О поэте аркадии осипове, ч. 4

           В 2000 году в связи с юбилеем Московского института тонкой химической технологии вышел альманах «Глоток кислорода», где были опубликованы стихи, рассказы и литературные статьи бывших студентов МИТХТ.  Как один из составителей этой книги, я пользуюсь правом поместить на свою страницу в ПРОЗе.РУ текст-повествование  моего покойного мужа Аркадия Федоровича Осипова о горном походе, продолжив таким образом публикации его и о нем в соответствующем разделе сайта.
          Текст подарен автором Игорю Айзинсону, выпускнику МИТХТ  и участнику описанного похода.               
                Ольга Постникова

         
                * * *
ДОРОГОМУ ИГОРЮ, 
с которым совпали многие дороги
и без которого не представляю
                своей жизни - в память о нашем
                общем Кавказе (из дневника)

... Мое мышление, интеллектуально-опорная среда - как кочкарник на болоте: прежде чем ногу поставишь, десять раз трясину пощупаешь. Все неустойчиво и ненадежно, даже если и стоишь, то судорожно извиваясь и размахивая руками для равновесия. Я представляю себе в идеале мышление сплошным, с надежной связью между любой точкой, между любым акцентом, сведением и отложенным впрок воспоминанием. Но сам редко-редко ощущаю хоть какую-то землю под ногами, стою - и не знаю, куда ступить дальше, и от напряжения, его случайности забываю сразу тот кусочек выводов, на котором только что стоял, теряю его в пространстве, страдаю бесцельностью задачи, но ничего лучшего не умею. Так сделала меня природа. Эта печаль входит существенной составной частью в формулы моего мироощущения, чаяний, надежд. Сколько намыслил, столько и опоры прибавил. Чем больше сотворенной суши, тем менее страшна стихия пучины, прихоть бездны.

Так же и воспоминания о Кавказе. Отдельные цветные слайды, кусочки зеркала, отражающие какие-то отдельные минуты бывшего сплошным времени. Почему именно эти, а не другие? А где остальное? Значит, я его просто не прожил? Шел, тащил, напрягался, преодолевал - но где, что, зачем, куда - ничего не помню. Меня словно и не было. Но тот треугольник солнечного света на краю темнозеленого, увитого космами лишайников пихтача, где справа и слева - темнокоричневые сумерки тропы, а здесь - теплый тихий свет, который ты слезящимися глазами и разглядеть-то не можешь, расфокусированные былинки, голубоватая туманность еще густого и неподвижного с ночи воздуха - это запомнилось.

         Следующее пятно памяти - ровная, зеленая как у Куинджи лужайка с толстой  корявой березой посередине, сочный теневой узор на траве и белая доска, прислоненная к стволу. Взгляд налево, прямо... Девчата впереди, уже входят в рябящую сень мелкого березняка. Простая решимость - остановить все это, а уж доска - просто предлог, а уж скидывание рюкзака, нудная копотня с топором (сначала надо вытащить умывалку, потом еще что-то, потом сам топор, потом снять две резинки и варежку, потом все в обратном порядке) - это как неизбежная цена хоть какой-то осознанности бытия. Щеплю доску, присоединяются ребята, ломают ногами длинные заготовки. Впереди холодная ночевка под Науром. Что за озера? Набиваю под клапан занозистых щепок, сдираю кусок бересты - и дальше, в прекрасной березовой зелени. Мы уже вышли, очевидно, из зоны большого леса.

           Светлее, небо ближе, но обзора еще никакого. На какой-то длинной ступенчатой поляне Женька скидывается: «Валюнь, мы здесь ночевали... А? Вот тут, помнишь?» Рюкзаки пирамидкой, фантики парят в траву. Небо все более белесое, утренняя синева выгорает. Густая высокая трава повалена так и эдак, сжухла и пахнет осенью. Вниз по поляне - заросшая корявым кустарником ступенька на следующий этаж террасы. Находим разбитый овцами грязный спуск. «Скотская дорога» - ворчит Игорек. Вдруг близко мелькнул противоположный склон и сразу сдавило стенами ущелья, в которое мы незаметно поднялись. Идем на уровне пихт на том берегу, то рядом с ручьем, то уходя вверх от него в частый березняк. Какое благо - тропа в горах. Видны обрубленные ветви, стволы, когда-то перекрывавшие дорогу, а вот целый частокол полегших в одну сторону стволов, из-за которых тропа шарахается в обход, а вот камешник, грязные валуны. Все еще не представляю - куда иду, зачем?

     Обед возле старого кострища на закрытой полянке. Кругом только кусты орешины и ольхи. Женька ушел вперед на разведку. Нас ровным шагом обходит цветастая кавалькада с голыми ногами. Мужики волокут показательно громадные мешки на станках, женщины почти налегке. Шаг упругий, лица равнодушные. Полянка маленькая, кругом стена прутьев, обзора нет. Солнце прижаривает, зной и жар от костра сливаются, морят. Сдвигаем несколько камней, на куске полиэтилена - вожделенные галеты, колбаса, сахар. Сбегает женя. Мы ждем решения: искать ночлег или идти до озер. Женька еще играет бровями, губами, что-то оценивает: «Они на перевал идут... Сегодня хотят перевалить. А? Да вообще тут немного осталось... сейчас взлет, а там уж простой тягун». Никто не возражает. А мне - так идти - чем скорей, тем лучше.

     Еще немного мелкого березняка и мы выходим в обзор. Теперь видно, где мы. Уже высоко. Странно в этой далекой, кудрявой, сплошной зелени угадывать и представлять наш невидимый, закрытый ею путь. Ущелье сворачивает вправо, мы лезем на его плечо, уже кустарник только по колено, тропа идет длинным монотонным траверсом. Отдыхаем, согнувшись под рюкзаками, схватившись за палку и установив ранты поперек склона. Или уже вечереет, или просто небо заволокло - какая-то ранняя сумеречность. Чувствуется ногами, что здорово набираем высоту. И вот с этого часа я как бы и стал ощущать, наконец, себя, свое движение. Лес уже очень далеко, неправдоподобно мелкий, впереди - голый обрез увала, за которым Женька обещает более пологую дорогу. То ли нужда толкает, то ли цель тянет вперед, как магнит, уже нечего делать - теперь хорошего места для лагеря не будет до самых озер. Со всех сторон все больше камня, все ближе крутые, красивые в своей геометричности осыпи.

           Вот и гребень увала, небо сразу ушло за очередную гряду, перекрывающую ущелье впереди. Возле огромного камня - обогнавшие нас пижоны, вернее их часть. Уже встают. Женька делает знак скидываться. Мне уже не хочется стоять. Холодает и растет вместе с сумеречностью какая-то тревога. Молча глядим в серый каменный хаос, в котором змеится поток и вдоль которого видна цепочка еле различимых, почти неподвижных из-за расстояния фигурок. Взгляд доходит до верхней кромки далекого еще цирка с ледяными нашлепками - где там наш перевал? Скорее бы - торопит что-то изнутри, и ни сидеть, ни стоять не хочется. Вокруг все завалено жестянками, бумажной упаковкой, можно даже подобрать хорошую кружку.

           Стою снова возле этого камня, не совсем реально, размыто, с отсутствием деталей, но стою там снова - и это здорово, это чудеснейший жизненный феномен. То ли горы закрыли солнце, то ли пасмурь - путь совершенно серый. Навалы камней все чаще, на грядах тропа теряется, ищем глазами маленькие, в два-три камня, туры. Но они со всех сторон. «Еще два взлета» - говорит Женька, и вырываясь из лямок смотришь вверх, съедаешь глазами расстояние.

           Камни, камни, гулкий их навал, желтые, розовые, серые, с острыми краями и обкатанные. Тычемся вдоль ручья - вроде и узко, а не перейдешь, хлещет дай Бог. Женя впереди шагнул и вдруг резко осел, лег почти на спину прямо в потоке. Несчастье! Еще не сообразив, что делать, сам среди мелкой воды на мокрых камнях вижу, как вцепившись в палку, медленным тягучим усилием, от которого закаменело лицо, Женька сам поднимает себя из воды и шагает на ту сторону. Сколько-то спустя и мы перепрыгиваем - кто где. Подмок, но немного. Все серьезны, внутри опаска.

             Долина идет прямо, уже совсем рядом длинные грязноватые снежники, мы высоко на правом склоне, уже сверху наблюдаем за живыми цветными палочками передней группы, поднимающейся по противоположному, однотонно серому склону. Родной Женькин голос: «Все! Вот сюда вверх - и все... А? Так, Валюнь? Здесь мы шли?» Сейчас я думаю, что Женька вел великолепно. А тогда казалось, что все равно - прямо, вниз... но зачем вверх, вправо от долины?

           На крутом склоне - трава и рододендрон - густой, жилистый, в котором пробита, местами - туннелем, тропа. Лезем почти лесенкой, пыхтим, но без остановок, тревога гонит. И то ли морось, то ли крупка снежная, то ли ветер острый -что-то плохое. Из-за близкой кромки увала вдруг совсем рядом открывается зеленая ниша с круглым, неподвижно мертвым озером. По цвету - прямо оазис, но дух этого места, сразу охвативший меня - суров, беспощаден, равнодушен. Еще перед увалом тянуло сверху дымом. Теперь видим палатку, остатки каменных стенок, костерок, с которого сильный ветер рвет дым и вбивает его в землю. Все низинки продуваются, травка чахленькая, отдельные былинки. Зато по склонам - плотные шубы рододендрона. Переходим ручеек по камням и лезем чуть вверх. Здесь площадка с двумя квадратами голой земли под палатки, на одном квадрате - охапка подвядшей травы.
      
            Вот здесь и стояли палатки погибших четыре дня назад людей. Тогда во мне эта мысль лишь мелькнула, сейчас я в ней уверен. Мы спали на месте погибших. Со стороны цирка квадраты прикрыты каменными грядами. Подстилать совершенно нечего. Ветер ровный, холодный. Срочно одеваемся, растягиваем палатки на булыжниках. Как всегда в таких случаях, они провисают: наветренный скат вдавлен, противоположный надувается парусом. Чувствую, как хочется поскорее в мешок и закрыть глаза. Долго возимся возле очага, сооружаем длинную закрытую топку из плитняка, набиваем ее щепой и собранными корешками рододендрона. Вот и огонь, наконец, зацепился за топливо, пошел плясать и метаться в каменной трубе, иногда под сильным порывом выскакивая по пояс и снова прячась под камни. Дыма почти нет, его уносит моментально.

              За распадком, который мы пересекли, пониже нас, возле другой палатки, парень с затянутым капюшоном обтесывает полено, щепит дрова. Я беспрерывно хожу и хожу вокруг, собирая все, что горит, самые ничтожные прутики - то вверх по склону, в заросли рододендрона, то вниз к озеру. Под камнями - остатки брошенного туристского хлама, воль тропы все истыкано альпенштоками, через промоину по камням - широкая полоса мелких выщербин - тысячи уколов ледорубами, на которые опирались многочисленные поколения альпинистов и туристов, прошедших здесь. Удивительно, что еще что-то можно найти, что рододендрон не весь выломан. А ведь я ломаю, и во мне страх.
             Уже сумерки, еда закипает, и я оглядываюсь. Все зеленое и бесцветно-серое исчезло, ушло в темную неразличимость земли. Неподвижная цветная вода еще чуть голубеет. Берега голые совершенно, и это пугает, как вид глаза без ресниц. Пара черных нырков, которых мы еще застали при свете. Куда-то исчезла. Камни у берегов покрыты какой-то пылеподобной слизью, ни травинки, ни мшинки, голая вода на голом камне, и ледяные оба, и берег с той стороны сразу взмывает под небо. Ветер чуть стих, небо прояснело. И вот от него-то я и не могу оторвать глаз. И в душу, вытесняя подавленность и тревогу, входит торжественность и восторг.

             Все ущелье - темное, почти черное - а сверху, обрамляя первые звезды на еще теплом небе, вытянулись вдоль хребтов багрово-лиловые гряды, и до них - подать рукой. И кажется, сам воздух вокруг тебя пропитан этим лилово-розовым настоем суровой заоблачной жизни. И это захватывает нешуточно. Хочется подбежать к обрыву и заорать во всю грудь могуче и так же торжественно: Я - часть этой неописуемой, прекрасной и бесчеловечной силы безмолвья - вечного и несокрушимого. И я словно проснулся, и как завороженный купаю глаза в этих красках вечности, и чувствую, что только одним этим мигом искупил все издержки дороги сюда. Это был сильный душевный подъем, даже мысль мелькнула - не истерика ли, так однозначно и страстно отзывалась душа на эту власть света над черным силуэтом обступивших нас гор.

             В затишке, за желтой Женькиной палаткой, подсунув под себя камешки (а кто - на корточках) уже в полной темноте, при фонаре ужинаем. Что? Не помню. Наверное, гречка с начинкой. После еще раз, отойдя в сторону за камень, пытаюсь соотнестись с масштабом природы. Но небо уже остыло, ветер гонит мурашки по телу, склон круто уходит вниз, я - на самом краю. И снова хочется не видеть, не терпеть этого, а скорее закрыть глаза, забыться. Ветер гуляет и в палатке. Ткань тонкая, и ее словно нет. Весь смысл уюта - не дать ветру трогать открытую кожу, с головой - в мешок. Может поэтому я и не слышал, как ночью ревел ветер, рвал полиэтилен с палаток, как Женя с Игорем вылезли и репшнуром обвязали оба наших дома вдоль и поперек, как посылочные ящики на почте.

         Чуть засерело... Рефлекс, усиленный все тем же непроходящим чувством глубинной, инстинктивной тревоги, выталкивает меня из палатки. Вроде все как всегда, только я ничего с себя не снимаю, вылезаю во всем, что есть на мне и у меня. Не рано ли? Совсем темно, просто ничего не видно. И пронизывающий ветер сверху, из цирка. Чувствуешь себя голым на этом ветру. Камни и скудная, по щиколотку растительность. Природа здесь не разбирает, для нее я такой же темный и косный предмет, как и камни вокруг. Как-то удивительно одиноко и тоскливо мне.

            Я, конечно, двигаюсь, спускаюсь к озеру, набираю воды, мокрые руки сразу леденеют, застывают, пока поднимаюсь к очагу. Все из той же расщепленной доски настругиваю стружку, тихонько тюкаю топором, отделяю планки, набиваю горловину печи, подсовываю бересту. Но Боже мой, какой ветер! Я уже трясусь от дрожи. Сначала на одном колене, потом на четвереньках, капюшон тянет, мешает наклоняться, пальцы деревянные, спички вспыхивают и тухнут моментально, одна... две... десять, коробок из ладоней ничего не дает. Откидываюсь, бесцельно топаю вокруг, снова жгу спички, и вдруг понимаю, что я на грани отчаяния - самого нешуточного, что со мною что-то скверное стряслось. Будить ребят? Нет, глупо... Еще подожду... свечка, свечка была!

           Походил вокруг, специально успокаивая, уговаривая себя. Воздух все более серый, и этот свет будто все больше и больше высвечивает мое одиночество и... леденящую перспективу: нам отсюда не уйти. Куда, зачем, если я уже сейчас весь сосредоточен на одном - как согреться, что для этого надо сделать? В костер никакой веры, укрытие - здесь его нет нигде. Уже решительно наклоняюсь к очагу, сую бумагу, обрывки газеты, вот вроде загорается, надо дуть, дуть... а ребра сведены напряжением дрожи... и вдруг я чувствую, что задыхаюсь...

            Вскочил на ноги испуганно, несколько раз с усилием вдохнул. Господи... Что это со мной? Как все безразлично - и этот жуткий, совершенно новый страх - все кончено... Незачем жечь костер... даже о спасении, о дороге назад незачем думать. Все кончилось тут, внутри у меня. Оборвалось - сердце ли, жизнь ли. Заставляю себя дышать, хожу крупными шагами - спокойно, спокойно! Щупаю пульс. Вроде отошли. Ну и ну! Осторожно - снова к костру, нагибаться и тужиться уже боюсь, словно чувствую, что это страшное состояние бессильного безразличия даже к своему собственному дыханию и пульсу еще не ушло, отошло просто и вот-вот снова схватит за горло. Костер кое-как горит, но я уже вижу, что на этом ветру никаких дров не хватит, кастрюли холодные, их выстуживает моментально.

          Совсем рассвело. Палатки стали цветными. Тут только я разглядел, как плотно они перевязаны веревками, и удивился - как это удалось ребятам ночью. Хожу как раненый, как будто берегусь сделать себе внезапную и роковую боль. С одной стороны, вроде притерпелся к этим спазмам дыхания - они повторяются, но страх уже прошел, я вижу, что - живу, но с другой стороны, я словно потерял всякую веру во все последующее, всякий интерес к событиям. Я просто знаю, что стоять вот так еще могу, могу лежать, но идти с рюкзаком - это не то, что невозможно или смешно, я об этом словно ничего не знаю и не знал никогда. Этого просто не будет, потому что не будет вместе со мной.

           Бужу ребят. Чай едва греется, кашу я даже засыпать не стал, все равно не сварить. Напротив, через прогал, тоже дымок или пар, там возятся с примусом. Я помалкиваю, осторожно жду сам не знаю, чего. Но дыхание уже постоянно сбивается от крупной дрожи, подбрасывающей все тело; все чаще перевожу дух, все чаще делаю какие-то дополнительные усилия, чтобы успокоить грудную клетку. Тонус у меня скверный, чужая бледная озабоченность не сходит с лица. Нет, я не боюсь, но все потеряло смысл. Я даже думаю, что тащить меня отсюда будет тяжело, и куда?.. Словно тайну в себе ношу, тайну о своей смерти.

           Женька поглядывает на небо, тоже трясется от холода. Стоя, пьем чай. Игорек с красным обветренным лицом. Все озабочены. Идти на перевал - или?.. Здесь ведь не слаще. Мимо нас, затянутые как водолазы в нейлон, идут два парня с ледорубами. Радиалка-разведка. Постояли чуть, потыкали в пространство ледорубами, пожелали, попрощались. «Ну, что?» - смотрит внимательно Женька. Не помню, видимо, я сам все выложил, сознался о своем состоянии, еще какими-то остатками здоровья испытывая стыд и неудобство, что осложняю жизнь всем. Потом в Москве я часто и легко вспоминаю: «когда меня под перевалом схватило...», а тогда, залезая в свой спальник словно уже навсегда... я действительно не знал, захочу ли когда-нибудь чего-нибудь другого, кроме этого - все... только закрыть глаза... только больше не думать об этой пугающей проблеме такого чужого, такого непохожего себя... и о маме, и о Наташке - так, словно меня уже нет, а лишь какой-то равнодушный посредник констатирует скверное и хлопотное событие. Ах, ребята, ребята... даже вам не могу отдать должного, настолько все безразлично.

             Меня заваливают шмотками, Женька долго держит пальцы на пульсе - «Где он?» - потом отсыпает глюкозы, аскорбинки, чего-то сердечное, все покорно выпиваю, рад, что возвращается тепло, сам ищу пульс на зажатом между ног запястье. Блаженно теряю всякое представление обо всем, не вижу ни камней, ни неба хмурого, ни ветра этого злого. Перед носом - голубая ткань палатки, этим и обрывается все о внешней жизни, а внутри тлеет что-то другое, из памяти. Слышу глухие голоса ребят: «Ну, чего там?» - басом Игорек. «Посмотрим» - осторожен Женька. «Типичная горянка» - тихонько предлагает вариант Валюша. А ведь правда! Я еще не знаю, в чем спасительность этого варианта, но уже цепляюсь за него. Горная болезнь... Какая странная, неожиданная... Совсем незнакомые состояния... Глаза смежаются. Они мерзнут, а я лежу... и ничего такого...


           «Ну что, Федырыч, пойдем?» - в палатку всовывается Женька, и я будто не спал, сразу и точно попадая в события: «Вперед!» Чувствую себя отлично. И в природе светлее, даже чуть голубизны в серых клочьях. Одиннадцать. Ребята уже вытащили рюкзаки, упаковываются. Мне хочется как-то компенсировать проволочку, суечусь, поглядываю на ребят - неужели стыли эти два часа? Женя тревожно разглядывает вынырнувшую из тумана зубчатку гор: «Понимаешь, он странный какой-то перевал, не видно входа в него. Мы с Валюней в прошлый раз спустились на него откуда-то сверху, часа два шарили». Мне все равно - лишь бы идти, оставаться здесь хуже всего. Освобождаем от камней растяжки, сворачиваем грохочущий на ветру тент, последние вещички по карманам, и вот мы уже гуськом встали на тропку. Место чистое, как и было вчера, та же охапка травы на голой земле.


         С гор идут те двое с ледорубами: «Вы еще не ушли? Наверху? Ничего, ветер тише. Ну, счастливо. В-о-н следы на снежнике - видимо, туда вам». Это - первый ориентир, цепочка следов на крутом снежнике, в общем-то неверное направление, как потом оказалось. Женька впереди, он настоящий вожак. Все переходы через ручьи, путь по моренам - выбирает загодя, издали. Мы не видим этой постоянной работы, просто тянемся за ним след в след.

           Вышли в огромный цирк, сплошная щебенка с грязными языками снега. Мы - в центральной, самой нижней части, переходим на левый край, начинаем траверс, держась все время на эту цепочку следов. Наверх влезать плохо, камни живые, огромные, с большими проемами и щелями. Идти внизу, на границе со снегом - сплошная грязь, мокро, на выступающих наледях очень скользко. Снег же оказался очень твердым, и пока полого - еще можно идти, но чуть круче - стоять нельзя. На свежих намывах мелкой щебенки и глины иногда видны следы ботинок, но тропы как таковой давно нет. Слева вверх уходит очень крутой склон, и хотя наверху торчит небольшой тур, мы не лезем, а продолжаем медленно набирать высоту наискось к седлу.
            Закрапал дождь, серая пелена совсем сомкнулась, камни мокрые, склон крутой, и такое впечатление, что он вот-вот весь поползет вниз. «Давай тент. Пересидим» - коротко бросает Женька. Игорек безропотно разворачивает полиэтилен. Сбились кой-как в более или менее устойчивую кучку, подвернули под бока пластик, дымим. Сначала так и кажется, что это просто перекур, все время тянет выглянуть - ну как там, развиднелось? И каждый раз кажется, что стало светлее. Но дождь тем не менее усиливается, уже все мокро вокруг, от неудобной позы тело затекает, а шевелиться лишний раз нельзя, начинаешь сползать вместе с камнями. Съел уже все конфеты. Под пластиком сыро и даже парно от нашего тепла. И тем не менее начинаю остывать. Снова начинает потрясывать дрожь. Затекшая нога, упершаяся в камень, непроизвольно трясется. Из-под рюкзаков - струйки воды, стекающей сверху.

          Уже час сидим - и просвета никакого. Женя молчит. Елена пытается греть меня спиной, Игорек что-то бубнит с того бока, Валюши будто нет вовсе. Совсем рядом, в мутной клочковатой пелене разносятся раскаты грома. Убрать бы палки подальше... но уже настолько все неравновесно, что все равно. И исподволь у всех вызревает желание идти, уж коли так. Сидеть дальше никакого смысла нет. И, чуть притихла дробь капель, Женя предлагает двигаться. Седло недалеко, и кажется, что вот с него мы увидим ту сторону Кавказа, зеленую, солнечную, южную. Каждый сам выбирает - куда, на какой камень поставить ногу, и вот, слегка разбредшись, вылезаем на маленькое плато - а кругом все те же зубцы, те же осыпи, те же порывы холодной мороси. Но Женька уверенно показывает палкой влево, почти перпендикулярно нашему движению, и я сразу вижу флагшток, никелированный шпиль, металлические доски, вмурованные в скалы - перевал!

             Хочется кричать ура, он - вот он, в поле зрения. Между ним и нами - высокий красивый снежный склон, пересеченно горизонтально тропкой, вернее памятью следов какой-то группы, прошедшей напрямик к перевалу. Я первый подбегаю к началу этой снежной тропы. Вид отсюда потрясающий, высота десятиэтажного дома и  - узкий карниз дорожки, идущей на очень крутом склоне. Вблизи видно, как здорово обтаяла эта цепочка следов, карниз стал наклонным, надо для каждого шага рубить новую площадку. Рантами это сделать не получается. Ступив два шага я сразу все оцениваю и знаю, что меня сюда не затащишь... хотя издали так соблазнительно. Ребята подходят, они еще сами будут убеждаться. Поэтому без объяснений спешу мимо них вниз, к подножию этого снежника, чтобы там перейти на ту сторону выемки, к перевалу. Почему-то хочется сделать это очень быстро, путь уже ясен, видно, что он приемлем. Понимаю, что в чем-то опередил Женькино решение, не уверен в нем, потому и спешу.

             Широко шагаю, поскальзываюсь, падаю, замерзшие руки не чувствуют острых камней. Словно судьба гонит - нельзя ждать, нельзя больше терять времени. Вижу боком, что Женя возвращается со снега, и все как бы неохотно идут тоже вниз, вдоль языка снежника. Только внизу, выйдя на пологий край снежника, вижу, что кожа на руке содрана, левая сторона штанов перепачкана кровью. Штормовка мокрая насквозь. Но теперь несомненно мы стоим на тропе, ведущей на перевал. Теперь ясно, мы не так шли, надо было именно в лоб на тот странный тур наверху. Теперь все спокойно во мне, ожидаю ребят. Руку засунул в карман, зажав содранное место платком. Снова вверх, карабкаемся гуськом, струйки холодной воды с шеи текут под майку, плечи мокрые, что со шмотками в рюкзаке? Все это пока не важно, кажется, что перейди мы перевал - и сразу изменится все, станет сухо и тепло. Последние наклонные плиты, и тропа пошла горизонтально. Валит снег. Огромные мягкие хлопья. Сырой холодный капюшен -чисто символическая защита.

              Никакого перевального гребня нет. Тропа несколько раз поворачивает между отрожками и камнями и, наконец, слегка начинает уклоняться вниз. Ничего не видно в белой снежной мгле. Женя пытается остановить нас возле какого-то мемориального сооружения. Где-то здесь даже пушка есть... Но экскурсии явно не получается, надо что-то дальше делать... Женя уже рассказывал, что здесь есть блиндаж. Вот и на схеме-щите что-то вроде призыва-лозунга, из которого явствует, что здесь есть штаб и медсанбат. Мы оглядываем дикий навал камней, уже покрытых снегом, видим голубоватое озерцо слева, превратившееся в ледяную кашу и не представляем, что в этом безлюдье может быть какое-то подобие жилья. Ну - заслон, ну - яма, но в такую погоду чем они могут нам помочь? Ведь мы насквозь мокрые, все завалено снегом, идти сейчас по камням очень сложно. И деревянная дверь под рубероидным навесом с красной надписью «Штаб» кажется милой несуразностью, декорацией из кинофильма. И как игрушка - вызывает восторг и то, что она всамделишно открывается, и то, что каменная ступень ведет в черноту проема, пространства, уходящего в камни. Друг за другом забиваемся в маленькое подземелье.

          Тихо, сверху больше ничего за шиворот не падает - и это уже облегчение, уже что-то похожее на уют. Каменный узкий коридорчик поворачивает вправо, и  видим в слабом свете, пробивающемся сквозь щели в камне, полуразобранный дощатый настил, весь залитый водой, протекающей сверху. Видимо, навес уже чинили, подтыкали обрывки полиэтилена. Сняли рюкзаки, молча смотрим, каждый еще не оценил, что это в нашей ситуации. Звонко падают капли, мы - мокрые, неподвижные, как в летаргии, нырнувшие от непогоды в первое же укрытие и еще не созревшие до следующего варианта жизни. Я выхожу, щурясь от белизны. Ботинки такие мокрые, что кажется вот-вот поползут, как бумага. Ступаю в воду - какое здесь все чистое! - иду по тропке, хотя уже ничего не видно под ногами из-за снега. Чуть вниз. Еще дальше склон начинает круто уходить в забитую туманом пропасть, а слева от меня - еще одна дощатая дверь в каменистом приямке и низкие стены из дикого плитняка.

             Здесь сухо, но помещение меньше, почти все пространство занято деревянными нарами. На горизонтальном камне, вделанном в стену, остатки углей, рядом - кусок доски. Через двадцать минут, набившись сюда вместе с вещами, дыша паром и еле различая что-либо даже при открытой двери, пытаемся навести какой-то лежачий уют и переодеваемся. У меня рюкзак промочило, шмотки сырые. Так и надеваю, помалкивая. Пока не греют. Расстилаем тент, коврики, мешки, наскоро перекусываем всухомятку, поглядывая в светлые щелочки на улицу. Снег все валит. Мы на высоте трех тысяч, одни на перевале.

                Женька смеется: «А у меня вся надежда была на этот блиндаж. Я заранее допускал, что мы здесь застрянем». Камни постепенно отбирают тепло. Даже во всех одеждах колотит. По одному залазим в мешки. Лежу как в ледяном гробу. На улице словно бы начинаются сумерки, но еще светло. Почему же я не согреваюсь? И только когда Женька накинул сверху свою палатку, а Валюша с Еленой с двух сторон плотно стеснились, на своем тощем мешочке с сигаретами и запасными плавками я, потихонечку согреваясь, задремал.

              Проснулись мы как-то сразу и все вместе. Согретое тело отзывается на жизнь с оптимизмом. Щели в камнях еле светятся синевой. Вечер. Тишина. Темнота. И мне сразу хочется демонстрировать свою бодрость.  Вылезаю, посидел немного на постели. Одежда подсохла, запас тепла уже приличный, прохлада нашего погреба даже приятна. Слезаю с нар, нашариваю под собой в камнях ботинки, щеплю лучину, нахожу по карманам остатки бересты. Костерчик разгорается, дым охотно покидает помещение через многочисленные проемы под крышей. Начавшаяся жизнь заинтересовывает всех остальных, люди как бы пробуют себя для новой жизни. Игорек сиплым спросонья басом язвит и каламбурит, Женька, сразу уловив практическую ноту, уже лезет из спальника в  ботинки. Взяв наши копченые жестянки, откидываем дверь.

           Совершенно синий снег вокруг и густо лиловый окоем, в котором уже детали не различаются. Все затихло в природе, снег перестал, звезд не видно, но наслоения туч поднялись и поредели. Но и теплее не стало, даже наоборот - пахнет настоящей ранней зимой. И переход в эту зиму не вызывает в психике никакого смятения, словно не было вчерашней жары возле обеденного костерка, словно в эту зиму мы идем уже давно через долгую, долгую осень. Вминаем рифленые подошвы в нежный снег, поднимаемся по нашему пути к перевальной точке, пересекаем горб снежника, ищем берег озера, а его нет: снежник круто уходит в синевато-зеленую воду, неподвижную и густую от нападавшего в нее снега. Женька, зарубаясь подошвами, спускается к самому обрезу, приседает, зачерпывает одной кастрюлей, другой. Я зачарованно и тревожно осматриваюсь, Женя тоже не спешит подняться. Пятьдесят метров до землянки, но словно мы одни на свете - ни искорки жизни вокруг. Все застыло - даже воздух, черные камни и упоительно ровная синева снега. Сладковатый страх холодит затылок.

           Вешаем кастрюльку над язычком пламени на лыжной палке, укрепленной в расщелинах. Уже горит на таком же каменном уступе огарок свечки. Девчата, не слезая с нар, готовят ужин. Целый день всухомятку. Слава Богу - чай есть. Я еще раз выхожу по нужде. Опять чувство совершенного одиночества. Отходить далеко страшно. Огромные ребристые глыбы наворочены кое-как, сверху закиданы снегом, но ниши и щели открывают черные провалы. В южную сторону ничего не видно, мгла. За спиной громоздятся отроги, откуда спустились мы каких-то три часа назад. Совсем стемнело. В землянке совсем уютно. Полная изоляция от застывшего, безразмерного пространства. Шикуем, открываем консервы, режем лимон, делаем грог. Я наворачиваю черные сухари, пользуясь чрезвычайной ситуацией, и вдруг чувствую, как здоровый кусок зуба покидает свое место, завязнув в сухаре. Не болит - и ладно. Горя не чувствую. Щупаю языком острый край остатка - порезаться можно. Девчата оставляют мне довески и остатки. Все. Не погибли. И ясно, что теперь уже ничего плохого не будет. Снова засупонившись до бровей, лежим рядком уже в полной темноте.

          Экзотики момента еще не видим, еще слишком непосредственно пребываем в нем, но уже пробивается в репликах эпическая нотка, некая повествовательность о нас самих. Женька открывает секрет, что еще в Архызе ему рассказали о двух уголовниках, бродящих где-то здесь. Два брата - Расул и Гамзат, уже кого-то ограбили, кого-то изнасиловали. В общем, всех туристов предупреждают... Игорек хмыкает, что мы их хазу заняли, и они сейчас придут. Разговор переходит на то - что, если бы мы не нашли блиндажа. Мне думать об этом все равно, что о высадке на луну - как о невозможном. Верная гибель, если не паническое бегство вниз, до изнеможения, до первого жилья. «Неправильно» - коротко и спокойно комментирует Женька: - «Куда ты по снегу? Никаких сил не хватит... Как? А вот так... поставили бы палатку на снег... или бы просто положили мешки, залезли бы, прижались... накрылись тентом. А что? Да, под снегом... а как альпинисты? Ночь бы перележали, а утром - вниз. Только так... В общем, и этого я не исключал»...

                Я лежу тихо, не спорю. В глазах - наш короткий путь к озерцу за водой, по глыбам и провалам. Более или менее ровно было только на снежнике, но как бы мы лежали на холодном и мокром, среди мокрого, сами мокрые - это я даже представить боюсь. Нам повезло, царски повезло, я даже не знаю - как нам повезло. Знать, что над тобою в бархатной тьме есть крыша, что ты защищен спереди и сзади - как же все просто, в сущности, у человека... Ведь здесь была оборона, всю долгую зиму. Сколько ночей люди провели так же, как и мы, радуясь этому скромному жилью. Спим одни, на высоте почти трех тысяч метров, и ничего не слышим, не знаем и знать не хотим.

         Кавказ! Каким чудным он был на следующее утро! Повторился старый сказочный сюжет: после горя и невзгод - обязательное вознаграждение. Я внутри не сомневался, что так и будет: синева чистого неба, золотые снега, обрамляющие наш обзор, и к югу - густая дымка зеленых ущелий, склоны которых уже облиты солнцем, парят и гонят вдоль себя и кверху молочные клочья тумана. Игорек в Москве уже показывал слайды, и там был кадр: мы перед уходом с перевала. Вид у меня дико опухший, нездоровый, очень некрасивый. Вообще красота - один из признаков внутреннего лада. И если бы не это мое страшное лицо, застрявшее в памяти, я бы рискнул истолковать свое состояние как радостное. Но было холодно. Вода, стоявшая на куске камня за дверью, подмерзла, снег на земле как бы подсох, убавился, но пристал к почве. Уходить хотелось, торопилось. Ботинки заскорузли, ширкают по ледку... О, какое наслаждение - начинать спуск. Все! Все плохое уже позади, за спиной.

            Впереди - ласковое, теплое, солнечное, зеленое - Грузия. Первые удары палок по камням, крутые, щебнисто-грязевые участки, и вот - мы уже ниже границы снега. Десять метров - и уже другой климат, другая жизнь, другое мироощущение. А там, где осыпь становится пологой - первая трава, оранжевые крокусы - и сумасшедшее ликование, словно вернулся из смерти. Справа в каньоне - южный Псыж, внизу - уже близкие пихтовые леса, и синева, в которую глядишь жадно, будто пьешь, и не можешь насытиться. На нескольких крупных оранжевых камнях лежат наши шмотки, и - живое тепло солнца, от которого мы соловеем, щуримся, размякаем. И все хочется оглянуться назад, к снегу, как к чему-то законченному, побежденному, сотворенному. Разглядеть наш путь в бесцветно сером каменном массиве невозможно. Только кажется - очень высоко. И волна облегчения - все прошло, все прошло, ну успокойся...

        Так в чем же дело? Ради того, что - там, наверху, потрясающее в своей экзотике, но убийственно чуждое, или ради вот этого чувства благодарного спасения? Ради новой любви к Природе и веры в ее бесконечную доброту? А ведь глаза слезятся, все так же вылезают из орбит, и, наверное, мне не очень-то хорошо, но даже так, уткнувшись в черную ложбинку тропы, разглядывая мелкие камешки, смятый нашими ногами крокус, прихотливой формы мшинки - можно быть счастливым. Слепым, глухим, калекой - но счастливым. А глаза режет щедрым светом, их трудно поднимать на солнце, на ребят, словно стыдно за потерю выражения, за явственность немощи и слабости, за неуверенность отношения к этой внешней жизни, такому разному миру, бывшему когда-то соразмерным и посильным.

1988 - 1989 гг.               
                Федырыч