Анатомия прелести зеркальный чертог духа

Приветствую Вас, мой драгоценный сопутник, неизменный путник по лабиринтам духа, чей проницательный взор так чутко улавливает тончайшие движения человеческого сердца!
Помнит ли Ваш дух, как в первом моем письме к Вам мы упивались чистейшим вином размышлений о любви? Как мы созерцали тогда тайну великого праиндоевропейского корня leubh-, давшего миру сладость латинского lubet, строгость немецкого Liebe и трепет английского Love? Мы говорили, что истинная любовь — это не эгоистическое обладание, а благоговейное, тихое предстояние перед святыней чужого бытия, способное растопить лед эгоизма, подобно тому как весенний туман сжирает мартовский снег на лесных опушках. Но сегодня, когда вечерние тени ложатся на старый паркет, а в воздухе разливается густой, почти осязаемый аромат антоновских яблок, я хочу увлечь Ваш ум дальше — вглубь той таинственной и пугающей бездны, где ложный свет мешается с вечной тьмой, а божественное — с бесовским подлогом. Мы прикоснемся к хирургии духа, разберем до последнего сустава анатомию страшного феномена, который святые отцы именовали прелестью, философия — метафизической гордыней, а современная клиническая психология — духовным нарциссизмом.
Присядьте ближе, вглядитесь в эти строки до боли в глазах, до осязания запаха мокрой листвы, до хруста тонкого льда под сапогом, какими овеян блеск старых заброшенных усадеб предзакатным часом. Мы будем созерцать тончайшие, едва уловимые движения человеческого сердца, описанные строгим, светоносным и трезвенным пером святителя Игнатия (Брянчанинова).
Давайте начнем с самого слова, обнажим его корень, как обнажает суровый осенний ветер корявые сучья дубов, и вслушаемся в него: «Прелесть». Какое странное, обманчивое, лукавое слово! Сегодня ослепленный мир легкомысленно рукоплещет ему, называя «прелестным» невинного ребенка, весенний цветок или изгиб женского плеча. Но каково его истинное лексическое значение, сокрытое в славянском языковом космосе? Корень этого слова — «лесть». Это обман, коварство, хитрость, фальшь, искусное и гибельное подражание истине. Приставка «пре-» здесь работает как старославянский увеличитель, возводящий ложь в абсолютную, предельную степень, как в словах преисполненный или превысший. Таким образом, прелесть — это сверхобман, это не просто заблуждение ума, а тотальная, захватывающая все существо иллюзия, облекшаяся в ризы фальшивого света. Это смертоносный яд, разлитый в хрустальный кубок с чистейшей родниковой водой. Слово это дышит чувственной, плотной красотой увядания, но оборачивается духовным мертвецом: это состояние, когда человек заворожен собственной красотой, своими мнимыми «добродетелями», своими тонкими душевными движениями. Он смотрит в мутное зеркало своей души и думает, что созерцает там Бога, но на самом деле из глубины темной амальгамы на него глядит его собственное, раздувшееся до размеров вселенной эго.
С точки зрения строгого православного богословия и догматики, прелесть — это глубокое, онтологическое повреждение человеческой природы ложью. В догматическом смысле исток прелести лежит в первородной катастрофе — грехопадении Денницы, утренней звезды, светоносного ангела, который захотел стать как Бог, но без Бога, замкнувшись в ледяной пустыне собственной автономии. Это метастаз первородного греха, когда тварь пытается узурпировать престол своего Творца. Святитель Игнатий (Брянчанинов), этот великий анатом человеческого духа, с ювелирной, почти хирургической точностью разделял прелесть на два основных вида. Первый — «воображение», или мнение, когда человек приписывает себе достоинства, которых не имеет, или считает свои обычные психические, эмоциональные состояния «благодатными озарениями», сочиняя свою святость, как беллетрист сочиняет дешевый роман. Второй — «умственное разгорячение», когда искатель духовности искусственно возбуждает свои нервы и кровь, начинает видеть галлюцинации: ангелов, нетварный свет, Христа, принимая эти грубые психические подделки за божественные визиты. Анатомия этого состояния тонка и страшна: человек начинает питаться не Богом, а своим личным переживанием Бога. Ему нужна не Истина, а сладость от сознания собственной исключительности и избранности, духовный гедонизм, перерастающий в неизлечимую слепоту. Догматическая трагедия здесь заключается в том, что человек совершает акт скрытого идолопоклонства — он ставит тварь на место Создателя, поклоняясь своему эго как высшей святыне.
Если мы обратимся к философии и истории, то прелесть предстанет перед нами как апофеоз абсолютного экзистенциального солипсизма. Мир и Бог перестают существовать как суверенные реальности, они превращаются лишь в блеклые декорации для бенефиса эгоцентричного сознания. Это та самая «воля к власти» Фридриха Ницше, которая испугалась собственной наготы и трусливо прикрылась маской фарисейского смирения. История религии знает немало таких трагических примеров: вспомните западноевропейскую средневековую мистику — экзальтированные, почти конвульсивные экстазы некоторых подвижниц, которые описывали свои отношения со Христом в терминах, пугающе близких к плотскому эротизму. Страстный, плотный, горячий, почти осязаемый экстаз, где кровь кипит, а ум мутится — вот первый и главный признак духовной катастрофы. Истинный же дух, по Брянчанинову, хладнокровен, мирен, глубок и прозрачен, как бескрайнее осеннее небо над заброшенной дворянской усадьбой, в нем нет надрыва, нет огня, сжигающего нервы, в нем царит святая простота и тишина.
А теперь давайте снимем мистические покровы, откроем окна, впустим холодный воздух и переведем взгляд на этот феномен сквозь призму строгой клинической психологии. То, что древние аскеты называли прелестью, сегодня профессора и психотерапевты именуют злокачественным духовным нарциссизмом. Это самый страшный тип личностной деформации, потому что он практически не поддается психотерапии. Обычный нарцисс защищает свое уязвимое, уязвленное «Я» деньгами, дорогими автомобилями, статусом или внешней красотой. Духовный же нарцисс заходит с козырей, против которых бессилен человеческий суд — он прикрывается Самим Всевышним. Его эго сливается с абсолютом, и любая критика в его адрес трактуется им как «гонения за веру». Клиническая картина этого недуга разворачивается по неизменному сценарию: грандиозность, завернутая в саван смирения. Человек без умолку говорит о своем ничтожестве, греховности и прахе, но горе тому, кто посмеет не заметить его «святости» или сделает ему малейшее замечание. Его «смирение» пахнет гордостью так остро, как пахнет антоновка в морозный день — густо, удушливо, приторно. Вторая черта — абсолютное отсутствие эмпатии, он глух к реальной, живой боли ближнего, окружающие люди для него — лишь безликие инструменты, статисты, на фоне которых он упражняется в своем «величии» и «милосердии». Наконец, психологическое расщепление — сплиттинг, когда весь мир для него жестко делится на «духовных» (то есть тех, кто восхищается им) и «плотских», «погибающих» (тех, кто видит его фальшь). Это глубинная психосоматика духа: когда нервная система, истощенная непосильным, самочинным постом, бдением или просто непомерным самомнением, начинает выдавать желаемое за действительное. Мозг компилирует из обрывков прочитанных аскетических книг «визиты вечности», а обычный гормональный всплеск или дофаминовый триггер принимается за «излияние благодати».
Посмотрите, как дьявольски красив этот обман, мой драгоценный сопутник. Он заманчив и страшен, как гнилушка в темных, глухих чащах, фосфоресцирующая в ночной тишине мертвенным, бледно-зеленоватым светом. В нем есть своя извращенная, пагубная поэзия — но это лишь сладостная поэзия распада, душевного гниения и вечной смерти. Земная любовь, о которой мы размышляли в первом моем письме к Вам, при всей ее хрупкости, греховной немощи и несовершенстве, неизмеримо честнее — она хотя бы знает, что она земная, она исходит слезами, страдает, сгорает дотла, падает в прах и снова в мучительном томлении тянется к недосягаемому небу.
Духовный же самообман никогда не плачет о своих истинных язвах — он лишь источает сладкие, искусственные, сентиментальные слезы умиления над самим собой, над своей воображаемой, хрустальной «чистотой». Бывает легкое, мимолетное дыхание юной души, готовое безвозвратно рассеяться в этом огромном мире, слившись с его предзакатными ржаными полями и сиреневыми облаками, но истинное спасение сокрыто лишь в глубоком, сокрушенном плаче сердца, который один способен собрать расколотого грехом человека воедино перед лицом грозной Вечности. Духовный нарциссизм безжалостно лишает несчастного и того, и другого; он навечно оставляет его в ледяном, безжизненном чертоге зеркального величия, где вместо Живого Бога звенящая, мертвая пустота, лукаво зашторенная тяжелой золотой парчой.
Будем же трезвенны, мой единственный друг, будем неусыпно бодрствовать над безднами собственного сердца. Будем искать не кровяных восторгов, не ложных мистических экстазов, не призрачных видений и воображаемых полетов души, а той тихой, неброской, бесхитростной правды, которая, как нищий странник, смиренно стоит у порога нашего дома. Она терпеливо ждет, когда погаснут лампады нашего тщеславия, когда мы наконец вдребезги разобьем свои внутренние зеркала и перестанем любоваться собственной тенью. Откиньте же эту душную завесу иллюзий, вдохните чистый, морозный воздух искреннего покаяния. Пусть умиротворенная тишина воцарится в Вашей душе, подобно тому как прозрачный покой опускается на заброшенные дворянские сады в глубокие осенние сумерки, когда на дне колодцев отражаются первые холодные звезды. До следующего письма, в котором, я верю, мы снова вернемся к живому, теплому и подлинному бытию.