Дмитрия Степановича Полянского. Представляя нас друг другу, она с улыбкой предупредила:

— Ноша, глазки выцарапаю, если начнёшь с ним кокетничать.

Но кокетничать с молодыми людьми своих подруг никогда не было в моих привычках.

Много лет спустя я неожиданно встретила Арину в Крыму. Она шла мне навстречу из правительственного санатория. Мы улыбнулись друг другу, словно между нашей юностью и этой встречей не пролегли десятилетия.

Евгения Авербах

Впервые Женю Авербах я увидела ещё в шестидесятые годы. Тогда мы не были знакомы. Это произошло в Театре киноактёра, директором которого был мой отец — Александр Николаевич Анощенко. Я часто бывала там и однажды, сидя в первых рядах, обратила внимание на двух необыкновенно красивых женщин. Одной из них была Женя Авербах, другой — её близкая подруга Виктория Фёдорова.

Женя сразу бросалась в глаза. Высокая, стройная, с тонкими, словно выточенными чертами лица и удивительно красивым профилем, который подчёркивала гладкая причёска: волосы были собраны в тугой узел. Познакомились мы позже. Как именно — уже не помню. Впрочем, круг детей известных московских семей тогда был довольно тесным. Я была уже замужем, а мой муж был сыном известного московского адвоката, а Женя — приёмной дочерью знаменитого гроссмейстера Юрия Львовича Авербаха. Поэтому и отчество у неё было Юрьевна.

У них дома я бывала не раз и хорошо помню самого Юрия Львовича и его жену Аду Ивановну — удивительно скромную, добрую и обаятельную женщину. С этой семьёй у меня связано немало воспоминаний, но о некоторых из них расскажу позже.

В то время Женя была замужем за переводчиком-синхронистом Анатолием Розенцвейгом. С Толей мы учились вместе в Институте иностранных языков: он — на переводческом факультете, я — на педагогическом. Тогда девушек на переводческий факультет ещё не принимали.

Жили молодые супруги, насколько я помню, в квартире родителей Жени.

У неё была близкая подруга — Нора Тимофеева, жена синхронного переводчика Алика Тимофеева. Нора выглядела очень своеобразно: жгуче-чёрные волосы она почти всегда покрывала длинным полупрозрачным шарфом. В те годы подобную косынку носила и знаменитая латвийская манекенщица Сарма. Обе выглядели необыкновенно эффектно.

Но Нора поражала не только внешностью. Она была прекрасно образована. Когда мы собирались за столом, Юрий Львович с увлечением говорил о литературе, музыке, живописи, а Нора легко поддерживала разговор на любую тему. И Женя, и её отец очень ценили её.

Поэтому известие о том, что Нора ушла от Алика к актёру, стало неожиданностью для всех. Фамилию этого актёра я уже не помню. Видимо, это была настоящая страсть. Алик же казался человеком надёжным, верным другом и хорошим мужем. Впрочем, подобные истории происходили во все времена.

Неожиданная история случилась и с Толей Розенцвейгом.

Однажды он вышел на лестничную площадку покурить… и домой не вернулся.

Домашние переполошились, начали обзванивать знакомых, милицию, бюро розыска. Никто не понимал, что произошло.

Позже выяснилось, что у Толи уже давно была другая женщина — старше его по возрасту. Видимо, рядом с ней он нашёл то душевное понимание, которого ему недоставало. Со временем они уехали в Соединённые Штаты, где, насколько мне известно, живет уже давно, да кроме того и по сей день здравствует.

Женя же получила кооперативную квартиру у метро «Аэропорт» и стала моей соседкой. Это была совсем небольшая однокомнатная квартира на первом этаже, окружённая деревьями. Из-за густой зелени она напоминала аквариум.

Именно там однажды Женя дала нам почитать машинописный экземпляр романа Эдуарда Лимонова «Это я — Эдичка». Его спутницу мы тоже хорошо знали — круг общения был один и тот же.

Позже судьба Жени вновь изменилась. Она сблизилась с врачом из Ленинграда, который лечил смертельно больную жену Марка Тайманова. Юрий Львович дружил с Таймановым, и я хорошо помню, как они вспоминали далёкие годы, когда вместе забирали Женю из родильного дома.

После смерти жены Марк Евгеньевич женился на Жене. Но и этот брак оказался недолгим. Позже он встретил молодую женщину, которая родила ему детей.

Если не ошибаюсь, это был уже третий брак Жени. Первым её мужем был Андрей Стуруа— сын Мелора Стуруа. Этому я никогда не удивлялась. Женя обладала красотой, которая напоминала грузинских княжен, и, как видно, покорила своей благородной внешностью семью Мелора Стуруа.

Последним её мужем стал писатель Рогожин. Она сама мне рассказывала, что он пишет  детективные романы и сценарии для телевидения. Как узнала недавно, он был на восемь лет моложе Жени.Женя вообще любила помогать людям. У неё всегда было множество знакомств, связей, возможностей, и она охотно ими пользовалась, если могла кому-то помочь.

Что было потом, я уже не знаю.

Лишь совсем недавно случайно узнала о её смерти.Событие печальное, однако меня
поразило другое. Когда-то о Жене можно было прочитать, что она была переводчицей с английского языка и даже снималась в фильме Петра Тодоровского «Интердевочка». Она сыграла там дежурную по этажу — именно такой типаж прекрасно помнили все, кто жил в СССР. И сразу вспомнилось студенческое общежитие, где в 1961 году жил мой первый муж. Внизу неизменно сидела строгая дежурная с телефоном, а длинные коридоры были выкрашены унылой зелёной краской.

Такой была эпоха.

И вместе с ней постепенно исчезают люди, которые когда-то казались её неотъемлемой частью.


Ирина Княжинская и Костя Бурыкин

Иру Княжинскую я помню ещё по кафе «Националь». Тогда она была замужем за Костей Бурыкиным, и все мы называли её Ирой Бурыкиной.

Удивительно, но сегодня о ней почти ничего не найдёшь. О Косте — тоже. Между тем именно он был одной из примечательных фигур московской интеллектуальной среды конца пятидесятых — начала шестидесятых годов.

Кое-что мне всё же удалось обнаружить в воспоминаниях Габриеля Суперфина. Он пишет, что жил в общежитии МГУ в одной комнате с двадцатидвухлетним Костей Бурыкиным. Костя был завсегдатаем кафе «Националь», где нередко встречался и подолгу беседовал с Юрием Олешей.

Именно через него многие впервые познакомились с самиздатом. Костя приносил машинописные рукописи запрещённых тогда авторов. Благодаря ему люди читали произведения, которые невозможно было купить или взять в библиотеке. Среди них был и большой машинописный сборник стихов Бориса Пастернака «Стихи, не вошедшие в сборники. 1913–1959».

Сегодня трудно представить, насколько это было важно. Власть стремилась контролировать не только поступки людей, но и круг их чтения. Тех же, кто распространял книги, неугодные государству, легко объявляли «спекулянтами» или людьми сомнительной репутации. Это был привычный советский способ приклеить уродливый ярлык.

К счастью, всё это осталось в прошлом. А вот благодарность к тем, кто помогал сохранять русскую литературу, осталась. Без этих людей многие из нас познакомились бы с произведениями Набокова, Пастернака и других авторов значительно позже. Мне повезло, так как друзья привозили мне некоторые запрещенные книги на французском языке. Я тогда работала в "Интуристе" в качестве гида-переводчика. Хотя и это продлилось недолго, уволили узнав подробности моей личной жизни. Государство контролировало абсолютно все.

Я хорошо помню Костю молодым. Невысокий, темноволосый, в ярком вишнёвом свитере, с удивительно мягкой улыбкой. Он был очень приятным собеседником, спокойным и доброжелательным человеком.

Неудивительно, что Ира влюбилась в него.

Она и сама была редкой красавицей. Её портрет когда-то украшал обложку одного из журналов. Совсем недавно мне удалось разыскать её страницу в социальных сетях, и та же фотография до сих пор остаётся там.

Красота Иры была не случайной. Её мама происходила из семьи Ларисы Рейснер, и, вероятно, именно от неё Ира унаследовала благородство черт и ту особую породистую красоту, которая сразу бросалась в глаза.

До переезда к метро «Аэропорт» она жила в ведомственном доме на Семёновской.

Совсем недавно через соседку, живущую с ней в одном доме, я узнала, что Ира жива, хотя, возможно, серьёзно болеет.

Позже она вышла замуж за Александра Княжинского и по сей день носит его фамилию.

Мне удалось найти её телефон. Я оставила сообщение.

Хотелось лишь напомнить, что где-то в Брюсселе живёт человек, который по-прежнему помнит её, нашу молодость, наши встречи, то далёкое московское время, которое уже никогда не повторится.

Наверное, в этом и заключается странность человеческой памяти.

Человек может прожить долгую жизнь, исчезнуть из твоего повседневного мира, а потом неожиданно вернуться — благодаря какой-нибудь, казалось бы, незначительной детали: вязаной шапочке с кисточкой, ярко-синим глазам, ямочкам на щеках, полосатому шёлковому халату, фотографии на обложке старого журнала или авоське с четвертинкой водки.

И тогда понимаешь: ничего не исчезло.

Всё осталось там — в том времени, где мы сами были молоды.

И, может быть, память существует именно для того, чтобы хотя бы ненадолго возвращать к жизни тех, кого уже почти стёрло время.

1 августа 2026 год, Брюссель