Театр Резо Габриадзе

ТЕАТР РЕЗО ГАБРИАДЗЕ
Перевод с грузинского

Есть рисунок Константина Сомова (я буду называть их: Костя, Шура Бенуа, и это ничуть не изменит нашего почтения к ним), маленькая такая вещь: парень сидит на берегу озера. Запомнилось зелёное, в которое вкраплено голубое, в одну сторону дует ветер, и озеро с рябью… Холодный зелёно-синий рисунок, мальчик в панталонах и, кажется, там есть собака, точно не помню.


* * *

Эту историю лучше начать здесь, у вас, в Петербурге, в Театральном музее, в кабинете директора императорских театров Теляковского. Представьте: утро. Нынешняя Академия русского балета им. Вагановой. Теляковский сидит на коне, который положил ноги на стол. Балеринки, очаровательные девочки, заучивают у зеркала упражнения, а Теляковский, сидя на лошади, обращается к ней: «Ну а дальше, mon ami?» Лошадь копытом отодвигает «Монд», листает «Фигаро» и читает: «…некий Серж Дягилев и группа русских злодеев затеяли страшный замысел против русского балета». Сообщение производит на Теляковского оглушающее впечатление, ему дурно, и лошадь хочет спиной понять: жив он на ней или нет? Убедившись, что Теляковский пришёл в себя, лошадь продолжает: «Это будет конец русского балета, после чего он рухнет, и близок час, когда в балете наступит ад средневековья и язычества».

* * *

Звучит «Жизель». Ситуация страшная.

Теляковский мрачно посмотрел на балеринок, зеркала вдруг задвигались, балеринки расчленились, распались на треугольнички и исчезли. И вместо них вдруг появился мсье Петроман. По случаю дороги он — в кожаном. У него нос тонкой лисички. Мсье Петроман смотрит, как Теляковский вместе с лошадью разворачивается, затаптывает «Монд», «Фигаро» и всю прочую прессу. «Вы слышали?» — спрашивает Теляковский, — «Я человек чести и ничего не могу предпринять против них. Балет не терпит насилия». — «Я понял Вас», — говорит мсье Петроман, и гадкая улыбка мерцает на его тонких губах.

Рядом с Петроманом стоит очаровательная девчонка лет шестнадцати, Зизи, его дочь, восходящая звезда.

* * *


Из Петербурга мчится машина. В ней — машинист сцены Гранд Опера мсье Петроман, рядом Зизи, шарф её развевается, как это было принято в ту эпоху. На время мы расстаёмся с ними.


* * *

Что же происходит у озера, которое нарисовал Сомов? Рисунок распался. Собака отошла, а мальчик поёт.

Оперная часть нашего повествования начинается именно с этой арии Вацлава. Он поёт, как ужасна, ужасна, ужасна жизнь в России, что здесь для истинного танца истинной души не хватает двух градусов температуры, чтобы март сравнялся с февралём медитарани. В общем, что он поёт — неважно, потому что мы знаем, что в опере слышно лишь пять процентов слов.

Отошедшая собака — пёс Филя — в это время встречает очаровательную русскую кошечку Таточку. Он ходит за ней и говорит: «Татуля, не было и нет любви более сильной, чем я тебя гав-гав!» Его монолог пересекается с темой Вацлава, а Таточка говорит, что это вообще не вторично, а третично, и совершенно не нужны слова, ибо мы знаем, что «гав-гав» — это и есть настоящая любовь…

В это время проносится машина Петромана и застревает в грязи где-то под Гатчиной. Машина буксует, Петроман спешит, Вацлав встает и… О! Он видит Зизи! Зизи вскакивает, и магнетические силы любви проходят между ними. Это — любовь! Симфония высших чувств!

Все они, силы России — Вацлав, Филя и Таточка — помогли машине Петромана выбраться из грязи. Машина рванулась и помчалась вперед. За машиной — Вацлав, за Вацлавом — Таточка, за Таточкой — Филс, в просторечии — собака Филя. И вот в этом беге через Европу (что первой заметила влюбленная Зизи, постоянно оглядывавшаяся назад и не сводившая зелёных фосфорических глаз с юноши) — мир увидел знаменитый баллон Вацлава: он висел в воздухе и одновременно каким-то образом летел за машиной.

Конечно, Таточка успела вскочить в машину и замурлыкала на коленях у Зизи, Вацлав тоже вскочил, и по всей Европе — в Висбадене, Лихтенштейне, Айзенахе, Брюсселе и других городах — ещё неделю видели, как собака Филя, ловя смешанный запах духов Зизи, газолина и Таточки, бежал за этим букетом и в итоге достиг Парижа.

* * *


В последующем действии будут громы, молнии, магнетические силы, овации, слёзы, падения, взлёты, счастье, проклятия. всё будет здесь: Париж, Монмартр и Кики, подруга Пикассо. Есть замечательная фотография, как Кики и Пикассо идут по Парижу.


* * *

Итак, утро Парижа. Длинный крик петуха, соловьи в каштанах, скрипнула калитка, квакнула лягушка на тарелке в Cartone (за завтраком генерал Лохвицкий выбросил её в кусты с тарелкой), прошла женщина в черно-зелёном геометрическом платье, посыпала на пудреницу кокаин, чихнула и ушла.

Поэт Прево: маленький круглый мраморный столик, один стакан и спящий дог. Мимо проносится машина. Собака Прево спросила о чём-то другую собаку, та ответила ей сомнением, поэт вздохнул.


* * *

Вечер. Гранд Опера. Вечер легко сделать, существуют в куклах такие приёмы: в заднике прорезаются дырочки, и цветы могут превратиться в лампионы. И ещё я бы сделал чуть-чуть такие змейки, как после дождя на асфальте…

Последние хлопоты перед премьерой.

Мы видим самую прекрасную, на мой взгляд, декорацию — «Петрушку» Бенуа. Сам Шура стоит на стремянке (это по-русски две лестницы), висит ведро. Шурка опустил туда кисть и смотрит в сторону кулис. Там стоит Серж Дягилев. В руках Серж держит капусту, отрывает листья и очень-очень серьёзно смотрит на Шуру. Шура спрашивает: «Здесь?» Это касается того места на заднике, где потом появится луна. Серж никак не может решить, где висеть луне, и Шура постоянно передвигается со стремянкой (есть у Стравинского такая музыкальная фраза, которая мне подсказывает это его движение). «Может, здесь?» — спрашивает Шура. Серж смотрит на капусту, и вдруг она превращается в розу. Серж в досаде бросает розу в задник и уходит за кулисы. Бенуа быстро рисует луну на том месте, где роза-капуста коснулась задника.

В кулисах стоит бледная Зизи. Напротив Вацлав. Вдруг, как в чёрном кабинете, возникает Петроман. Он берёт дочь за ручку и отводит в темноту. Петроман говорит ей что-то строгое, Зизи плачет. Мы должны знать, что замыслил Петроман. Он говорит своей дочери, показывая ей на край сцены: " Стой вот там, и когда в твою сторону полетит Фокин, отодвинься. Под Фокиным откроется люк, он полетит вниз, в тартарары, в сценическую машинерию, трагедия произойдёт — и всё, fini! Нет сезонов! С Фокиным будет покончено". Вот такой злодейский замысел! Девушка не может этого перенести, лицо её искажается мукой, но в это время уже заполняется зал. В зале — бриллианты, боа, шлейфы (это первое, о чём мы говорим, когда хотим описать партер Гранд Опера, но есть, думается мне, вещи более тонкие для понимания партера, и мы не знаем о них, и не можем знать, и в этом, может быть, наша прелесть, как сказала бы духовная собака Филя).


* * *

В оркестре появляется Стравинский. Оркестр встречает его кисло, и у первой скрипки такое выражение, как будто ему чем-то плохим помазали усы. В описании этой части я буду небрежен, я многое забыл, ведь рассказываю я это, собственно, уже тридцатый год. Я начал рассказывать это ещё в Кутаиси, почему — сам не знаю. А! Потому что в Цхалтубо лечился какой-то московский балетный критик, сыр, и вел себя нагло, как среди туземцев, несмотря на ревматизм. И я назло ему придумывал всякую чепуху.


* * *

И вот всё идёт по плану: Зизи танцует, потом, когда к ней летит Фокин, открывается люк, и русский танцор летит вниз, к машинам. (Между прочим, отсюда родились все знаменитые пятна Бакста на костюмах: в машинах же много масла, капли которого непревзойдённо запятнали костюм).


* * *

Трагедия русского балета! Пресса неистовствует! Sans repit** работает телеграф, Теляковский принимает полную информацию, но не может позволить себе злорадствовать, ведь Фокин всё-таки почти погиб…

Но Фокин жив и уходит в кулисы в этих бакстовских пятнах, ковыляя на одной ноге, с искривлённой шеей. Мужественный русский человек, тот самый, который стоит до конца.


* * *

Зизи снова на сцене. Спектакль нельзя прерывать. Она ожидает партнёра, и тут никому не известный деревенский мальчик Вацлав… (Между прочим, я хочу похвастаться здесь и прошу это не стирать с плёнки никогда: я знаком с первой женой внучки Вацлава Нижинского. Нет, то есть, с внучкой первой жены Нижинского. Я смотрел на её красоту на берегу Женевского озера, она была высока, худа, стройна, но это, увы, был не силуэт Вацлава) …так вот, Нижинский, своим знаменитым баллоном, который, как мы помним, он усовершенствовал от Петербурга до Парижа, пока бежал за машиной, вылетает на сцену и продолжает танец Фокина. Но он же не знает этой музыки и хореографии! И тут известный своим великодушием и совершенно лишённый балетного интриганства Фокин подсказывает ему из кулис, что делать дальше. (Уникальный случай, тема для диссертации: суфлёрство в балете). Стравинский замечает, что нужно некоторое время для подсказки — и тут на смену гармоничной музыке рождаются знаменитый диссонансы «Петрушки».Вот так это было.Буря аплодисментов. Гремит Париж. Здесь все: Пикассо, Ренуар-сын … Фокина отвезли в больницу. Слава Нижинского растёт.


* * *

Демонический злодей Петроман не может успокоиться. Второй спектакль. Опять Пикассо, Ренуар, Модильяни, Ладо Гудиашвили, Шагал, все звёзды ХХ века, включая Лёшу Толстого, — там, в Гранд Опера. И именно этот спектакль кончается величайшим преступлением ХХ века. Вдруг, когда Нижинский делает свой знаменитый баллон и летит, парит, летит к очаровательной влюблённой Зизи, — он пролетает мимо неё, вышибает телом окно Гранд Опера и, прямо как ракета, летит над Парижем. Он влетает в какой-то дом и там прилипает к магниту. Это устроил машинист сцены Гранд Опера Петроман! Нижинский застыл навсегда. Гений!


* * *

Провал абсолютный! Париж на ногах. Теляковский читает «Фигаро», и даже улыбки нет на его лице. Он грустен: великий Нижинский исчез.

Зизи убивается и рыдает, злодей Петроман доволен.

Мы видим опечаленную русско-французскую труппу: Серж Дяг