Два мужика

               

  - Поедем, красотка, кататься, давно я тебя поджидал… Колька, подпевай!
— Колька, русоволосый пацан о шести годков, заорал благим матом, помогая отцу:
  - Ты правишь в открытое море… — Лошадь, чуть нагнув морду, скосила глаза в сторону телеги, где отец с сыном, сидя на возу с соломой, горланили на весь лес песни.
  Деревня уже была близко, и Каурка торопливо перебирал ногами, подпрыгивая висячим животом в такт некрупной рыси. Каурка был старым, ещё в прошлом году хотели его списать на мясо в совхозную столовую, но отец, свыкнувшись с ним за 15 лет совместной работы, уговорил председателя оставить его в строю. Вот и работали они иногда допоздна, чтобы выполнить норму. Каурка, повернув к базе с телятами, протрусил немного и остановился, будто говоря: «Всё, слазь, приехали». Василий скатился на спине, как на санках, с воза. Вытянув руки, поймал спрыгнувшего ему в руки сынишку. Зайдя сзади телеги, развязал верёвку. Перейдя к передку, сначала слева, затем справа, отвязал два привязанных к байстрюку гужа. Закинув наверх гужи, зайдя сзади и потянув за верёвку, стащил вместе с пуком соломы байстрюк — деревянный кол метра три длиной, с круговыми зарубками на концах.
  - Тащи байстрюк к вагончику, положишь на место, водички захвати, в горле пересохло.
Сам неторопливо начал сгружать солому.
 Колька, отвязав от байстрюка верёвку и два гужа, сделанных из старых вожжей, деловито свернул всё в бухточки и, пару раз обмотав вокруг края бухты, пропустив конец верёвки в отверстие сверху, бросил по-хозяйски к колесу телеги.
 - Не забыть бы, — сказал больше для отца, чем для себя.
Схватив берёзовый кол, не в силах его поднять, волоком поволок к вагончику. Закатив его под вагончик, с трудом сдвинул за заднее колесо. Удовлетворённо засопев, нырнул в вагончик за водой. Зачерпнув из фляги литровую эмалированную кружку, не спеша засеменил, неся её бережно, стараясь не расплескать. Отец пил долго, с придыхом, словно цедя драгоценную жидкость сквозь зубы. Он всегда так пил. Даже водку на гулянках — в складчину. Мать всегда морщилась, передёргивая плечами, и сравнивала:
 - Другие мужики опрокидывают стопку в рот и, не задерживая во рту, глотают… Как так можно? Щиплет же всё. — Василий, улыбаясь, отвечал:
— Дезинфекция, мол, здоровее буду.
Пока отец слаживал солому в кучку, Колька, положив Каурке лежащей недалеко травы, скошенной для коров, присел на жердину и размечтался. Любил он эти гулянки в выходные дни. Летом собирались редко. Летом встаёшь с солнышком и спать ложишься с солнышком. А солнышко в Сибири, казалось, и не заходит совсем. Зато зимой… Собираются пять-шесть семей — соседи, друзья — у кого-то одного, по очереди. Приносят каждый еду из дома, пусть не богато… Но и грибочки здесь, и огурчики. Кто-то из мужиков подстрелит зайца и прибережёт замороженную тушку для ожидаемой гулянки. Пацанам с девчонками выделят малую комнатушку или загонят на печку. Песни, пляски — половицы пола, кажется, проломятся под дробящими ногами женщин и валкими переплясами мужиков. Веселье за полночь. А мы на печи, смакуя сунутые чьей-нибудь матерью сладости, играли в карты на щелбаны или глазели на взрослых, слушая частушки. И когда кто-нибудь заворачивал похабную частушку, смущённо переглядываясь, повторяли шепотом, на ушко, прыская от смеха и стараясь запомнить, чтобы блеснуть перед другими пацанами в деревне.
- Колька, где ты там? Поехали домой, Каурку ещё надо на поляне стреножить, а уже почти полночь.
Колька, забросив верёвку с гужами в телегу, сонно залез следом. Лёг на пук оставшейся в телеге соломы, подстелив под голову фуфайку, стал разглядывать звёзды. Скотный двор был за речкой, и чтобы добраться до дома, нужно было проехать через плотину. Дорога до плотины шла мимо кладбища, и Колька, страшно боясь, старался или смотреть в небо, или закрывать глаза, дрожа всей своей слабой мальчишеской душонкой и пряча сердце в пятках. Кладбище осталось позади. Колька, облегчённо вздохнув, смотрел на звёзды, улетая в своём сознании в дальние миры. То ли задремал он, то ли действительно в мечтах потерял чувство реальности… Каурка, весело перебиравший стоптанными подковами утоптанную, ссохшуюся без долгих дождей дорогу, громко фыркая, встал как вкопанный. Колька от сильного толчка покатился, как колобок, вперёд, пока не упёрся в спину отца. Каурка, косо оглядываясь по сторонам, необычно прядая ушами, заржал, жалобно оглянувшись на хозяина. Василий, натянув вожжи, смачно матюгнулся, и Каурка, познавший за пятнадцать лет гнев хозяина, притих, мотая головой и гребя землю копытом.
 — Что это с ним? В первый раз его таким вижу. — Каурка заржал, как скаженный, захрапел, перебирая ногами, готовый рвануться с места в карьер, словно не старая кляча, а резвый трёхлетка.
 — Ну, пошёл, лихорадка тебя побери! — отец, натянув вожжи, стеганул Каурку длинным прутом ракиты, но лошадь, приседая задом, не тронулась с места.
 Колька неуклюже сел на место; Каурка, весь мокрый от пота, нетерпеливо сучил ногами, не в силах стоять спокойно.
 — Не пойму, что это с ним, — посмотрев в сторону Каурки, проговорил отец. — Заболел, что ли?
 Ярко светившая в небе полнотелая луна не спеша, как бы переваливаясь, скрылась в невесть откуда взявшуюся тучу, будто спряталась, провалилась в мутное марево. Темно стало — хоть глаза выколи.
 — Пап, смотри… — Василий повернулся в сторону сына.
Колька, стоя на коленях с открытым ртом, расширив от ужаса глаза, смотрел в сторону деревни, на чёрное, безлунное небо. Василий резко повернулся и оторопел от неожиданно увиденного: из трубы год назад построенного дома старого Бруя вылетали горящие головёшки дров и, перелетев через дорогу, падали в трубу его старого дома.
 — Свят, свят, свят, — прошептал Василий и, торопясь, набожно начал шептать молитву, чего Колька за ним прежде не видел.
 Каурка рванул с места галопом, только дикий смех, заставляющий встать волосы дыбом, прокатился над парящей туманом рекой, и луна повисла на ясном звёздном небе, словно и не было ни тучи, ни летающих головней.
 Колька с отцом очнулись, когда Каурка остановился возле их дома. Каурка, весь мокрый, словно его только что искупали в реке, стоял, тяжело дыша, опустив голову, словно бы готовясь упасть. Василий долго гладил его по морде, достав из кармана замусленный кусочек сахара, угостил своего старого друга.
— Спасибо, Каурка, спасибо, дружище. Выручил. — Конь ощерился, показывая жёлтые, стёртые о траву и сено зубы, словно улыбнулся в ответ. Василий распряг коня, завёл во двор, насыпал в старый таз овса, положил травы и, похлопав Каурку по узловатой шее, собрался идти в дом.
— Пап, что это было? — Колька смотрел чистыми, непонимающими глазами в лицо отца, словно душу выворачивал наизнанку.
Василий, подойдя к им же изготовленной лавке, сел, устало положив руки на колени:
— Не знаю, сынок. Говорят, что старая Бруёвна — ведьма. А правда — нет, не ведаю.
 Это они месяц как переехали из старой хаты в новую. И уже не мы первые с тобой видели, как головни в старый дом летят. Ладно, спать пойдём.
- Пап, ну расскажи, — заканючил Колька.
 — Ладно, слушай.
  Жили они ещё в старом доме, а рядом дед Потап, сосед ихний. Смолоду ему Ленка Бруева нравилась, как будто присушила она его. Ну вот вышла она замуж, а Потап рядом с Бруевым домом, на пустырьке, себе домишко построил, чтоб рядом, значить, с Ленкой-то быть. Ну вот, значит, так они и жили, рядышком. Потап по первому зову Ленки тут как тут: и картошку посадит им, и окучит, и выкопает — в общем, как работник у них. — А зачем он так, пап? — Любил, наверное, сильно. Потап-то он на все руки мастер был: он и дом-то новый им срубил, и крышу накрыл, и полы настелил, осталось окосячить да окна с дверьми поставить. С устатку вечером хотел он баньку протопить. Помыться, значить. Ну, дровишек в каменку наложил, зажёг, а труба в аккурат под самым потолком и прогорела. Дымище — весь в баню. Затушил он печку, а помыться-то надо. В аккурат в это время смотрит — Бруй с Бруёвной из бани идут. Ну и попросился он к ним в баньку помыться. Ну, зашёл, значит, разделся, попарился чуток, только водицей холодной ополоснулся, смотрит — дверь открывается, и как будто Ленка Бруева заходит в баню в шубе какой-то рыжей, пятится задом, двери закрывает. Поворачивается она к нему, а то не Бруёвна, а собака рыжая, да здоровущая такая. Прыг ему на спину и как на коне на нём уселась. Выскочил он из бани-то голый, носится по огороду, а сбросить её не может. На улице-то уже потемнело, осень уже глубокая была, рано темнело. Ну вот, побежал он назад в баню и об дверной косяк спиной — хрясь! Собака-то заверещала и свалилась со спины. Заскочил он в баню и двери на крючок. Поскреблась собака, повыла собака за дверью и утихла. Обдался он быстренько водой, кое-как оделся да ходу до дому. Выскочил, значит, а тут Бруёвна стоит, потная вся, словно вода по щекам течёт: «Ну, как помылся, Потап?» — спрашивает. А через всю щёку-то, с правой стороны, синячище здоровый такой. Ну и понял Потап, что это она, его Ленка, в собаку-то превращалась — ведьма она. Понять-то понял, а сделать с собой ничего не может: приворожила она его, видать, сильно по молодости. Ну что делать? Вот он и придумал. Пошёл он к бабке Алёнке, спрашивает: «Как можно сделать, чтобы нечистая сила в дом не могла войти?» Та ему дала полыни травы, на Купалы день что рвана. Говорит: «Положи под порог да к окнам, на подоконник — никто в дом не сможет войти, ни воры, ни нечисть какая. Бог отведёт, стороной обведёт, твой дом для зла да горя горького на замок замкнёт». Вот Потап-то в новый дом под косяки да окна и положил, значит. Окосячил, рамы вставил, двери навешал. Пошли соседи принимать его работу, а Бруёвна-то не может в дом войти. И не поймёт — почему. В общем, помер Потап через две недели, сгорел будто. А Бруёвна всё ведьмино в старом доме оставляет, не может с нечистой душой в новый дом войти, вот так и живут теперь: Ленка — в новом доме, а душа её нечестивая — в старом. Мёрзнет нечисть без Ленкиного тела-то, как затопят Бруевы печь, так в полночь-то поленья, горящие, в старый дом и летят, чтобы нечисть согреть. Так и стоит старый дом, не сносят его — где же тогда нечистой Ленкиной второй половине жить? И мы вот в самую-то полночь и возвращались с тобой. Ой, засиделись мы с тобой, смотри, светает уже. У-у-у, три часа уже, — сказал Василий, посмотрев на часы. — Пойдём, хоть пару часиков вздремну, в шесть коров выгонять. Долго Колька не мог уснуть, слушая шёпот отца, рассказывающего матери ночное приключение, и её непонятный смех, и слова ещё более непонятные:
— Два мужика, а обделались, как бабы.
 Как бы там ни было, но с тех пор поверил Колька в нечистую силу.