И день прошёл и день грядёт. 1-4

4.
  Свой Nissan Qashqai цвета тёмно-красный металлик Матвей приткнул правой стороной вплотную к ограде таунхауза Головчиных. Сафрону пришлось подождать, когда он отъедет. Положив рюкзак на заднее сиденье, он сел рядом с Матвеем, огляделся и восхищённо воскликнул:
 —Знатная у вас телега!

   Губы Матвея Сергеевича чуть дрогнули в самодовольной усмешке, ничего не сказав, он включил радио. Диктор восторженно, будто сам заработал такие большие деньги, сообщал россиянам о том, что олигарх Потанин побил собственный же рекорд, а его состояние выросло до тридцати миллиардов долларов; что Москву почти всю уже очистили от снега, Роскомнадзор составил на «Радио Свобода» 195 протоколов, на окраине Луганска произошёл взрыв, Германия отказалась говорить о диалоге с США по поводу «Северного потока-2», а вдова Иосифа Кобзона рассказала о тайном ребёнке покойного певца.
 
  Остро чувствуя заметно подавленное настроение Матвея, Сафрон молчал и даже подумал о том, что вероятно тот уже не совсем рад тому, что пригласил его к себе, но после решил, что человек работал весь день до ночи и вполне мог устать.
Он не стал выводить его на разговоры, хотя и очень хотелось поговорить с новым человеком, ровесником. Молча смотрел он на пробегающие по обе стороны ярко освещённых проспектов массивы домов. Срывался снег, в машине было тепло, уютно, витал ощутимый аромат ванили, навигатор приятным женским голосом делал подсказки маршрута. Матвей переключил радио на волну «Эрмитажа», Билли Холидей пела «Summertime». Сафрон расслабился, стал про себя подпевать певице, нежась в уютном кресле. Резво проскочив Чёрную речку, свернули на Песочную набережную. Сафрон с интересом вглядывался в правую сторону Малой Невки с заснеженным строем деревьев, старыми домами с вкраплениями новых современных стильных высоток с зеркальными окнами. Не выдержав, сказал:
 
  — Какой красивый массив на той стороне реки, Матвей Сергеевич.
 — Крестовский остров, вотчина богатеев. Вы, в самом деле, никогда не были в Петербурге? — Матвей Сергеевич, смотрел на дорогу, ехал быстро, стрелка спидометра пожрагивала у отметки сто километров в час.
  — Представьте, не был и потрясён видами, — Сафрон поймал себя на мысли, что чуть не сказал много раз сегодня слышанное им Мотя и откинулся головой на подголовник. — Мы ровесники, по всему, а меня, честно говоря, всегда тяготят официальные отношения между молодыми людьми, как-то это неестественно. Может, перейдём на ты?
 — Конечно, Сафрон, — не отрывая взгляда от дороги, кивнул Матвей.
 — Ты не поверишь, но я и в России впервые. Знаешь, чувствую себя лилипутом, так поражают питерские масштабы с мостами, бесконечными набережными, историческими зданиями, соборами, шедеврами великих скульпторов, — проговорил Сафрон, глядя в окно, — мне даже Москва теперь кажется маленькой, мне показалась она как бы вся сбита в центре, хотя я знаю, что она огромная.
 
  — Приестся, если с годик здесь пожить. У нас говорят — деревенька наша маленькая. Летом здесь поинтересней, хотя и не протолкнуться от туристов, особенно китаёзи утомляют, правда, в этом году из-за ковида их мало было, — сказал Матвей, — а шедевров у нас много. Увековечили кошек, собак, коням и птицам памятники поставили, даже дворнику, фонарщику и Остапу Бендеру, всё выделиться хотим, а город разваливается.
 
  — Думаю, это кокетство питерцев насчёт маленькой деревеньки. Нет, конечно, местному жителю годами спешащему на работу по обыденным делам, приедаются виды города. Я очень люблю рассматривать лица старых домов, представлять людей, живших в них в иные времена. Такие дома с биографиями и историей с особой аурой. У нас в Баку тоже много домов, построенных в царское время, есть даже древняя крепость. Внутри неё живут очень скученно, жители называют это место «внутренний город». Помните фильм «Бриллиантовая рука»? Эпизод с путаной у аптеки, где Никулин «поскользнулся, упал, очнулся, гипс»? Это там снимали, подошёл восточный антураж.
Матвей первый раз за всё время рассмеялся.
 
  — У наших домов, Сафрон, тысячи физиономий и гримас, не город, а сплошная история, не всегда красивая. С царскими лицами, с лицами гениев, чекистов и декабристов, известных куртизанок и революционеров — город трёх Революций, кто только в нём не жил.
Они переезжали Тучков мост, Сафрон наклонился к окну, чтобы взглянуть на реку и ахнул:
 — Ух, как высоко!
 — И глубоко. Надёжное место для самоубийц. У нас, кстати, живёт один такой активист. Постоянно прыгает с Мало-Конюшенного моста в Мойку. Один раз даже с Дворцового моста прыгнул, говорит, бодрит и стресс снимает, мечтает попасть в книгу рекордов Гиннеса, — ухмыльнулся Матвей.
 —  Хобби, однако, небезопасное.
 — Это Питер, детка, кругом вода, — рассмеялся Матвей, — сейчас переедем Васильевский остров, перескочим ещё один мост и ступим на твёрдую почву Благовещенской площади. Хотя прямо под ним когда-то был канал, который засыпали, воды у нас много.

  Окрестности притягивали Сафрона новизной, навевали разные ассоциации, связанные с книгами о Петербурге, героями этих книг, он неотрывно смотрел в окно. Но они быстро проехали Васильевский остров, перескочили большой мост с красивыми чугунными решётками с конскими головами. По правую его сторон зимовали суда, вдалеке был виден купол храма. Они переехали площадь и остановились у ворот, за которыми стояла будка охранника. Матвей посигналил, ворота открылись. Осторожно проехав по узкому двору-колодцу, он припарковался в месте, где был указан номер его машины. Сафрон с любопытством озирался, такие дворы сохранились и в Баку, но дома здесь были повыше, а дворы выглядели мрачнее.
 

  У большинства водителей есть странная привычка. Припарковав машину, отходя от неё, они обязательно оглядываются, будто хотят убедиться, что их красавица не убежала, стоит там, где её оставили. На миг остановился и обернулся Матвей, а с ним и Сафрон, неожиданно подумав, что такого цвета машину он никогда бы не купил.
Тут нужно бы сделать небольшое отступление, может быть и в ущерб ровному течению повествования, но без него читателю трудно будет понять подводную часть отношений в семье Голубятниковых. Придётся сказать и об одной «закавыке», происшедшей уже с женатым и немолодым отцом Матвея, которая привнесла в его семью скрытое напряжение, витающее незримым фантомом. Скрытое под семью печатями для членов семейства Голубятниковых оно не высвечивалось: семейство жило обычной жизнью, но фантом обосновался здесь навсегда. Начать придётся издалека.
Дед и бабушка Матвея Голубятникова поселилась в этом доме после войны. Деду Матвея — фронтовику, гвардии капитану Андрею Ивановичу Голубятникову дали с женой комнату в трёхкомнатной коммунальной квартире. Соседями были простые хорошие люди — вдовый и одинокий ветеран Пахомыч, воевавший ещё в Гражданскую войну и дворничиха Аглая Семёновна. Её родственники сгинули в блокаду, она выжила. В этой квартире родился отец Матвея Сергей Андреевич Голубятников.
 Жили трудно, но дружно. Аглая Семёновна и жена Андрея Ивановича ухаживали за немощным соседом, обстирывали, вместе отмечали праздники, дни рождения, когда же в 1956-м родился Сергей, бездетная Аглая Семёновна с удовольствием и нежностью стала надёжной нянькой ребёнка, на которую всецело можно было положиться. Отец Сергея, бывший армейский разведчик, пошёл работать в милицию, мать училась заочно в педучилище и работала воспитательницей в детском саду.
 

  Жизнь понемногу налаживалась, город оживал, приходил в себя после безумной стихии войны. Старик Пахомыч вскоре после рождения Серёжи умер. Голубятниковы и Аглая Семёновна достойно его похоронили, а комнату старика город отдал семье Голубятниковых. Сергей жил обычной жизнью советских людей, хорошо учился, занимался боксом, ходил в радиокружок, ездил, как все советские дети в пионерские лагеря. Отец хотел видеть сына военным. С фронтовых времён у него оставались друзья офицеры, некоторые заняли высокие должности, он с ними переписывался.
   

 Когда Сергей оканчивал школу, отец списался с одним из товарищей по фронтовому братству в Москве и попросил посодействовать в поступлении сына в военное училище. Сергей, наверное, и сам бы поступил: спортсмен, социальное положение правильное, комсомолец, отец фронтовик. Но отца не ослушался, хотя подумывал о гуманитарном образовании. Провожая его на учёбу, отец напутствовал сына: «Пограничная служба, сынок, самое надёжное место, чтобы стать мужчиной».
 
  За время учёбы Сергей крепко сдружился с земляком Третеньевым Глебом. Служить их направили в одну пограничную зону в Азербайджане, но в разные погранотряды. Сергей попал в Астаринский погранотряд на иранской границе, а Глеб в небольшой городок Масаллы;. Они периодически встречались, однажды их отпуска совпали, и они три недели весело провели время в родном Ленинграде.
 

  Служба у Сергея выдалась неспокойной, нарушителей границы хватало. В Иран бегали и местные жители талыши, у которых на той стороне были родственники, бегали и оттуда. Ловить случалось и настоящих вооружённых диверсантов, контрабандистов и перебежчиков с обеих сторон. У Глеба же текла скучнейшая служба. Отряд контролировал паспортный режим на транспорте — это была пограничная зона, сюда можно было попасть или по прописке, или со специальным разрешением. Редкие поездки в районный центр Ленкорань на концерты и кино в Гарнизонный Дом Офицеров были для Сергея единственным местом, где он мог видеть женщин. Через год он затосковал.
 

  Вспоминая напутственные слова отца о том, что на границе он станет настоящим мужчиной, Сергей саркастически усмехался: женщин в его жизни ещё не было. Сердце горячо билось в крепком молодом теле, но с желанными и горячими женщинами он пока встречался только во снах. На третий год службы он познакомился в Доме офицеров с местной девушкой Ларой. Правдами и неправдами выторговывал он себе увольнительные в районный центр для встреч с ней. В Олимпийский для СССР год они поженились. В отпуск он поехал с женой, когда она была на восьмом месяце беременности, а перед самым отъездом обратно у неё начались схватки, ночью она родила девочку. Родители упросили сына оставить жену на время у них, с тем, чтобы она оклемалась, дочь немного подросла и окрепла, на это соглашалась и Лара.
 

  Сергей вернулся в часть, а через семь месяцев получил от отца письмо, в котором он в привычной для него протокольно милицейской форме, сообщал, что ему доложили бдительные бабушки-соседки о том, что несколько раз видели сноху на прогулках по бульвару с коляской в сопровождении солидного моложавого мужчины, с которым она весело беседует. Отец сообщал, что парочку он выследил, провёл с ухажёром мужицкую политбеседу и тот с извинениями ретировался. Со снохой беседы не вышло, она выплеснула на него ушат гнева в оскорбительном тоне, а вечером пошла в магазин и пропала.
 

  Для Сергея это был удар страшной силы, он истосковался по молодой жене, хотел видеть её и дочь, а покинуть часть сейчас никак не мог. Отец держал его в курсе событий. Вскоре Лара написала его отцу письмо. Сообщала, что полюбила другого человека, о дочери ни слова. Забегая вперёд, скажем о том, что со временем отец по суду добился лишения родительских прав кукушки, позже был оформлен и развод.
Старики воспитывали внучку, но на подходе были неизбежные возрастные болезни, и хотя отцу не хотелось ещё раз злоупотреблять своими связями, он опять обратился к своему другу в Москве. На пике перестройки отца-одиночку с ребёнком на попечении заслуженных престарелых родителей перевели поближе к дому в Выборгский погранотряд.
 

  Отношение Сергея к женщинам к этому времени сильно изменилось, обида сделала его циником. Случались у него недолгие отношения с разными женщинами, но о женитьбе он не думал, стал потихоньку попивать. Дочь своим присутствием (а она была очень похожа на мать), напоминала ему о неверной супруге, относился он к ней с холодком, а Вера росла дерзкой и задиристой, но училась хорошо.
 С отцом отношения были сложные, девочка будто чувствовала своим женским естеством его отторжение и обиду. И всё-таки Сергей женился на тихой мышке-разведёнке. Была ли здесь любовь? Трудно сказать. Она ему нравилась, но горький опыт семейной жизни, заноза в сердце, заставляли его долго присматриваться. Они прожили не в браке больше двух лет, прежде чем расписаться.
 

  Умная, тонкая и образованная женщина, разглядела в нём надломленность, но и временами прорывающийся из-под спуда каких-то жизненных обид юношеский задор, острый ум и тонкий юмор, да и статен он был и горяч и она не подгоняла события, любила.
 Расписались они, когда ему шёл тридцать восьмой год. Он всё ещё капитан, Ольге Николаевне тридцать лет, она врач педиатр. Было бы странно, если бы отношения мачехи и дерзкой падчерицы сложились, но они неожиданно переросли в крепкую дружбу и добрые отношения, — тактичная и мягкая Ольга Николаевна принесла в семью перемирие и спокойствие. А в начале девяносто третьего в эру разгульного ельцинизма родился поздний ребёнок Матвей и Сергей Андреевич успокоился — с этой женщиной тыл виделся ему надёжным.
 

  Он продолжал вести переписку с другом и земляком Третеньевым Глебом. В восемьдесят шестом его перевели на тяжёлый участок в Таджикистане, а в восемьдесят седьмом капитан Третеньев в бою с диверсантами был серьёзно ранен в бедро. После госпиталя в Душанбе Глеб долечивался в Ленинграде. Его комиссовали, год он не работал, ходил с тростью, смог устроился в военкомат. В Ленинградском госпитале Сергей друга навещал, помогал его матери. Глеб жил с матерью, ходил в холостяках ещё долго. Уже в новом веке он женился в возрасте сорока шести лет на тридцатилетней женщине, муж которой погиб в первую чеченскую войну. У них родился сын Герман, названый в честь отца Глеба. Недолгим было счастье капитана: нога стала сохнуть, мучили боли, мышцы атрофировались, что-то с сосудами. Воспалительный процесс заставил лечь в больницу, из которой он не вернулся — умер на операционном столе.
 
  Пока Глеб был жив, друзья дружили семьями, благо жили рядом, нужно было просто перейти площадь. Дочь Сергея Андреевича Вера окончила институт иностранных языков факультет испанского языка, осталась работать в университете, вышла замуж, жила с мужем в его квартире, некоторое время работала с ним в Венесуэле, с детьми у них что-то не сошлось, развелись, она вернулась в родительский дом.
 Через некоторое время в семье случилось пополнение. Дочь сошлась с кубинцем, с ним они жили на съёмной квартире. Когда Вера родила мальчика, мулат уехал на Кубу, а дочери ничего другого не оставалось, как вернуться с ребёнком в родительский дом. Поскольку папу кучерявого мальчика звали Серхио, записали его Александром Сергеевичем, фамилию дочь вписала свою, девичью. Курчавого ребёнка Сергей Андреевич сразу прозвал «солнцем русской поэзии» и всем сердцем полюбил.
 

  Ольга Николаевна и Сергей Андреевич обожали мальчика. Сейчас мальчику шёл четырнадцатый год, его все любили за весёлый нрав, говорливость и склонность к пылким дебатам с взрослыми. У Веры сейчас был немолодой поклонник, она, в основном проживала у него. Он имел какие-то дела с людьми, имеющими недвижимость в Испании, так что, как говориться, деловой человек убил двух зайцев — нашёл и подругу и прекрасного переводчика.
 

  Пришло, однако, время сказать и о самой «закавыке». Сергей Андреевич и его жена после смерти Глеба не оставили его супругу без внимания. К тому времени уже майор Голубятников вышел на пенсию и руководил ЧОПом с профилем охрана банков, этому поспособствовали и протекция отца к тому времени заслуженного полковника милиции на пенсии и послужной список самого Сергея Андреевича. Заработки у него были в то время солидными. Он помогал вдове продуктами, деньгами, помог устроиться на работу в банк, проведывал её и с женой и сам. Вот в одно из этих посещений и случилась эта «закавыка».


   Татьяна в этот день была на больничном, Ге;ра в школе. Она накрыла стол, достала коньяк, они, болтали и незаметно выпили всю бутылку. Нет, Сергей Андреевич не делал никаких поползновений, она сама его обняла, стала целовать, говорить горячие слова и он не совладал с собой. Зачем она это сделала, остаётся только гадать: коньяк ли был виноват, почти четыре года жизни женщины без мужчины, порыв ли. Но Сергей Андреевич, ещё при живом Глебе, всегда испытывал симпатию и волнение при встречах с ней с первого дня их знакомства, между ними проскочила трепещущая живая искра.
 

  Он замечал, как она смотрит на него, как здоровается и прощается, как слушает его и смеётся его остротам. Они почти не говорили после этого, он ушёл от неё в ужасных муках стыда и раскаяния, но и с острым чувством, что такого счастья в постели с женщиной он не испытывал никогда. И ещё он был почти уверен, что его тихая, но глазастая и проницательная жена, которая всегда присутствовала на их совместных посиделках у Глеба, с её чутким локатором должна была заметить эти незримые отношения.
Некоторое время он избегал встреч с Татьяной, приходил к ней, когда дома был её
сын, но его продолжало тянуть к ней. Как-то он зашёл поздравить её с днём рождения и обратил внимание на выступающий арбузиком живот. Хорошо было видно, что время для аборта давно прошло. Спросил, с ужасом ожидая ответа, который н  апрашивался. Она коротко ответила «Да».

  Ушёл в смятении, а о рождении ребёнка ему сказала жена, она увидела Татьяну с коляской на канале. Это было так неожиданно, что она не поверила своим глазам, растерялась, в голове быстро пронеслось резонное: что ж, она молодая женщина, Глеб умер почти пять лет назад. Она была в таком ступоре, что не решилась с Татьяной заговорить. Та в это время остановилась, нагнулась к коляске посмотреть на ребёнка, а она быстро бочком проскочила вперёд.
 

  С волнением она рассказала о встрече мужу. Он выслушал её, побледнел и даже не смог для конспирации показать волнение и изумление, только крякал и ёрзал на стуле. Ничего этого не заметив, жена продолжала, захлёбываясь, говорить о том, как она растерялась, поразилась и не смогла подойти к Татьяне. Неожиданно она спросила: «А ты когда её в последний раз видел?» и, наконец, обратила внимание на то, что веко у мужа подёргивается и он бледен. Он что-то невразумительно ответил вроде, не помню даже, давно уже не видел. Тогда она посмотрела на него долгим пытливым взглядом, видимо, сводя воедино неожиданные нити своих ассоциаций и мыслей, и ничего больше не сказав, ушла на кухню.
 

  Мужчина часто не может вспомнить в каком платье была его жена на дне рождения, но женщина всегда запомнит, как она смахнула ниточку с плеча на его пиджаке в день его рождения, и как он при этом широко улыбнулся и нежно поцеловал её. Пытливо вглядевшись в глаза, она может увидеть и то, что мужчина пытается скрыть.
 

  А Сергей Андреевич в тот же день, посланный в супермаркет за покупками, зашёл к Татьяне. Он долго сидел у кровати крохи, вглядываясь в странное сморщенное личико. Татьяна предложила ему кофе, он не отказался, пили молча. Он часто поглядывал на кроватку, где сладко посапывал ребёнок. «Твой, твой, Серёжа, — сказала она, угадав, что он не может подобрать слов, — и он не болен, но у него мозаичный синдром Дауна. «Что ж ты такую муку нам обоим оставила?!» — простонал, обхватив голову руками Сергей, Татьяна погладила его по голове, еле слышно сказав: «Он же живой был, Серёжа, бился у меня под сердцем, жить хотел».
 

  Сергей Андреевич ушёл от неё в слезах. Странно, но жена эту тему больше не поднимала, но пошла к Татьяне с подарками для ребёнка, отношений не выясняла. Что могла сказать? Просто обняла её, они плакали обнявшись. Она и после часто забегала к Татьяне, помогала ей, нянчилась с ребёнком. Приходил и Сергей Андреевич, подолгу сидел с ребёнком на руках, со странным выражением на лице, в котором смикшировались нежность и горечь. Мальчика назвали Игорем, с пяти лет он ходил в детский сад, говорил медленно, но всё понимал, занимался дома с учителем и логопедом.


  Когда приходил Сергей Андреевич он первым горячо обнимал его, а ещё горячей его супругу, у которой всегда выступали на глазах слёзы. Никогда они с женой не говорили о сути этой «закавыки».
Когда Сергей Андреевич перешагнул рубеж шестидесяти лет, в ЧОПе его нагло «подсидели» молодые зубастые сотрудники новой саванной формации. Он уволился (отец скончался в этом году), год занимался тем, что обустраивал дачу, ещё полгода бил баклуши, а после устроился охранником на платную стоянку. Не потому, что денег не хватало, а чтобы быть на людях, — любил он поговорить.
 

  Ну и, наконец, нужно сказать о том, что дети Сергея Андреевича — дочь Вера, сын Матвей и Саша — «солнце русской поэзии», сын Веры, учились в одной школе, в этой же школе учился сын Татьяны Герман. Он дружил с Сашей, был вхож в семью Голубятниковых и даже мужскую половину семьи стриг, так как работал в мужском салоне стилистом. И Саша ходил в гости к Герману, обожал маленького солнечного мальчика Игоря. В этом же доме когда-то жила семья Клавдии Дмитриевны Джавад-Заде, здесь родились их девочки, они учились в одной школе с детьми Голубятниковых.


  Старшая дочь Вера окончила школу на два года позже Матвея, именно она походатайствовала перед отцом за Матвея, который после института мыкался на побегушках по разным юридическим конторам. Надежда окончила школу ещё позже, а Люба в прошлом году. Так что все дети и их родители были между собой знакомы. Как все они гуляли по городу, гоняли на самокатах и велосипедах, плясали на школьных дискотеках, сходились во дворе и даже встречались летом на пляже реки Оредеж. Дача Голубятниковых на станции Красницы была всего в пяти километрах от Вырицы, а от станции Красницы до Вырицы был всего один прогон на электричке. Иногда Саша и Герман гоняли в Вырицу в гости к Головчиным на велосипедах.

* * *

  Голубятниковы жили на первом этаже. Не успел Матвей нажать на кнопку звонка, как за дверью раздалось поскуливание и поскрёбывание. Дверь открыл мужчина в полосатой пижаме, правой рукой удерживающий за ошейник крупную овчарку, щёки его пылали, глаза весело блестели, по всему, он был изрядно навеселе. Пристально глянув на гостя, он сказал, сочным хрипловатым баском:
 —Добро пожаловать в наши гостеприимные пенаты. Я, так сказать, глава большого семейства Голубятниковых, Сергей Андреевич Голубятников.
Протягивая руку гостю, он выпустил ошейник, а пёс мягко подступил к ногам Сафрона, присел, поднял голову, повиливая хвостом, изучающе уставившись на него. Сафрон рассмеялся:
 — Извините, Сергей Андреевич, друг человека хочет познакомиться первым, нужно уважить.
 — Тихо, тихо, фу, Карацюпа, свои, — приказал псу Сергей Андреевич.
Сафрон тихо опустил руку и ласково потрепал пса за ушами. Тот удивлённо повернул голову к Сергею Андреевичу, будто спрашивая: вы это нахальство видели?
 

   Сафрон представился и протянул руку Сергею Андреевичу. На его, как ему показалось, намеренно жёсткое рукопожатие, он ответил не менее крепким.
 — Папа, убери, пожалуйста, собаку, дай нам раздеться, — недовольно глянул на отца Матвей.
 —Так, так, — отступил с собакой Сергей Андреевич, удовлетворённо потирая руки, — имя у гостя хорошее, исконно русское, рука крепкая, собака хорошего человека признала, Карацюпу не проведёшь. Смывайте, господа, с рук модный микроб и милости просим к столу, а я пока к супруге зайду, она, знаете ли, немного приболела, доложу о госте.
   

  За столом сидели двое парнишек. Один лет четырнадцати, русоволосый, кучерявый, смуглый, со смуглостью хорошего летнего морского загара; второй был постарше, с детским девичьим лицом, худенький, с модной причёской и серьгой в ухе. Когда Сафрон с Матвеем вошли, они дружно привстали и поздоровались. Сафрон представился. Ребята одновременно произнесли свои имена и рассмеялись, глянув друг на друга.


  На столе стояли холодные закуски, кетчуп, бутылка Кока-Колы, салаты, две коробки из KFC с куриными крылышками и картошкой, графин с остатками коньяка. Саша пулей метнулся за тарелками и приборами для Матвея и Сафрона. Вскоре появился и Сергей Андреевич. Он переоделся в спортивный костюм, за ним шла овчарка и улеглась у его ног. Сафрон смотрел на него, и неожиданная мысль пришла ему в голову: «Уходящая натура прошлого века! Таких лиц уже почти не осталось — они из того советского вчера, из телевизионных передач, из фотографий в том ещё «Огоньке». Такими были друзья отчима моего отца и некоторые пожилые учителя в моей школе».
 — Мы сегодня ужинаем современно, — потирая руки, говорил Сергей Андреевич, — юный друг России из Узбекистана по звонку доставил нам на велосипеде эти заморские яства.
Приподняв почти пустой графин, с сожалением в лице, он цыкнул зубом:
 — Горючее, однако, закончилось, извините. Запасов дома не держим, а в магазинах уже не дадут — комендантский час для пьющих.
 — Я сейчас принесу. У меня в рюкзаке бутылка хорошего бакинского коньяка, — суетливо встал Сафрон. Матвей искоса недружелюбно глянул на него, хотел было что-то сказать, но сдержался. Сафрон принёс коньяк, Сергей Андреевич удовлетворённо потёр руки и приказал Саше:
 — Сгоняй-ка, солнце русской поэзии, принеси рюмки для Матвея и Сафрона.
Глядя в тарелку, Матвей угрюмо бросил Саше:
 — Мне не неси.
 — Я тоже не хочу, — сказал Сафрон, — но символически поддержу.
 — Ну, за встречу, — Сергей Андреевич разлил коньяк и торопливо выпил, Сафрон чуть пригубил, отставив рюмку, положил себе в тарелку картошки, а Матвей, выпив колы, встал.
 

  — Сафрон, я постелю тебе в моей комнате на диване, Сашка тебя проводит. Я устал, завтра трудный день, — бросил он и ушёл.
Сергей Андреевич проводил взглядом спину сына, налил себе коньяка, бурча: «Поздороваться трудно, не переломился бы. Нынешние юристы устают, как шахтёры, таская из шкафа в шкаф папки с юридическим шлаком». Выпив коньяк одним глотком, он задумчиво пожевал губами и крякнул.
 — Извини, Сафрон, старого дегустатора за прямоту, но этот хороший коньяк, наверное, разлит в честь нерушимой армяно-азербайджанской дружбы. В нём, как и в их дружбе, соединились непримиримые разногласия обычного спирта и ароматических добавок с запахом коньяка.
 —Привыкайте, Сафрон, дедушка ужасно любит выдавать глубокомысленные перлы такого рода, — рассмеялся Саша, а с ним и Ге;ра.
Сергей Андреевич усмехнулся и опять потянулся к бутылке.
 — Дедушка, не пей больше, пожалуйста, — тронул его за руку Саша.
 — Солнце русской поэзии, милейший Александр Сергеевич, даю слово, что это финальная рюмка. Я старый солдат и меру знаю, внучек, слово пограничника.
Он выпил. В этот раз кривясь и зажевал лимоном.
 
  — Сафрон, рассудите нас, пожалуйста, мы тут с дедом спор затеяли по поводу последних протестов после ареста Алексея Навального, — поёрзав на стуле, обратился к Сафрону Саша, — Дед категорично утверждает, что в наше время протесты бессмысленны, что личности не могут сейчас появиться, что их не может быть в годы упадка и деградации. Он считает, что выдающиеся личности появляются только в годы энтузиазма и подъёма стран, а они вряд ли в ближайшее время появятся, так как сейчас время всеобщего помешательства. Дед любит говорить красиво со всякими прибаутками. Нет, говорит, теперь ни писателей, ни философов, ни политиков, ни режиссёров, ни людей, которых можно было бы считать лидерами, их заменили дилеры и киллеры, а мы с Ге;рой…
 — Нет так же хороших токарей, фрезеровщиков и портных, — не дал ему договорить Сергей Андреевич, обгрызая куриное крылышко крепкими зубами. — Блохеры, юристы, кассиры, комики и доставщики жрачки самые рабочие специальности, ещё, как это… консуматорши, хе-хе, и сутенёры. Кто-то из римских мудрецов говорил, что чем ближе крах империи, тем безумнее её законы — то сейчас и у нас. Каждый новый закон хуже и злонамеренней прежнего. Утверждаю, мы идём к краху, у нас дутые злонамеренные законы, дутые писатели, дутые политики, дутый патриотизм, фальшивая буржуазная мораль, дутые цифры рейтингов, дутая экономика, дутое равенство социальных прав людей, дутое право равенства возможностей, пожалуй, даже деньги дутые, Сашок. Как Ильич говорил? «Никакое право не стоит ни гроша, если это право нельзя реализовать». Точка. Самое благодатное время для рождения тирании или войны, а она, утверждаю, не за горами. Впрочем, это везде так сейчас, во всём мире… всё злонамеренно, некомпетентно, импотентно, и как бы для прикола, хиханьки да хахоньки и сиски-масиськи.
Сафрон рассмеялся.


  — По поводу злонамеренности один писатель фантаст сказал, что не нужно приписывать злонамеренности, тому, что вполне объясняется глупостью…
— Так это самая взрывоопасный коктейль — смесь глупости и злонамеренности, — перебил его Сергей Андреевич. — Салтыков-Щедрин про это прописал ещё в девятнадцатом веке. Ничего не изменилось, продолжают Волгу замешивать толокном.  командуют и плодятся фаршированные глупостями головы, а сказано ведь: несть глупости горшия, яко глупость. И ещё из старости, из летописей русских: выбирали достойнейшего, а выбрали полезнейшего.


  Сергей Андреевич многозначительно поднял палец вверх.
— В летописи, Сашок, в летописи, ферштейн? Неглупый был у нас народ.
—Это правда, — рассмеялся Сафрон, — но я не докончил высказывание писателя о глупости, а он заключил, что при этом нельзя исключить и злонамеренности.
— Умно, — довольно качнул головой Сергей Андреевич. — Стоит хоть раз внимательно посмотреть в глаза наших чиновников, депутатов — пустота! Космическая пустота, заполненная глупостью, алчностью и страхом расплаты, чёрт бы их побрал Наполеонов в костюмах от конфитюр, тьфу от кутюр. Ну, право слово, у них в глазах цифры вертятся, как у кота Тома в мультике.
 

  — Дед, разве Навальный похож на этих депутатов? — возразил Саша, — он молодой, борется со всеми этими дутыми вещами. Молодёжь считает его лидером, человеком способным повести за собой. В конце концов, поколение советских пенсионеров вымирает, им не до митингов, дожить бы спокойно, кто-то должен же изменить этот порядок, кто, как не молодые…


   — Навальный, — хмыкнул Сергей Андреевич. — Запальный, Провальный, Хлебальный, — Поп Гапон болтливый. Выводит пацанов на митинг под дубинки славных росгвардейцев, а они с удовольствием исправляют сколиозы их хребтов, искривлённые долгим сидением за компьютерами, упаковывают в автозаки, а самые гуманные наши судьи с удовольствием штрафуют мелюзгу, причём расплачиваются за неё несчастные родители. Ну, не отличный ли метод пополнять бюджет?! Сытая, хорошо одетая толпа протестантов с телефонами орёт: позор, позор, позор, он нам не царь, обнулёныш… вы, где нибудь видели или слышали, чтобы от криков десяти-двадцати тысяч человек рухнули б стены здания или хотя бы телефонная будка, что б от тысячи телефонных фонариков загорелся автозак? А тут страна от Калининграда до Владивостока, а власть… дутая-то она дутая, но какая никакая власть и церемониться с Навальными и навальнятами, когда у неё подгорает, не станет. Грубовато? Да. Некрасиво? Да, с обычными гебистскими замашками. Погодите, окончательно зажмут всех рублём, дутыми законами, дубинками и кредитами…или в войнушку ввяжутся, по законам жанра, когда дела совсем плохо пойдут. Вот этого вашего Гапона зелёнкой пометили народные мстители, чёрт возьми, да всех его соратников и мазать не нужно, на рожах написано — предатели.
 

  Сергей Андреевич поднял руку. Кому-то с глубокомысленным видом погрозил в воздухе пальцем, усмехаясь:
— Не то чудо из чудес, как мужик на небо влез, а то чудо из чудес, как мужик оттуда слез.
Саша с Герой расхохотались.
 —Дед, на протестах не только молодёжь была, мы с Ге;рой видели. И, вообще, тебе совсем не жалко его, как человека? — упрямился Саша.
 — По-человечески жалко, тюрьма не дом отдыха. Как-то по-топорному травили, если конечно это правда, что травили. Отпустили к немцам лечиться, чтобы надолго получить головную боль, а самовлюблённый и отважный Робин Гуд подлечился и назад вернулся. Пришлось вылеченного посадить. Выглядит, как плохой мексиканский телесериал. Да и борец этот, по всему, капитализм отменять не собирался, думал строить хороший и честный капитализм. Основа этого словечка-то, хе-хе, капитал, а этот господин в цилиндре и сигарой в крепких зубах давно известен своими хищными повадками. 
 
  —Дедушка, ты конспиролог, у тебя в голове одни мировые заговоры. По мне это подло, сажать за смелость, отвагу и правду, — покачал головой Саша.
Сергей Андреевич отмахнулся.
 — Через год про него забудут, а его кореша, все эти говоруны из «Дождя», труселя подмочат и слиняют, куда подальше от беды. Всем прижмут хвосты, другого выхода у власти нет, чтобы остаться у кормила.
Саша ехидно вставил:

  — А поднятый с колен народ дружно проголосует за власть на пеньках и в багажниках?
— Проголосует, вцепившись в тележку с просроченным товаром в супермаркетах, — согласно кивнул Сергей Андреевич, усмехаясь, — сто лет назад Ярослав Гашек прикалывался к выборам в Чехии, обещая после его избрания создать «Партию умеренного прогресса в рамках законности», национализацию дворников и защиту Чехии от землетрясения, хе-хе, в Мексике…

 — А каждому отдавшему свой голос за «Партию умеренного прогресса в рамках законности», обещал маленький карманный аквариум, — рассмеялся Сафрон.
Сергей Андреевич посмотрел на него одобрительно прищурившись.


 — Точно, наши сказочники ещё не то придумают к выборам, мастаки. Формула Иосифа Виссарионыча — «неважно, как проголосовали, важно, как подсчитали», работает. А там (он показал большим пальцем за плечо), давно уже с этим согласились. Ну, а мы…опыт перенимаем — демократия.
— Сейчас, сомневаются, говорил ли это Сталин, — сказал Сафрон, — но формула в самом деле работает.
Саша скептически усмехнулся. 
 — Сто лет назад даже телефоны в доме не у всех были, дед. Национализировать дворников… смешно.
— Среднеазиатских, — лукаво сверкнули глаза Сергея Андреевича.
— А вы, Сафрон, что об этом думаете? — спросил Саша


  — Издалека мне трудно об этом судить. Конечно, я слежу за российскими новостями, но в России я впервые, мне здесь всё внове, верчу усиленно головой, смотрю, слушаю, — начал Сафрон, с удовольствием глядя на раскрасневшееся лицо мальчика. — Я думаю, что власть вынуждена была зачистить Навального, даже понимая, что этим создаёт себе головную боль, соглашусь и с Сергеем Андреевичем, что зачистят и других. Ожидать, что он повторит путь Нельсона Манделы не приходится, на такие длинные расстояния власть не думает. Здесь и сейчас — вот её принцип, а дальше, так сказать, по ситуации…
Сергей Андреевич опять не дал Сафрону окончить, рассмеялся.


  — Мандела! С ним-то белая власть в итоге решила говорить, когда выхода у неё уже не было, сели за один стол, да и то — сколько лет мариновали бедолагу в тюрьме? Хоть с кем-то из тех наших сытых российских Мандел, что выводят людей на площади, наша власть захотела говорить? Вот так, как с Манделой — за большим столом тет а тет? Посчитала нужным это? Хе-хе, на чужой каравай — рот не разевай.
 — Вот так да! И из какой же вы страны, Сафрон, так хорошо по-русски говорите? — спросил Саша.
 — Из Азербайджана, из Баку.
 — Из Азербайджана? — подскочил на стуле Сергей Андреевич, — за это нужно хлопнуть! Я же в чёртовой вашей Астаре в по;том пропитанной робе и полной выкладке, гонялся за нарушителями советско-иранской границы, а оказалось, что чужую границу охранял.
 

  Он наполнил рюмку, быстро выпил под испепеляющим взглядом Саши и ласково погладил его по плечу.
 — Кажется, в коньяке, друзья, произошло примирение враждующих сторон — уже лучше пошёл.
 — Это прежний с новым в международный коктейль превратился, — подколол его Саша.
Сергей Андреевич отмахнулся.
 — Ах, Астара, Астара, край китайской мимозы, медовой шелковицы, её там тутовником зовут, инжира, самых вкусных помидоров, жирнющей каспийской селёдки зало;м, невыносимого летнего зноя и … и молодости. Эх…
 —Там и сейчас есть пропускной пункт в Иран, для местных жителей он свободный, — сказал Сафрон.
 — Представляю, какой у тамошних азербайджанских и иранских погранцов прибыльный бизнес на таком доходном переходе. В тех краях и при Союзе-то всё на взятках было, Восток, — махнул рукой Сергей Андреевич.
Сафрон в знак согласия с ним кивнул.
 —Это правда.
 

  — И всё же, Сафрон, вы же молодой человек, пользуетесь интернетом, скажите своё мнение, о том, что у нас происходит, — опять заговорил Саша. — Вы же не будете отрицать, что бороться с дутыми законами, коррупцией и за справедливость благородно и смело. Интересно послушать не россиянина.
Сафрон ненадолго задумался.
 

  — Противодействие — двигатель изменений, — начал он тихо, — стоячая вода всегда становится болотом. Но к чему изменения приведут, вернее, каким способом они будут происходить обычно людям изначально неведомо. Они вполне могут загнать людей в новое болото, кровавое. Как в Баку в январе-феврале 1990-того года, когда вооружённых боевиков «Народного фронта Азербайджана» стали считать чуть ли не национальными героями. Погромы, убийства, грабежи квартир, страх, террор — вакханалия безвластия. Я маленьким тогда был, мы тогда почти не выходили из квартиры, прятались, слава Богу, что рядом с нами, тогда жили порядочные люди, помогали.
 — Тогда же эти ваши народные герои и государственную границу СССР громили и убивали наших солдат, — вставил Сергей Андреевич,
 —Да, жертв было много, — кивнул головой Сафрон, — сейчас у нас тоже есть оппозиция и с ней власть не особо церемонится, примерно теми же методами, что и у вас, но может быть с некоторым восточным колоритом. Государства без законов быть не может, в основе его должна быть мораль, а целью — поддержка общественного блага. Закон должен решить, на чьей он стороне. Когда же он на стороне меньшинства, то большинство, раньше или позже перестанет его соблюдать, а власть будет принуждать к их выполнению, закручивать гайки. Но резьба может сорваться и привести к крови, что происходило в истории многократно.
— И происходит, — поднял палец вверх, внимательно слушавший Сергей Андреевич.


  — Да, — кивнул Сафрон, — сильные мира сего, не желают терять власть, а прогресс породил новейшие технические средства, способы и технологии манипулирования сознанием людей для удержания их власти — это модель под названием глобализм. Об этом написано так много, что жизни не хватит прочесть. А всё просто: несколько десятков людей владеют половиной богатств человечества, и этот клуб мерзавцев расстаться с властью не желает. Будущее, описанное многими писателями в антиутопиях, сбывается на наших глазах. Замечательный английский писатель Олдос Хаксли, написавший роман «Дивный новый мир, предположил, что в будущем изобретут препарат, который заставит людей полюбить неволю, отберут все свободы, а люди будут этому рады.  Наш гений Фёдор Михайлович Достоевский, ещё раньше Хаксли, в «Бесах», писал об этом же. Читали книгу, ребята?
Саша с восхищением в глазах, толкнул Геру в бок.
— Мы с бабушкой и дедушкой смотрели сериал. Как много вы знаете!
— Что ты, Саша! Не нынешним людям чета мудрейший Сократ, говорил: я знаю, что я ничего не знаю. Я учусь.
— Да, но программа бесяры Петюни Верховенского-то, в итоге реализовалась в двадцатом веке, а фильм… (пожал плечами Сергей Андреевич), уже хорошо, что режиссёр не заставил актёров с голыми задницами бегать.
Саша с Герой прыснули, переглянувшись, а Сергей Андреевич, глянув на них, усмехнулся.


 — Моя бабушка часто мне говорила: человек властвует над человеком во вред ему, — продолжил Сафрон, — это, конечно не её слова, а из Библии. Став постарше, уже много прочитав, размышляя, я попытался проанализировать эти слова, поискать иные подходы, найти опровержение или оправдание этому высказыванию. Но, смотрите, как ни крути, слово-бакен в этом выражении — «властвует», и оно расставляет всё по местам. А доказательства? Если подумать, это весь исторический путь человечества. Замени слово «во вред» на «во зло» и выйдет: власть — зло, причём выражение смысла не потеряет. Власть заставляет человека делать то, что нужно ей, отбирая у него свободу. Человека ставят в написанные властью рамки закона, заставляют работать не там, где он мог себя проявить, и он идёт туда ради хлеба насущного — человек вновь и вновь даёт над собой властвовать. И под какими бы лозунгами не приходит править новая власть, став ею, она будет властвовать во вред человеку, во зло, в принципе, за редкими исключениями, например, как некоторая недавняя эпоха в СССР. А ведь можно пойти дальше, пофантазировать. Кто олицетворение, зла по той же Библии? Дьявол. А ещё дальше? Можно будет сказать, что уже само устремление человека к власти — дьявольское устремление. Правда есть и другое высказывание апостолов, «вся власть от Бога», например. Как так? Почему же благой Бог даёт властвовать злодеям? Даёт ли? Это многие неправильно понимают. Это не повеление безропотно, безоговорочно подчинятся власти. Мудрые старцы поясняют: коли кому-то даётся власть, она даётся Богом, но ответственность этот человек несёт, прежде всего, перед Ним, перед Богом. И тут между первым и вторым утверждением создаётся дуга высокого напряжения. Согласимся, что, всякая власть от Бога, но властвуют-то не инопланетяне, не посланцы небес, а обычные человеки, с полным набором человеческих качеств, не будем их перечислять, не все они хороши. Примирить этот диссонанс, как бы должно то самое чувство ответственности перед Богом, но много ли мы видим этой ответственности у власть предержащих? Очень редко. Да и ответственные люди быстро становятся изгоями, попав во властный синклит круговой поруки, их или соблазнят или ошельмуют и безжалостно выкинут. Навальный, конечно, создал себе привлекательный имидж борца с коррупцией, но можем ли мы быть уверенны, что, придя к власти, он оправдает ожидания его сторонников? Я не уверен. А нравится или не нравится всего лишь ощущения человека. Хотя, поскольку «вначале было слово», то возможно его деятельность имеет какой-то смысл в долгой перспективе. А ответ мой: безответственность — беда нашего века и она поразила весь мир. Не могу не согласиться, Саша, с твоим дедушкой.
 

  — Какой вы интересный человек, как хорошо говорите! — воскликнул Саша, толкая Ге;ру локтем в бок и зааплодировав. — Так вы верующий? Прям, прям, прям, такой верующий?
— Я ещё только ищу дорогу, — улыбнулся Сафрон, — читаю, слушаю, вглядываюсь, думаю, но верю во Всевышнего и провидение, в высшую божественную силу, в то, что оно направленно к благу творения вообще, ведает судьбами людей и всего мира.
 

  Возникла небольшая пауза, Сергей Андреевич выбивал пальцами по столу дробь, Сафрон, покраснев, задумчиво трепал бородку, Саша с Герой смотрели на него. Сергей Андреевич вздохнул.
 — Насчёт ответственности, вернее, безответственности я с тобой, Сафрон, безоговорочно соглашусь. А вот насчёт веры…если уж брать твои теоремы, то и Церковь тоже власть и даже, как бы должна иметь большую власть, чем, скажем, какой-нибудь человечишка, Президент или министр —  она душами, как бы заведует. Да только, что-то не слышал я от этого министерства по душам, осуждения власти, когда та нарушает божеские законы. А она ведь нарушает? Нарушает, понятно служат-то не ангелы с архангелами, а опять же человеки, а значит ничто человеческое им не чуждо. Сам-то я христианин так себе, не силён в толкованиях, хотя и крестился по настоянию супруги и даже венчался с ней несколько лет назад. Молюсь я в себе, молча, за здравие близких, за упокой душ родных и друзей, но на службах не могу до конца выстоять, к обрядам не подхожу, курю, да и вот это ещё… (он постучал костяшкой пальца по пустой рюмке), короче, — грешник. Осознаю, но, как русский и военный обязан устав соблюдать. А вера, что это? Тот же устав нашего народа, с ним мы врага крушили во все времена. Радивый ты или нерадивый солдат — устав один, ты же присягу давал. Крещение — это и есть присяга Богу. Так что устав этот Богов, хотя и нарушаю, но не предам, поскольку, так сказать и Богу присягал. Если завтра нужно будет, пойду делать то, что хорошо умею с народом на защиту страны, — Сергеевич взялся за бутылку, глянул лукаво на Сашу, рассмеялся и отодвинул её от себя.


  Сафрон живо воскликнул:
 — А знаете, Сергей Андреевич, вы сейчас прям вглубь веков заглянули. Ранние христиане использовали в церковных таинствах латинское слово sacramento, что по своему смыслу равно слову присяга, за которым спрятана и суть — сакральность.
 — Сашка, видишь какой у тебя дед? — Сергей Андреевич щёлкнул пальцами. — Сакраментальный, в глубь веков заглядывает дед у тебя, Сашок. Вера не приходит со сменой власти, с разрешением веровать, что стало с верой в коммунизм, видим. Бабушки наши дворовые, комсомолочки бывшие, праведницы советские, комсомольские билеты попрятали, в косыночки обрядились в храмы ходят, а рассядутся на скамейке, и давай осуждать: пупок девка оголила, дети бесятся на площадке, мамаши дуры в телефоны уставились, срамоту смотрят, Петрович жену молодую привёл не успели чернила на свидетельстве о смерти жены высохнуть. А после в храм идут, а на исповеди про мелочи эти забывают попу рассказать, но каются: ой, батюшка, не утерпела, — мясо в пост ела. О выполнении властью Божеских установлений, Сафрон, у меня тоже есть кое-какие мысли. Подозреваю, что власть, что теперь захаживает в наши храмы, ходит туда для прикрытия своих задниц, они давно перешли в другую веру и грехов своих не только не видят, а уверены, что именно Бог их выбрал, и место им достойное определил. Они избранные, а их успех подтверждение того, что они избранные, и всё, чтобы они не сделали, решения их Бога не может изменить, мол, от народа…от этих бездарных нищебродов, грешников, Бог ещё при их рождении отказался.


  — Как-то ты, дед, хитро себя обелил — бабушки плохие, а я хороший, хоть на службы не хожу, но лучше их, — расхохотавшись, подковырнул деда Саша, — да и лукавишь ты. Был я с тобой недавно в храме, еле оттянул от иконы Николы Морского. Ты полчаса стоял с опущенной головой, что-то шептал да шептал.
Сергей Андреевич усмешливо глянул на Сашу, проговорив:
 — Поговорить с хорошим человеком Николаем не грех, — он опять занялся крылышком.
 — Вы хотите сказать, что власть, как бы приняла что-то вроде постулатов протестантизма? — спросил Сафрон.
 —Типа того. Только их не Господь Бог сделал избранными, а танки в октябре 1993-го.


  Сафрон поглядел на ребят.
 — А дедушка-то ваш, ребята, ого-го-го, какой интересный человек и диссидент ещё тот.
Ребята весело переглянулись, а Сергей Андреевич тяжело поднялся, оглядел компанию.
 — Пора баинки. Товарищ майор сегодня со смены. Охранял, хе-хе, границу, банки, теперь стережёт чужие машины. Сутки через трое — роскошная работа! Две тысячи смена, телевизор и всегда есть с кем поговорить. Что ж дома-то рассиживаться? Пенсия пенсией… завтра, Сашок, годовщина смерти моей мамочки, с утра поедем с супругой проведаем, повод хороший в храм зайти, да сорокоуст заказать поминальный.
 — Дед, я с вами, — сказал Саша.
 — А школа? — остановился Сергей Андреевич.
 — Так дистанционка же, я успеваю.
 — Годиться, — Сергей Андреевич, покачиваясь, пошёл, но остановился и повернулся к Сафрону.
 — Ты нас не забывай, приходи, будем рады. Мы с тобой ещё поговорим, хочу тебя об Азербайджане расспросить, что там за жизнь теперь.
 


  У двери спальни он остановился, похлопал себя по животу и рассмеялся.
 —Я сегодня подумал, что лучший, дешёвый, к тому же, пишут, прибыльный способ похудеть в наше время, с месячишко, другой побегать разносчиком в этой самой… как её «Яндекс еде». Ладно, спокойной ночи…коллеги, хе-хе…
Сафрон остался с ребятами.
 —У вас либеральные отношения с дедушкой, время позднее, а спать вас не гонят. Первый час ночи, друг твой живёт в этом же доме? — спросил он у Саши.
 — Недалеко, через площадь перейти, он маме отзвонился, что у нас заночует. Ему на работу утром, к десяти, — пояснил Саша.
Ге;ра за всё время застольной беседы не проронил ни слова, если не считать того, что вместе с Сашей представился. Сафрону очень хотелось его услышать, почему-то думалось, что и голос у этого хрупкого, миловидного парнишки не намного старше Саши, должен быть звонким и детским.
 

  —Понятно, — улыбнулся он, — Саша ещё учится в школе, а ты уже работаешь, Ге;ра?
Парень засмущался, голос у него был мягкий и тихий, он чуть запинался.
 — В мужском барбершопе.
 — Ого! То есть, в ваше заведение женщинам вход заказан, феминистки ногти кусают.   Барбершоп — красиво и загадочно звучит. Кстати, в Азербайджане парикмахерские назывались барберхана. Мы в детстве шутили, когда ходили в эти заведения, мол, хана подошла, отрежет голову работник.
Ребята расхохотались.
 

  — Работа в заведении с таким пышным названием подразумевает, что ты мастер высокого класса в своей профессии? — продолжил Сафрон, улыбаясь.
 — Вообще-то ещё нет. Я окончил платную школу парикмахерского искусства, работал учеником, сейчас мне уже доверяют серьёзные стрижки, — краснея ответил Ге;ра.
 — Он классный мастер, — вставил Саша, — без дураков.
 — После школы не поступал в институт? — спросил Сафрон.
 — ЕГЭ сдал, но в институт не поступал, мог на бюджет, но мы не потянули бы.
 — У Ге;ры ещё братик есть, но папа умер, — пояснил Саша, а Ге;ра покраснел ещё гуще.
 — Маленький братик?
 — Маленький Игорёшка. Он, знаете, солнечный мальчик, я его обожаю, — Саша, кажется, взялся за пояснения, зная манеру своего друга смущаться при разговорах со взрослыми.
 —У меня такое солнышко училось, все его обожали за открытость и улыбку. Ге;ра, я хотел бы увидеть твоего братика, — сказал Сафрон.
 — Пожалуйста, он будет рад, он всем рад. А вы долго ещё будете в Питере? — улыбнулся Ге;ра
Сафрон рассмеялся.
 

  —Я сюда приехал в Сретенье. В поезде заглянул в интернет и прочёл, что в этот день по народному поверью, нельзя никуда уезжать, потому что назад можно не вернуться, мне, вообще-то здесь нравится, я бы остался. Надеюсь, что у меня ещё появится возможность узнать уровень твоего мастерства. Пострижёшь?
— Конечно, конечно.
Видимо Саша заметил усталый вид гостя, глянул на настенные часы.
 — Давайте я вам покажу, где вы будете спать, туалет и ванную.
 Сафрон кивнул, крепко пожав узкую ладонь Геры, опять зардевшегося, и пожелал ребятам спокойной ночи.



  Матвей не спал, в руках у него была книга. Сафрон улёгся, чувствуя, что Матвей явно его ждал, спросил:
 — Что читаешь?
 — Дурь какая-то. Бестселлер, аж по цене палки сырокопчённой колбасы, лучше бы колбасы купил, — Матвей отложил книгу на прикроватную тумбочку, заложил руки за голову, — не люблю такие книги. Купил, уши прожужжали — бестселлер, бестселлер, думал стыдно от культурной жизни отставать. Стал читать, как надо, после по диагонали, зевнул и заснул (он рассмеялся), между строк. Репрессии, депортация народов, раскулачивание, писано, перенаписано об этом уже тысячу раз очевидцами тех событий, фильмов куча советских. Зачем сейчас? Блин, кучу премий дали писательнице, кино сняли, чувствую себя тупым. Один я не въезжаю, выходит?
 

  Сафрон лёг на бок, чтобы видеть Матвея, тот тоже лёг на бок, лицом к нему. Они помолчали. Матвей лениво потянулся.
 — И как тебе семейство Головчиных?
 — Замечательное! Очень мне все понравились. Особенно Клавдия Дмитриевна и Тамара Мурадовна, будто в родном доме оказался, такая семейная атмосфера.
 — Клавдия Дмитриевна — железная леди, порядок любит в головах и поступках и всегда знает, что делать. Ну, а девушки?
Сафрон вспомнил его вздох и реакцию на это Надежды, улыбнулся:
 — Чудесные. Все прекрасны.
 — И кто ж прекрасней всех в этом трио? — натянуто хохотнул Матвей.
 — Прекрасны все и каждая по-своему. Красота для меня ярко проявилась в очевидном сравнении женщин в разном возрасте.
 — Ну, а как мужчине, кто больше понравился? — опять скомкано рассмеялся Матвей.
 — Ну, я не невесту выбирал, смотрел на них, как на новых людей, горожанок великого города. Мне показалось, что Вера страдает, в глазах печаль, она тонкая и красивая.   
 

  — Да ты провидец. У неё было неудачное замужество, сейчас любит женатого мужчину, у него ребёнок, ну и проблемы, понимаешь? М-да, три девицы в семье — это ж какая головная боль для матери и бабушки. Давай спать, — Матвей зевнул и выключил торшер, — завтра ты едешь к Клавдии Дмитриевне на обед, я занимаюсь твоими делами, послезавтра поедем к Головчиным уже с нотариусом.
Сафрон хотел спросить, что это за дела, но Матвей отвернулся к стене.


  Сафрон долго не мог заснуть, лежал на спине, глядя в потолок, по которому иногда быстро пробегали паучьи тени с улицы от фар редких автомобилей. Он вспоминал виденные им лица, разговоры, улыбки, чуть не рассмеялся, вспомнив пронырливого адвоката в поезде, бесшабашного влюбчивого Захара, трёх сестёр, обаятельных мальчишек Геру и Сашу, рассуждения пьяненького Сергея Андреевича, тихую улыбку Тамары Мурадовны, подрагивающие руки и слёзы Клавдии Дмитриевны, неприятным тёмным пятном всплыл в памяти Иван Панкратович. Почему-то в голове прозвучало: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему».
 

  Глаза слипались, лица завертелись, наслаиваясь друг на друга. Лёгкий и невесомый он медленно взмывал в небо и понёсся над замёрзшей сияющей под луной Невой, над куполами храмов, над каналами-венами, прорезавшими тело огромного города, и заснул с улыбкой.