Старая Европа. Селим

Самолёт из Марокко приземлился в Орли. Таможенник вгляделся в мой паспорт, перевёл взгляд на меня и с лёгким удивлением спросил:
— За три года вы уже пятый раз прилетаете в Париж, и всё из разных стран. Когда вы вообще бываете дома?
— Я и сам уже забыл, когда был дома, — улыбнулся я. — Обычно на Рождество прилетаю в Нью-Йорк.
— Цель визита?
— Отдохнуть. Устал.
— Отель забронирован?
— «Бельвью». Дешёвый, всего сорок семь долларов, с завтраком и трансфером. К тому же — Монмартр. Буду отдыхать среди уличных художников.
Таможенник кивнул и поставил штамп. В такси я отдал стандартные сорок пять евро. Звёздочки престижных «Хилтонов» и «Шератонов» мне давно не нужны. Мне вообще ничего не нужно, кроме старых домов, булыжной мостовой, Сены и маленьких столиков прямо на тротуаре с нехитрой едой и дешёвым вином. Всё французское, дорогое и глянцевое, есть и у нас в Нью-Йорке.
На Монмартре ночью куда тише, чем в Манхэттене. Из-за закрытых боллардов сквозного движения нет, поэтому спать с открытым окном — одно удовольствие. Никакого непрерывного гула автомобильного потока. И, в отличие от Нью-Йорка, полиция и скорая включают сирены только в самых крайних случаях — под окнами никто не воет. Главный источник звуков — люди. Возле площади Тертр и у баров допоздна слышны голоса и смех. Но я ведь и сам не с курами ложиться приехал. Отель я выбирал заранее: окна выходили на тихие жилые улочки в стороне от Сакре-Кёр, где по ночам царит почти деревенская тишина.
Поселившись, я отправился бродить по улицам и растворился в толпе туристов до самого позднего вечера. Спать, правда, было душновато. Спустился утром в отельный ресторанчик. Ох, эта Европа — вечно они экономят на кондиционерах! В тесной обеденной комнатке было душно от открытой двери на кухню, и я решил сесть за столик на улице. На узком тротуаре шириной от силы футов пять помещались всего два столика. Посадить третьего человека было физически невозможно — он перекрыл бы проход. Поэтому в старом городе все сидят лицом к улице. Такая вот традиция.
Сидя снаружи и без спешки потягивая кофе, я наконец рассмотрел свой отель. Первый этаж выкрашен в терракотовый цвет, а второй, где жил я, — в бежевый. Окна красивые, с мелким переплётом рам, а входная дверь — с литым металлом, впаянным в цветное стекло, совсем как в католической церкви. На высоте десяти футов нескладно приколочена крашеная доска с названием. Цвет краски уже и не угадать — осыпалась, да и пыли преизрядно. Позолоченная надпись потускнела от времени и мух. Монмартр, ничего не поделаешь.
Но самым большим испытанием оказалась скрипучая входная дверь. Её надо было толкать... или тянуть? Никак не мог запомнить — отвык в Америке. У нас либо всё открывается само, либо написано крупными буквами: «Pull» или «Push». На худой конец — вращается в обе стороны. А здесь нужно предварительно нажать какой-то хитрый рычажок, дождаться щелчка и только потом тянуть. А если не поддалась — толкать, но рычаг при этом удерживать! Иначе снова щелчок — и заклинило.
В конце концов дверь открывалась только от волшебного слова «Fuck!». При этом звуке дежурный мигом вылетал из-за стойки, услужливо распахивал проход и на беглом французском принимался объяснять механику замка. Я лез в карман, доставал пару долларов, совал ему в жилетку и замечал: — It’s not my problem.
На третий день у входа уже дежурил шустрый арабчонок по имени Селим. Он широко улыбался и с видимым удовольствием выполнял работу, которую у нас в Штатах делают moving sensors. По всему было видно, что десятка долларов в день для него — отличный куш.
Монмартр. Париж. Старая Европа. За этой стариной я и приехал. Такой контраст с американским мегаполисом позволяет расслабить душу и отдохнуть от развитого империализма — а может, уже и умирающего глобализма. Как быстро меняется мир... Монмартр оставался последним осколком той, прежней жизни.
У меня была насыщенная программа, составленная ещё в юности по любимым книгам. Я ехал сюда за призраками великой литературы, которую жадно читал в молодости — всё подряд, лишь бы это не имело отношения к построению социализма в отдельно взятой стране.
Мне виделся романтический Монмартр Анри Мюрже из его «Сцен из жизни богемы», превративший полу нищету художников и поэтов в легенду, и суровый, изнаночный Париж Эмиля Золя, чьего Клода Лантье из «Творчества» мотало между мастерскими холма и спорами в кафе. Я помнил юмор и тоску Ронсара Доржелеса и Франсиса Карко, певших закат «золотого века» в кабаре «Проворный кролик». Помнил, как Сомерсет Моэм отправлял своего Стрикленда в «Луне и гроше» скитаться по монмартрским мансардам, а Филиппа Пири из «Бремени страстей человеческих» — спорить об импрессионизме.
Монмартр был разным. У Луи-Фердинанда Селина в «Путешествии на край ночи» он представал мрачным и хаотичным, без всякого флера, заселённым мелкими лавочниками и маргиналами. А у Жоржа Сименона в детективах о Мегрэ холм светился неоном ночных клубов и таил опасности в подворотнях Пигаль.
Но больше всего меня манили 1920-е годы — Les Ann;es Folles, «безумные годы». Время, когда афроамериканские музыканты, бежавшие от расизма в США, создали на Монмартре настоящую музыкальную утопию — «Гарлем в Париже». Я вспоминал автобиографию ярко-рыжей Ады «Бриктоп» Смит, заправлявшей в клубе Chez Bricktop, где вечерами пропадали Фицджеральд и Коул Портер. Вспоминал молодого Лэнгстона Хьюза, который приехал в Париж без гроша и мыл посуду в Le Grand Duc, и потрясающего Евгения Булларда — первого чёрного лётчика, ставшего хозяином ночных клубов. В те годы на холме звуки джаза переплетались с историями Жана Кокто и воспоминаниями Кики с Монпарнаса.
Пока я вспоминал все эти книги, тема Америки всё равно не отпускала. Ведь когда во Франции писали классику натурализма, за океаном шла борьба Севера и Юга, эхо которой слышно до сих пор. Подумать только: лишь в ноябре 2022 года на референдуме жители Алабамы утвердили новую редакцию конституции штата, откуда окончательно вымарали завуалированные упоминания сегрегации. В современной Америке эта тема до сих пор бередит умы, и даже выступающие в Конгрессе политики зачем-то считали нужным подчеркнуть цвет своей кожи. Меня это всегда коробило. Все мы, в конце концов, потомки Ноя — и правым, и левым не мешало бы об этом помнить.
Впрочем, мой маленький спутник Селим о Ное и конституции Алабамы не задумывался. Он стал бродить со мной по окрестностям. Когда мальчишке становилось скучно, я рассказывал ему истории о Монмартре. Книг он не читал и читать не собирался. Его сверстники в Америке уже не расставались с планшетами, а Селим напоминал мне советского малолетнего фарцовщика у гостиницы «Европейская» в Ленинграде. Это «дело» давало ему пропитание и небольшой заработок, который, по его словам, забирала мать. Хотя на самом деле он отдавал ей деньги сам, по собственной воле.
Мы садились обедать. Заказ всегда делал Селим, а я давал деньги. Он деловито отсчитывал стоимость обеда, чаевые официанту и аккуратно забирал свою долю гида — ровно столько же, сколько полагалось официанту.