Панки, хой! Или песни о любви

     Эта история случилась в 1983 году, во время моих школьных выпускных экзаменов. Сдал я первый, стал готовиться ко второму. Учился, учился, да и утомился слегка. Смотрю на часы – ровно полночь. Хорошее время для прогулки. Особенно летом, особенно в Ленинграде. Белые ночи, кто про них не слышал.

     Позвонил я своему приятелю Серёге Левашову, и мы  с ним встретились на Грибонале. На канале Грибоедова то бишь.

     Идём, болтаем, воздухом дышим, водичкой любуемся. Никуда не торопимся, естественно; нога за ногу идём.

     А нас один раз компания молодых ребят обгоняет, и все как-то странновато на нас поглядывают, обгоняя; потом вторая компашка чуть не бегом бежит, и тоже  люди на нас смотрят как на ненормальных.

     Что такое, думаем? Одеты обычно, не африканцы, не карлики, не гиганты, не уродцы с двумя головами. Обычные такие юноши старшего школьного возраста.

     Тут третья толпёшка бежит. И в этой толпёшке – наш приятель. Филин. Это не прозвище. Это фамилия такая – Филин. А прозвище у Филина, разумеется, – Ух.

     И Филин-Ух кричит нам:
     – Здорово, пиплы! А вы чего не торопитесь? Опаздываем же!

     А мы ему говорим:
     – Здорово, Ух. Куда опаздываем?

     Самое интересное, когда эта третья толпа нас догнала, никто из ребят, в отличие от первых двух кампаний, на нас косо-странно не смотрел. Они все куда-то вперёд смотрели, в сторону Невского. А тут – раз! - и тоже посмотрели. Разом-хором. Странно-странно. Как на невидаль какую-то.

     И мы с Серёгой тоже давай друг друга внимательно осматривать. На предмет того, что, блин, с нами не так.

     А Филин удивляется:
     – Да вы что, пипл?! Забыли, что ли? К нам же панк Миша приехал. На «Климате» выступать должен. Да уже поёт, наверное. Опаздываем!

     И все ребята из толпы – мальчики и девочки – одобрительно загудели:
     – Панк Миша… панк Миша… хой… хой…

     А я, признаться, человек как минимум в некоторых вопросах ну очень  серый. И кто такой панк Миша – вообще без понятия. И Серёга, как оказалось, тоже. Но – лето, гуляем… почему бы и не послушать песни панка Миши. Такого знаменитого к тому же.

     Бросили шагать нога за ногу, побежали вместе со всеми. Прибежали к «Климату». Это, если кто не знает, встроенный в дом Энгельгардта выход со станции метро «Невский проспект» на набережную канала Грибоедова. Ага, там, где Малый зал Филармонии.

     Только Малый зал и метро внутри, а панк Миша и поклонники его таланта были снаружи.

     Для Миши и двух сопровождающих его музыкантов нашлись два стула и табуретка, а поклонники так стояли, пешком.

     Сопровождающих я не запомнил. Вполне обычные пацаны. Как мы с Серёгой. А панк Миша был хорош! Один прикид чего стоил. Кожаная куртка-косуха с кучей клёпок, шипов, значков и прочего металлолома; драные джинсы, «сшитые» неимоверным количеством английских булавок; рваная футболка с собственным портретом… лысые виски и ядовито-розовый ирокез с ядовито-зелёной окантовкой. А, и ещё вокруг глаз чёрненьким навозюкано. В общем, крутейшая круть. По мне, человек в таком виде может не петь, не танцевать и не читать вслух. Он и так заинтересует. Минут на пятнадцать – точно.

     Но, судя по всему, пятнадцати минут славы панку Мише было недостаточно, и он пел.

     Когда Миша пел, становилось ясно, что, во-первых, его гитара безбожно расстроена, а во-вторых, что у парня «волчье нёбо». Или, иначе говоря, расщелина нёба, или палатосхизис. Такой дефект развития, когда между ротовой и носовой полостью существует сквозная щель. Отчего речь человека приобретает очень характерный – гугнявый – оттенок. Вообще-то, этот дефект достаточно легко поправим. Челюстно-лицевые хирурги операции такого рода делали и делают пачками. Но, видимо, панку Мише было не до походов к хирургам. Видимо, творчество и гастроли занимали всё его свободное время.

     Да, собственно, о творчестве… Когда мы подошли, панк Миша заканчивал песню, в которой были такие слова (извините, это всё, что запомнил):

Информация мне
поступает извне
через мозг,
который в моей голове.

     Прошу заметить, исполнение не подразумевало даже намёка на какую-либо шутейность. Чувствовалось – человек многие годы рос духовно, развивался, обретал сакральные знания, а теперь вот делится ими с людьми. И люди такие – головой качают, соглашаясь и внимая мудрости. Вот ведь… информация-то… извне поступает… через мозг. Как это верно. А мозг – он в голове. Как это точно.

     Тут на нас с Серёгой опять странно коситься стали. Но на этот раз хотя бы было понятно почему. Мы, извиняюсь, хихикать стали. Ну молодые были, смешливые.

     Панк Миша тоже покосился, но не странно-сердито-недовольно, а, наоборот, довольно весело. Подмигнул нам с Серым и запел под свою безумно дребезжащую гитару и любительское-неумелое сопровождение перкашей и губной гармоники:

Всё, что я тебе скажу,
будет из бумаги.
Я тебя – о, о! - люблю
в у, универмаге.

Всё, что я тебе скажу,
будет из резины.
Я тебя – о, о! – люблю
в ма, а, агазине.

     Не знаю, что нас с Серёгой больше убило – слова, Мишина гитара, Мишино исполнение или слушатели, которые опять стали серьёзно-согласно кивать головами, – но хихикать мы уже не смогли. Заржали в голос.

     До сих пор не понимаю, как нам тогда тумаков не накидали. Но свидетельствую: Мишины поклонники просто попросили нас уйти и не мешать их встрече с кумиром. Убедительно попросили, строго, но достаточно вежливо. По-джентльменски, я бы сказал.

     И даже позволили Серому задать панку Мише один вопрос. Давай, говорят, спроси чё хошь и проваливай. Только быстро.

     А Серёня, который, по идее, мог получить просто офигенные познания, слегка растерялся и спросил только:
     – Миша, а у вас все песни… такие?

     – Да, – просто ответил панк Миша, – я часто пою о любви.

     И опять подмигнул нам весёлым глазом, густо обведённым чем-то чёрненьким. И стал петь дальше.