Тропинки детства

    Каждое событие, происходящее в жизни человека, имеет свой характер, свою окраску, своё значение. Те, что остаются в памяти надолго, могут влиять на характер человека и менять не только его планы, но и ценности. Из рядовых же историй часто формируются картины прошлого, которые также могут оставить свой след как результат осмысления событий минувшего времени. Воспоминания о них можно сравнить с облаками, теряющимися где-то вдали, но можно сравнить и с плотно утоптанными тропинками, по которым человек не раз хаживал по жизни, начиная с детства.

Деревенька, в которой проживала семья Верочки Сорокиной, была похожа на десятки других, затерянных среди сибирских лесов и болот. Её единственная улица, растянувшаяся на два километра, начиналась и заканчивалась берёзовым лесом, с северной стороны селение огибала дорога, с южной протекала речушка, упиравшаяся в небольшую рукотворную плотину. Деревня, как деревня, в ней Верочка и родилась.

В четыре года девочка уже читала тоненькие книжицы, на передней обложке которых иногда красовалась фраза «Мои первые книжки», любила она и сказки. Представляя себя их героиней, она путешествовала в дальние края или же, подражая сестрице Алёнушке, просила младшего братишку не пить водицы из копытца Козлёночка (только вместо козлёночка Верочке виделся ягнёночек, потому что коз в их деревне не водилось). Но больше всего Вера любила мечтать. Главная её мечта была проста и незамысловата: ей хотелось побывать в лесу. Она спрашивала себя, почему деревья большие, а она маленькая, кто живёт среди этих деревьев, и когда она побывает там. Лес ей очень нравился, да и находился рядом: за их огородом на другом берегу речки, – надо было только в центре улицы спуститься по переулку к плотине и пересечь её.

Свою мечту Верочка осуществила, когда подросла. Однажды с подружками она перешла запруду и, пройдя по тропинке вдоль берега реки, ступила в таинственный и немного пугающий мир леса, но он оказался добрым, приветливым и совсем не страшным. Там ей приглянулась полянка, где росли самые красивые цветы на свете, – это были огоньки, похожие на солнышко. Полянка была полна этих милых созданий, и Вера стала часто наведываться туда.
В безветренную погоду огоньки стояли неподвижно, склонив соцветия к солнцу, когда же дул ветерок, они приходили в лёгкое волнение. В любую погоду – будь то спокойное тепло или порывистый ветерок – девочка подходила к цветам, наклонялась и, вдыхая запах ярко-оранжевых лепестков, разговаривала с ними. Ещё она любила собирать медуницу, сахарные стебельки которой вместе с ягодами пахучей земляники, росшей неподалёку от цветочной поляны, сбивали чувство голода, и это её успокаивало. А есть в то послевоенное время хотелось всегда.

Однажды, когда Верочке исполнилось шесть лет, она открыла для себя ещё одну тайну, связанную не с лесом, а с горницей дома, в котором жила с мамой и младшим братишкой. Под потолком над кроватью она обнаружила нишу, и конечно ей было любопытно узнать, что там находится. Как-то в один из дней, когда мама ушла на работу, Вера, сложив подушки одна на другую, попыталась заглянуть туда, но из-за малого роста дотянуться не смогла. Тогда она подняла руку и просунула её в нишу, и там в темноте под её ладошкой, зашелестели какие-то бумаги. Конечно, ей захотелось прочесть написанное, но вытащить бумаги не получилось: не дотянула ростом. И только потом, будучи взрослой, она предположила, что это могли быть письма дедушки, который ушёл на войну через неделю после её начала и которого она так и не узнала: он пропал без вести до её рождения. Куда потом подевались эти бумаги, Вере было неведомо, их тайна так и осталась неразгаданной.

Ещё девочка любила зимние катания на коньках-снегурочках,  ледовым полем для неё служила замёрзшая дорога, растянувшаяся вдоль той самой единственной деревенской улицы. Иногда коньки, привязанные к валенкам верёвками, развязывались, и коньки сваливались, но Вера снова старательно закрепляла их, и состязание с подружками продолжалось. Она частенько «прилетала» к своей любимой двоюродной бабушке Фросе, которую обожала и которая заменила ей и её братику родную, рано ушедшую из жизни. Бабушка кормила внучку скворчащей яичницей, поджаренной на сале, и это была настоящая вкуснятина.

Но были и печальные моменты. Так же, как и те, что дарили радость, они старательно укладывались в уголки памяти, и в течение последующей жизни время от времени всплывали на их поверхность. Один из таких моментов запечатлелся в памяти особенно чётко.
*   *   *

Повозка с нехитрым деревенским скарбом медленно тащилась по грунтовой дороге, везла телегу крупная рыжая лошадь с густой гривой. Управляла повозкой мама. Вера и брат сидели на мягких одеялах среди вёдер и кастрюль и с любопытством посматривали по сторонам. Семья переезжала в другую деревню. Это событие для Веры было впечатляющим: ей казалось, что из одного мира она переселяется в другой, – незнакомый, – и что этот мир будет лучше, чем тот, в котором она прожила первые десять лет.

Но другая деревня, как две капли воды, была похожа на ту, где она родилась: те же деревянные дома с крышами, крытыми дёрном с прорастающей травой на нём летом, то же мычащее стадо коров, степенно шествующее по деревенским улицам ранним утром на пастбище под бдительным оком пастуха, и те же огромные картофельные огороды с грядками овощей посередине. Разница была лишь в том, что в новой деревне было на две улицы больше, да к огородам с одной стороны почти вплотную подступала густая сибирская тайга, тогда как первую деревню со всех сторон окружали берёзовые перелески, а пугающая тайга была где-то там, за горизонтом.

Поскольку новое село имело три улицы и в нём проживало больше народу, то и жизнь в нём должна была быть намного интереснее. Так думала Вера. Но ощутить это «интересное» она не успела, потому что через год перешла в пятый класс, и нужно было уезжать из дома в райцентр, где находилась средняя школа. В семье решили, что Верочка будет жить у тёти, маминой сестры. Муж тёти, дядя Ваня, работал в ветеринарной лечебнице, и, имея доступ к спирту, нещадно пил, при этом ещё и ругался, а пьяниц и дебоширов Верочка боялась всегда. В такие моменты ей хотелось убежать из дома, но бежать было некуда, если только в свой любимый и спасительный лес, который и здесь был тоже рядом, – надо было всего лишь перейти через дорогу. Часто она так и делала.

У тёти с дядей было трое детей: старший, Колька, ровесник Веры, средний Витёк, моложе их на два года, и маленькая Иришка. Витёк с Ирой были ещё совсем мелюзга, и Вере с ними было намного проще, а вот с Колькой она нередко ссорилась, потому что он вечно придирался к ней, обзывал Сорокой-белобокой и дёргал за косы, а своими косами, длинными и пушистыми цвета золотистых хлебных колосьев, Вера очень гордилась. Колька носил полосатые штаны и часто строил ей рожицы.
- А ну, отойди от меня! – отталкивала она всякий раз его, когда он подходил к ней, намереваясь дёрнуть за косу. И добавляла: - Щас ты у меня получишь, крокодил полосатый!
Больше всего ей доставалось именно за «крокодила», так как это прозвище явно злило его, Вера догадывалась об этом.

Пятистенный дом дяди с тётей находился на окраине села у самого леса, дальше построек никаких не было, только лес и близко за ним болото. Весной, когда становилось тепло, Вера чуть ли не каждый день пропадала в лесу, брала с собой учебники и там учила уроки. Она с нетерпением ждала момента, когда от зимней спячки пробудится и оживёт природа, когда издалека прилетят скворцы и займут свои изящные домики-скворечники, устраиваемые добрыми людьми на деревьях. Особым восторгом и трепетом наполнялась душа Веры, когда в зелёный наряд одевались берёзы и расцветали подснежники, кремовый цвет которых радовал особенно. А когда становилось совсем тепло, она, как и раньше, набирала медуницы, чистила её стебельки и с удовольствием съедала. 

Она часто уходила в лес просто так, чтобы побыть одной наедине с природой. Отыскав скромные тёмно-синие с белыми прожилками цветы с необычным названием «кукушкины слёзки», она наклонялась к ним и, улыбаясь, осторожно поглаживала их хрупкие соцветия, – они казались ей беззащитными и очень ранимыми. Потом она шла дальше, к болоту. Подойдя, останавливалась у первых кочек и о чём-то думала, наверное об опасности, таящейся в водяном пространстве. У болота был свой запах: оно пахло мокрой травой, застоявшейся водой и необъяснимой тревогой. Тревога внушала страх и заставляла возвращаться обратно. Но вообще-то она никогда никого не боялась, ей даже в голову не могло прийти, что с ней в лесу может что-то случиться: нападёт зверь или человек. Этого в те далёкие времена не происходило, разве лишь Колька, притаившись где-нибудь у берёзы, мог испугать однажды, но он на такие подвиги отваживался нечасто, потому что лес ему не нравился. А вот болотная тревога страх Вере внушала, ибо таила в себе сумеречную темноту, неизвестность и нечто неразгаданное, прятавшееся в чёрно-коричневой воде между болтающимися кочками. Однажды из любопытства, пересилившего страх, Вера прыгнула на ближайшую, и она… зашаталась. Ступив другой ногой на вторую рядом и ухватившись руками за ветки  кустарника, она отскочила назад. Ощутив себя на твёрдой земле, перевела дух, и больше подобных экспериментов не проводила.

В послевоенное время деревенские сибиряки жили бедно, от голода народ спасался картошкой, выращенной на собственных огородах да молоком, если по силам было держать бурёнку. На содержание Верочки мама привозила некоторые продукты: картошку,  капусту и немного молока, тётя  готовила общую неприхотливую еду, и чаще всего она была скудной и однообразной.

Как-то приехав в райцентр по своим делам (это было в начале марта), мама привезла очередную порцию продуктов, в том числе полулитровую банку молока. Колька в этот день никаких каверз по отношению к Верочке не устраивал и даже наоборот, ходил за ней по пятам и канючил:
- Верка, я тоже молока хочу! Я так давно не ел молока, я даже забыл, как оно пахнет. Ты дашь молока?
- Не дам! – сердито отвечала Вера.
- Почему? - спрашивал он.
- Не будешь обзывать меня и за косы дёргать!
И тут он, сделав страшную гримасу и понизив голос, с расстановкой проговорил:
- Ну, так я украду его у тебя!
- Только попробуй, - выпалила она. – Я тогда тебя сажей ночью вымажу!

На ужин, как это часто бывало, тётя подала только что снятую с огня картошку и к ним солёные огурцы, больше на столе ничего не было, кроме хлеба и полулитровой банки молока, которая стояла рядом с Верой. Как у истинной владелицы этого лакомства, желания поделиться им у Верочки так и не возникло, потому что солёные огурцы давно и безнадёжно надоели, хотелось именно молока, хотелось до спазм в горле.
Нельзя сказать, будто она не видела, с какой завистью глядели на неё и её молоко двоюродные братья, – конечно видела. Видела и то, как они начали есть, перекатывая во рту горячие картофелины с огурцами, как давились и кашляли, с усилием проглатывая эту пылающую еду.

Стеклянная банка с молоком всё также стояла около Веры, но недолго. Скоро она приступила к ней. Братья, продолжая давиться обжигающими картофелинами, чуть ли не со слезами на глазах смотрели на Веру и её быстро убывающее молоко. Но это драгоценное лакомство Верочка съела сама – всё до конца, до последней капли, стакан за стаканом, запивая горячие картофелины белой сладостной прохладой. Когда ужин закончился, она ушла в комнату, где делила сон с маленькой Иришкой, – их кровати стояли рядом.

Ещё за ужином Вера догадалась, что тётя не довольна её поведением, но чувство голода и жажда молока пересилило всё, в том числе и сострадание к братьям. Истинную реакцию тёти девочка ощутила тогда, когда та подошла к ней и возмущённо сказала:
- Верка, ты съела три стакана молока, а Колька с Витькой ни одного!

Вера в ответ ничего не сказала, – она не понимала, как объяснить тёте, что ей самой очень хотелось молока, что она соскучилась по нему и что одного стаканчика ей было мало. От тётиных слов Верочке захотелось убежать в свой любимый лес, но на дворе стояла темень и повсюду лежал снег, такой же суровый и холодный, какими были слова тёти.

Верочке стало плохо. Плохо от того, что она не имела права выпить столько молока, сколько хотелось, что ею не довольна тётя, что рядом нет мамы. Она вспомнила взгляд братьев, устремлённый на неё во время ужина, вспомнила себя, раз за разом наполнявшую стакан живительным молоком из банки, стоявшей рядом. Ей стало жаль братьев и себя тоже. Она натянула одеяло на голову, закрыла глаза и заплакала, – тихонько, чтобы никто не услышал.

2026 г.

Фото из открытых источников.