Панки, хой! Или песни о любви

     Эта история случилась в 1983 году, во время моих школьных выпускных экзаменов. Сдал я первый, стал готовиться ко второму. Учился, учился, да и утомился слегка. Смотрю на часы – ровно полночь. Хорошее время для прогулки. Особенно летом, особенно в Ленинграде. Белые ночи же.

     Позвонил я своему приятелю Серёге Левашову, и мы  с ним встретились на Грибанале. На канале Грибоедова то бишь.

     Идём, болтаем, воздухом дышим. Никуда не торопимся, естественно; нога за ногу идём.

     А нас один раз компания молодых ребят обгоняет, и все как-то странновато на нас поглядывают, обгоняя; потом вторая компашка чуть не бегом бежит, и тоже  люди на нас смотрят как на ненормальных.

     Что такое, думаем? Одеты обычно, не нег… не афрорусские, не пигмеи, не гиганты, не уродцы. Обычные такие вьюноши старшего школьного возраста.

     Тут третья толпёшка бежит. И в этой толпёшке – наш приятель. Филин. Это не прозвище. Это фамилия такая – Филин. А прозвище у Филина, разумеется, – Ух.

     И Филин-Ух кричит нам:
     – Здорово, пиплы! А вы чего не торопитесь? Опаздываем же!

     А мы ему говорим:
     – Здорово, Ух. Куда опаздываем?

     Самое интересное, когда эта третья толпа нас догнала, никто из ребят, в отличие от первых двух кампаний, на нас косо-странно не смотрел. Они все куда-то вперёд смотрели, в сторону Невского. А тут – раз! - и тоже посмотрели. Разом-хором. Странно-странно. Как на невидаль какую-то.

     И мы с Серёгой тоже давай друг друга внимательно осматривать. На предмет того, что, блин, с нами не так.

     А Филин удивляется:
     – Да вы что, пипл?! Забыли, что ли? К нам же панк Миша приехал. На «Треугольнике» выступать должен. Да уже поёт, наверное. Опаздываем!

     И все ребята из толпы – мальчики и девочки – одобрительно загудели:
     – Панк Миша… панк Миша… хой… хой…

     А я, признаться, человек как минимум в некоторых вопросах ну очень  серый. И кто такой панк Миша – вообще без понятия. И Серёга, как оказалось, тоже. Но – лето, гуляем… почему бы и не послушать песни панка Миши. Такого знаменитого к тому же.

     Бросили шагать нога за ногу, побежали вместе со всеми. Прибежали к «Треугольнику». Это, если кто не знает, встроенный в дом Энгельгардта выход со станции метро «Невский проспект» на набережную канала Грибоедова. Ага, там, где Малый зал Филармонии.

     Только Малый зал и метро внутри, а панк Миша и поклонники его таланта были снаружи.

     Для Миши и двух сопровождающих его музыкантов нашлись два стула и табуретка, а поклонники так стояли, пешком.

     Сопровождающих я не запомнил. Вполне обычные пацаны. Как мы с Серёгой. А панк Миша был хорош! Один прикид чего стоил. Кожаная куртка-косуха с кучей клёпок, шипов, значков и прочего металлолома; драные джинсы, «сшитые» неимоверным количеством английских булавок; рваная футболка с собственным портретом… лысые виски и ядовито-розовый ирокез с ядовито-зелёной окантовкой. А, и ещё вокруг глаз чёрненьким навозюкано. В общем, крутейшая круть. По мне, человек в таком виде может не петь, не танцевать и не читать вслух. Он и так заинтересует. Минут на пятнадцать – точно.

     Но, судя по всему, пятнадцати минут славы панку Мише было недостаточно, и он пел.

     Когда Миша пел, становилось ясно, что, во-первых, его гитара безбожно расстроена, а во-вторых, что у парня «волчье нёбо». Или, иначе говоря, расщелина нёба, или палатосхизис. Такой дефект развития, когда между ротовой и носовой полостью существует сквозная щель. Отчего речь человека приобретает очень характерный – гугнявый – оттенок. Вообще-то, этот дефект достаточно легко поправим. Челюстно-лицевые хирурги операции такого рода делали и делают пачками. Но, видимо, панку Мише было не до походов к хирургам. Видимо, творчество и гастроли занимали всё его свободное время.

     Да, собственно, о творчестве… Когда мы подошли, панк Миша заканчивал песню, в которой были такие слова (извините, это всё, что запомнил):

Информация мне
поступает извне
через мозг,
который в моей голове.

     Прошу заметить, исполнение не подразумевало даже намёка на какую-либо шутейность. Чувствовалось – человек многие годы рос духовно, развивался, обретал сакральные знания, а теперь вот делится ими с людьми. И люди такие – головой качают, соглашаясь и внимая мудрости. Вот ведь… информация-то… извне поступает… через мозг. Как это верно. А мозг – он в голове. Как это точно.

     Тут на нас с Серёгой опять странно коситься стали. Но на этот раз хотя бы было понятно почему. Мы, извиняюсь, хихикать стали. Ну молодые были, смешливые.

     Панк Миша тоже покосился, но не странно-сердито-недовольно, а, наоборот, довольно весело. Подмигнул нам с Серым и запел под свою безумно дребезжащую гитару и любительское-неумелое сопровождение перкашей и губной гармоники:

Всё, что я тебе скажу,
будет из бумаги.
Я тебя – о, о! - люблю
в у, универмаге.

Всё, что я тебе скажу,
будет из резины.
Я тебя – о, о! – люблю
в ма, а, агазине.

     Не знаю, что нас с Серёгой больше убило – слова, Мишина гитара, Мишино исполнение или слушатели, которые опять стали серьёзно-согласно кивать головами, – но хихикать мы уже не смогли. Заржали в голос.

     До сих пор не понимаю, как нам тогда тумаков не накидали. Но свидетельствую: Мишины поклонники просто попросили нас уйти и не мешать их встрече с кумиром. Убедительно попросили, строго, но достаточно вежливо. По-джентльменски, я бы сказал.

     И даже позволили Серому задать панку Мише один вопрос. Давай, говорят, спроси чё хошь и проваливай. Только быстро.

     А Серёня, который, по идее, мог получить просто офигенные познания, слегка растерялся и спросил только:
     – Миша, а у вас все песни… такие?

     – Да, – просто ответил панк Миша, – я часто пою о любви.

     И опять подмигнул нам весёлым глазом, густо обведённым чем-то чёрненьким. И стал петь дальше.