Старая Европа. Дочка прачки

Сегодня за соседним столиком сидела миловидная девушка и читала книжку в плотной бумажной обложке. У нас в Америке в обложки заворачивают разве что Библию, и я поначалу сделал опрометчивый вывод, что передо мной французский вариант Священного Писания. Но, поразмыслив, понял, что ошибаюсь. Библию в отелях обычно кладут в прикроватную тумбочку, да и на улице ее вряд ли станут читать. А раз её столик пуст, значит, она здесь даже не проживает.
Но сам факт этой обложки меня, признаться, озадачил. Девушка была одета скромно: аккуратный берет, из-под которого выбивалось несколько кудряшек, с успехом заменяющих любые изысканные причёски.
— Hi, how are you doing? — поприветствовал я эти кудряшки.
Она оторвалась от книги, опустила её на колени и с нескрываемым интересом посмотрела на меня.
Как раз подошёл официант. Я заказал кофе себе и ей, себе — круассан, а ей — шоколадное пирожное. Я всегда был свято убеждён, что абсолютно все девушки с кудряшками обожают шоколадные пирожные. Юный busboy мигом протёр оба наших столика.
В этот момент, запыхавшись, прибежал Селим. Он честно признался, что сегодня проспал и не успел к моему выходу. Парнишка бойко изъяснялся, кажется, на всех языках мира. Я протянул ему пять евро и поручил принести букетик фиалок, чтобы поставить на стол девушке. Завтрак должен быть обставлен красиво! Если за столом дама — нужны цветы, а если этот завтрак происходит в Париже — подавай фиалки Монмартра. Больше о Монмартре и фиалках я ничего не помнил — кажется, это было из какой-то старой оперетты. Что поделать, старею... Американец в Париже — смех один, а не приключение.
Через пятнадцать минут всё было готово. Селим не подвёл и на этот раз, хотя и сообщил с деловитой миной, что денег слегка не хватило и ему дали в долг. Я выдал ему ещё пять долларов. Мальчишка с радостным возгласом умчался и спустя десять минут вернулся со сдачей. Бизнес есть бизнес: кредиты, проценты, а за всё платит заказчик. Сдачу я велел ему забрать себе.
Девушка с тихим любопытством наблюдала за этой сценкой. Она не произнесла ни слова — лишь вежливо кивнула и улыбнулась. Её нежные губы слегка приоткрылись, обнажив ряд ровных, чуть мелковатых зубов. Улыбка потрясающая, хотя зубы и не для Голливуда. Но ведь это Париж — здесь всё тоньше, естественнее и романтичнее.
Девушка молчала, но никакой отстранённости в ней не было. Она сделала глоток кофе, уголочком ложечки коснулась пирожного и снова улыбнулась.
Я почти физически почувствовал её дыхание. Оно рождало во мне странное ощущение цвета — нежного, тревожного, похожего на вспышку от хвоста золотой рыбки в японском пруду, каких немало в ресторанах Нагасаки.
Селим чутко уловил паузу и полушёпотом пояснил мне: эта девушка немая. Она очень добрая и живёт совсем рядом. Пока её мать собирает постояльцам бельё для стирки, дочка дважды в неделю ждёт её здесь, за этим столиком, чтобы помочь донести тяжёлую корзину домой. А на следующий день они приносят выстиранное бельё обратно.
Девушка догадалась, о чём мы говорим. Её дыхание будто слегка потускнело, а глаза излучали печальный, мягкий свет. Оно стало бархатным — таким, в котором тонут и гаснут любые уличные звуки.
Где-то я уже встречал подобный сюжет... Ах да, у Теодора Драйзера! Дочь прачки, сенатор — и в итоге пухлый роман, растолстевший от гонораров кошелёк и довольный писатель. Что ж, не зря ему платили. Нет ничего нового под солнцем — прав был Екклесиаст, мир праху его.
— Босс, я голодный, — вдруг перебил мои мысли Селим.
— А где деньги, что ты вчера заработал?
— Мать забрала.
— Иди на кухню, скажи, что я велел тебя покормить за мой счёт. А потом мы пойдём с тобой на набережную Сены.
Париж... Монмартр. Немые красотки, голодные юные полиглоты.
Я ненадолго отвлёкся, а потом снова перевёл взгляд на девушку. Посмотрел на её руки — кожа была темноватой, огрубевшей от постоянной стирки, щёлочи и отжимания вручную. В их доме явно не было стиральной машины. Монмартр, Париж... Но всё то же самое, что и в маленькой вологодской деревне или в далёком дагестанском ауле.
Дочь прачки закончила пирожное, допила кофе и издала тихий, едва слышный звук: «Э...м». В её глазах словно расцвели белые хризантемы. Она плавно наклонила голову в знак благодарности за угощение. Ее кудряшки качнулись, и это лёгкое движение напомнило мне весеннее цветение в саду поместья Дюпона лет 30 назад. Тогда со мной там была точно такая же кудрявая головка в похожем берете. Только звали её Лилиом.
Дыхание девушки стало сиреневым, а в глубине глаз проскользнула тревога. Хризантемы прощально затрепетали — так трепещут цветы, падая на гроб в свежевырытой могиле.
Раздался скрип старой двери отеля, на улице появилась женщина мать с двумя огромными корзинами белья. Девушка поднялась, замешкалась на мгновение, а затем лукаво улыбнулась и медленно протянула руку к фиалкам — будто спрашивая немого разрешения. Взяла их, прикоснулась лицом, понюхала и изящно присела в прощальном реверансе.
Хризантемы в её глазах увядали с каждым мгновением — так же, как застревают в горле несказанные слова. Точно так же было на могиле моего друга в Марокко, когда рабочие начали забрасывать гроб землёй. Это самое начало человеческого забвения и увядание цветов на свежей земле.
Монмартр. Париж. Старая Европа.