Не лыком шиты. Лапоть раздора

Из цикла «А у нас в СНТ»

Ремейк повести Н. В. Гоголя «О том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем».

Славное товарищество было у Дениса Андреевича и Степана Никифоровича! То есть такое славное, такое душевное, что всё СНТ «Ковровец» умилялось, глядя на них, а соседние садоводства завистливо качали головами: мол, умеют же люди жить в согласии.

Прекрасный человек Денис Андреевич! Какой у него дом! Прошлогодней постройки, с мансардой, с пластиковыми окнами, которые его супруга, Марина, моет так, что стёкла исчезают вовсе и кажется, будто воздух в проёмах твердеет хрусталём. А какая веранда! А какой мангал из нержавеющей стали, заказанный аж из областного центра! Над мангалом висит кованый крюк для шампуров, а на крюке — маленький колокольчик, чтобы шашлык был с музыкальным сопровождением. Когда Денис Андреевич выходит на крыльцо в своём синем халате с жёлтыми кистями, то даже скворцы умолкают — до того значителен его вид.

А Степан Никифорович тоже очень хороший человек. Его участок непосредственно прилегает к участку Дениса Андреевича. Какой у него забор! Высокий, из плотной доски, без единой щели, выкрашенный в благородный серый цвет. Забор сей был возведён в прошлом мае в ответ на невинное и по-дружески очень вежливое замечание Дениса Андреевича о том, что «просматривается, Степан Никифорович, ваш огород с нашей веранды, а там у вас пугало, простое совсем, в пиджаке, и вороны над ним смеются». Степан Никифорович обиделся и поставил забор. Но обида вышла какая-то правильная, созидательная: забор вышел отменный, соседи залюбовались и стали здороваться ещё приветливее. Так они жили — душа в душу.

Бывало, Денис Андреевич выйдет к калитке и крикнет:

— Степан Никифорович, чайку с мятой не желаете?

А тот отвечает:

— С превеликим удовольствием, Денис Андреевич! Только сбегаю за своим вареньем из райских яблочек.

И сидят они на веранде, пьют чай, беседуют о высоком: о том, как правильно укладывать тротуарную плитку, чтобы не пучило, о преимуществах капельного полива перед дождеванием, о дерзком нраве сибирского кота Баси, который меж тем лежит на коврике и притворяется, что весь этот разговор его не касается, хотя ухо подрагивает в такт беседе. И так хорошо, так покойно было у них на душе, что, казалось, век бы не кончалась эта дружба.

Но злой рок уже точил свой серп.

Однажды в середине июня — а надо сказать, что июнь в том году выдался необыкновенно жаркий, с грозами по ночам и с каким-то душным предчувствием в воздухе, — Денис Андреевич затеял на своём участке эстетическое преобразование. А именно: решил он украсить угол веранды предметом старинного народного быта. Предмет сей был им найден накануне в сарае, под грудой рубероида, куда его, вероятно, положили ещё прежние хозяева — люди загадочные и, судя по оставленному наследству, с большим уважением относившиеся к плетёным изделиям. Это был лапоть. Настоящий лапоть из лыка, пожелтевший от времени, но ещё крепкий, с аккуратным плетением, с потемневшей верёвочкой на пятке. Лапоть был один — видимо, второй ушёл в мир иной ещё при царе Горохе. Но Денис Андреевич нашёл, что одинокий лапоть — это даже символичнее.

Он приладил его на стену веранды, под самым козырьком, и отошёл полюбоваться. Лапоть висел отменно. В нём чувствовалась та особенная деревенская стать, которой так не хватает городскому человеку в его бетонной жизни. Денис Андреевич даже продекламировал вполголоса: «Не лыком шиты, чай, не лаптем щи хлебаем», — и остался доволен и лаптем, и собой, и фразой.

На беду, через полчаса к нему зашёл Степан Никифорович. Зашёл без всякой задней мысли, просто принёс на пробу огурцы нового засола. Увидел лапоть и замер. Долго смотрел, склонив голову набок, потом приблизился, потрогал лыковую поверхность, понюхал зачем-то и произнёс с тем особенным придыханием, с каким говорят о вещах, в которых души не чают:

— А скажите, Денис Андреевич, где вы такой лапоть раздобыли?

Денис Андреевич, польщённый, рассказал про сарай и рубероид. Степан Никифорович слушал, кивал, а потом вдруг выдал фразу, от которой всё и пошло прахом.

— Продайте мне его.

Денис Андреевич усмехнулся.

— Помилуйте, Степан Никифорович, да зачем он вам?

— А я, знаете ли, давно ищу подобный экземпляр. У меня на кухне, над буфетом, пустует крючок. Я на него хотел повесить связку сушёных грибов, но грибы в прошлом году черви поели, а крючок остался. И так он меня смущает, так смущает, что я спать не могу. А ваш лапоть — он как раз на этот крючок. По деньгам не обижу. Даю триста рублей.

Тут надобно заметить, что Денис Андреевич, будучи человеком широкой души, в то же время чрезвычайно дорожил вещами, которые находил сам. В нём просыпался тогда некий собственнический азарт, которого он сам в себе не подозревал. К тому же лапоть ему нравился. Очень нравился. Он уже мысленно нарёк его «оберегом дома» и собирался вечером рассказать Марине, что теперь их веранда под защитой народной мудрости.

— Не могу, — сказал он тихо, но твёрдо. — Лапоть не продаётся.

Степан Никифорович побагровел. Не то чтобы он был жаден или настойчив сверх меры, но отказ задел его за живое. Особенно после того, как он уже мысленно повесил лапоть на свой крючок и представил, как будет пить чай и любоваться.

— Да что ж вы, Денис Андреевич, как этот... как неродной! — воскликнул он с обидой. — Я ж к вам по-соседски, с огурцами, а вы жалеете какую-то старую калошу!

— Это не калоша! — возразил Денис Андреевич, тоже возвышая голос. — Это, сударь мой, предмет крестьянского быта, историческая ценность! А вы — «триста рублей»! Да за триста рублей нынче даже пучок укропа на рынке не купишь, если торговаться не уметь!

— Ах, вот как! — Степан Никифорович аж поперхнулся. — Стало быть, я, по-вашему, и укропа купить не способен? Стало быть, я лыком шитый, по-вашему?

— Я этого не говорил! — закричал Денис Андреевич, хотя именно эта мысль, в самых общих чертах, у него в голове и промелькнула.

— Нет, сказали! Вы меня лыком шитым выставили! При всём честном народе! — Степан Никифорович обвёл рукой пространство, в котором честной народ был представлен только котом Басей, лениво жующим травинку, и скворцом на ветке.

Слово за слово, они поссорились. Да как! Степан Никифорович назвал лапоть «драным лаптем», а Денис Андреевич в отместку обозвал буфет Степана Никифоровича «шкафом безродным» и добавил, что крючок на том буфете висит криво. Тут уж Степан Никифорович побледнел, выронил банку с огурцами (банка, слава богу, не разбилась, но треснула по ободку) и ушёл к себе, хлопнув калиткой так, что Бася подпрыгнул.

На другой день Степан Никифорович подал жалобу председателю СНТ. В жалобе, составленной на листе в клеточку и написанной с большим нажимом, значилось, что Денис Андреевич возвёл свою веранду на три сантиметра ближе к забору, чем дозволяет устав. Три сантиметра эти были намерены им лично ещё в прошлом году, но великодушно прощены — до тех пор, пока лапоть не встал между соседями.

Денис Андреевич, узнав о жалобе, расхохотался было, но смех его быстро перешёл в ярость. Он сел и написал встречную жалобу — на то, что забор Степана Никифоровича отбрасывает тень на его, Дениса Андреевича, любимый куст чёрной смородины, и смородина от этого страдает, сохнет и, кажется, начинает горчить. К жалобе прилагалась веточка смородины в качестве вещественного доказательства.

Председатель, пожилой человек с лицом мученика, пил корвалол и пытался их мирить. Но куда там! Денис Андреевич наотрез отказался отодвигать веранду, а Степан Никифорович — укорачивать забор. Кончилось тем, что председатель махнул рукой, сказал: «Живите как знаете, антихристы», — и укатил на рыбалку.

И началась война.

Денис Андреевич, дабы насолить соседу, завёл петуха. Петух был породы «орловский голосистый» и орал так, что аж в соседнем СНТ собаки выли. И орал он исключительно в пять утра, глядя прямо в сторону участка Степана Никифоровича. Степан Никифорович в ответ приобрёл дождевальную установку и установил её так, что струя воды, повинуясь какому-то физическому чуду, перелетала через забор и аккуратно поливала веранду Дениса Андреевича — и особенно лапоть.

Лапоть намок, но держался.

Потом кто-то (история умалчивает, кто именно, но Бася, видевший всё с крыши сарая, мог бы многое рассказать) подсыпал в мангал Дениса Андреевича горсть дрожжей. Шашлык в тот вечер взошёл, как опара, и шампуры пришлось отмывать всей семьёй. А на следующий день на участке Степана Никифоровича таинственным образом закончилась вода в бочке — аккурат когда он намылил голову для мытья под открытым небом.

Так они воевали две недели. СНТ замерло в тревожном ожидании. Тётя Рая говорила, что видела, как ночами над забором летают какие-то искры — не то светлячки, не то знак свыше. Дед Кузьмич, глядя в бинокль, утверждал, что петух вырос уже до размеров небольшого орла и скоро начнёт охотиться на кротов.

Развязка наступила внезапно. В одну из суббот, когда Денис Андреевич, стоя на стремянке, поправлял свой несчастный лапоть, а Степан Никифорович с другой стороны забора налаживал свою водяную пушку, случилось невероятное. Бася, рыжий кот с немецкой родословной, который всё это время хранил нейтралитет, внезапно проснулся, сладко потянулся и пошёл к забору. Он вспомнил про лаз, который когда-то сам же и расширил. Лаз был засыпан щебнем, но дожди размыли щебёнку. Бася нырнул под забор и через мгновение возник на участке Степана Никифоровича. В зубах у него что-то болталось. Это был лапоть.

Бася, движимый одному ему ведомым кошачьим умыслом, решил, что лапоть должен принадлежать не Денису Андреевичу и не Степану Никифоровичу, а ему, Басе. И понёс добычу в беседку к соседу, где и улёгся на неё, как на перину.

Соседи, увидев это, оба кинулись к беседке.

— Лапоть! — закричал один.

— У вашего кота мой лапоть! — закричал другой.

— Нет, мой! — Нет, мой!

Они тянули лапоть в разные стороны, а Бася сидел рядом и смотрел на них с философским прищуром, словно хотел сказать: «Вот вы, люди, ссоритесь из-за куска сушёной травы, а я, кот, понимаю, что всё это суета».

В результате лапоть не выдержал человеческих страстей и разорвался. Денису Андреевичу в руках осталась пятка, Степану Никифоровичу — носок. Они застыли друг против друга, держа в руках жалкие останки былой красоты, и тут Степан Никифорович, глядя на пятку в своей ладони, вдруг всхлипнул.

— Денис Андреевич, — сказал он тихо, — а помните, как мы с вами в позапрошлом году вместе картошку окучивали? И вы тогда сказали, что я самый душевный сосед на свете.

— Помню, — ответил Денис Андреевич, и голос у него дрогнул. — А вы мне тогда банку опят подарили. Собственного засола.

— Подарил... — прошептал Степан Никифорович и сел на скамейку.

Минуту они молчали. Потом Денис Андреевич положил свою половину лаптя на стол, взял банку треснутых огурцов — ту самую, что Степан Никифорович выронил в день ссоры, — и налил по рюмкам наливки из холодильника. Выпили. Ещё помолчали. Бася, удовлетворённый восстановлением мира, свернулся калачиком на остатках лаптя и замурлыкал.

Война закончилась. Забор оставили как есть, веранду отодвигать не стали, петуха подарили тёте Рае (она давно просила), а дождевальную установку развернули в сторону оврага — поливать черёмуху. Лапоть склеили эпоксидной смолой и повесили обратно, только теперь ровно посередине забора — как символ общей беды и общего примирения.

Но история эта оставила в душах соседей какой-то странный осадок. Нет уже прежней весёлости в их чаепитиях, нет прежней лёгкости в разговорах о тротуарной плитке. Денис Андреевич, поглядывая на склеенный лапоть, иногда вздыхает и говорит в пространство:

— Ведь из-за чего поссорились? Из-за старого лаптя. Эх, Степан Никифорович, Степан Никифорович... Что ж мы... А ещё говорили: «Не лыком шиты».

А Степан Никифорович, сидя у себя на кухне перед крючком, на котором теперь висит связка сушёных яблок (грибов в этом году тоже не уродилось), молчит и думает о чём-то своём, невесёлом.

И когда я проезжаю мимо СНТ «Ковровец» и вижу их — сидящих каждый на своей веранде, глядящих в разные стороны, — мне делается грустно, и я говорю себе:

— Скучно в этом СНТ, господа! Очень скучно.

Ну в самом деле, поссориться из-за старого лаптя можно только тогда, когда скука становится невыносимой.

Конец.