Дарк

                ДАРК.

                1.

Стул угрожающе скрипнул. Оттого, что колени задрожали. Забавная, на первый взгляд, картина: высокий, худощавый мужчина лет тридцати взгромоздился на стул, поднялся на носки и, вытянувшись, как струна, упер взгляд в потолок.
Презабавно. Если бы не черная змея удавки, любовно обвившая длинную шею человека и привязанная хвостом к трубе отопления. Кроме самоубийцы в комнате, конечно, никого не было. Но и чье-либо присутствие не изменило бы ход событий, поскольку в помещении царила абсолютная тьма.
Тьма идеальная. Непорочная. Плотная. Каждый, попавший в нее, понял бы, что свет в комнате уничтожен тщательно и давно. Не было ни одного источника освещения, кроме огарка свечи на заляпанном воском столе. Рядом с одиноким подсвечником стояла полупустая бутылка «Кагора», прижавшая собой белый бумажный прямоугольник.
На листе ровным почерком было начертано несколько строк. Вот они:


             Ли.

Прости, когда б я мог
Раздать имущим бездну,
Небытие разверзнув,
Дать неимущим впрок,

Я стал бы обреченным
На сытый глупый страх
И тьму развеял в прах
Невидимый и черный.

Но боль! Она в крови
Людского созиданья.
Боль – на краю любви
И на краю сознанья.

Я добр в своем убийстве
И свят в своих грехах.
Любим и ненавистен.
За все пусть платит страх.

Прости…

Губы самоубийцы судорожно открывались, посылая во тьму бесконечное слово из двух букв:
- Ли…Ли…Ли…
Страшный памятник человеческому отчаянью. Лицо несчастного побагровело, слезы смешались с потом и жутко резали глаза. Звуки становились все глуше и неразборчивей в хрипоте дыхания.
Ли…Ли…Ли…
Дрожь в коленях не унималась, и черный кожаный ремень все сильнее затягивался на шее самоубийцы. Но решимости оттолкнуть стул не было. Человек хотел умереть и не хотел умирать. Что-то крепко держало его в этом мире, не позволяя сделать одно последнее движение. Шум в голове и отбойный стук крови в висках порождали густой туман в угасающем сознании. Сильно болела голова. Ему казалось, что он сделает это только ради того, чтобы избавиться от этой ужасной головной боли.
Волосы прилипли ко лбу. Но… его руки были накрепко сцеплены друг с другом переплетенными пальцами за спиной. Он все еще боролся. И уже понимал, что не сегодня. Не сегодня.
Ему виделся силуэт женщины. Любимой женщины, которая временами превращалась в неясный образ костлявой старухи с протянутой к нему белой бесплотной рукой. Но зловоние, исходившее от старухи, было ясным и резким. Вонь ударила в лицо. Человек невольно отпрянул и, потеряв равновесие, соскользнул со стула.
 Инстинктивно в последнее мгновение правая рука судорожно схватилась за трубу. Без усилия подтянувшись на одной руке, самоубийца ловко левой рукой скинул петлю с шеи.
Несчастный упал на пол и потерял сознание.

                2.

Реальность возвращалась с трудом. Он потер горящую шею и, опершись на злосчастный стул, попытался встать.
В голове по-прежнему стучало, дышать было тяжело. Он встал на четвереньки, понимая, что две опоры для него сейчас слишком мало, и начал продвигаться к телефону. С четкостью ясновидца мужчина огибал препятствия в кромешной темноте.
Комод, на котором стоял аппарат, оказался слишком высоким, и ему пришлось выдвигать ящики и, поочередно опираясь на каждый, подниматься на ноги. Все еще дрожащие конечности не желали держать тело в вертикальном положении, и мужчина навалился на комод, при этом нос его уперся точь-в-точь в телефонную трубку.
Звонить… Но кому?
Ли…Ли…Ли…
Правой рукой он нажал кнопку громкоговорящей связи и мгновенно, не отрывая пальцев от клавиатуры, набрал семь цифр абонента. Прежде он делал это тысячи раз.
Нервные гудки вызова, раздавшиеся из динамика, взорвались в его мозгу так, будто он был привязан ногами к языку колокола изнутри, а головой с силой бил по его стенам.
Гудки разрывали его на части, но он упорно ждал ответа. Сознание мало-помалу начало возвращаться к нему. И вдруг он понял, что не молчит, что губы, как заевшая пластинка, и с таким же скрипом. постоянно отрыгивают в пустоту короткое слово. Имя. ЕЕ ИМЯ.
Ли…Ли…Ли…
Он попытался встать. Резко оттолкнувшись от комода, человек на мгновение выпрямился и, вскрикнув от боли в позвоночнике, рухнул на пол. Сознание вновь потеряло его.

                3.
  Он лежал на огромной наковальне, а та же, уже знакомая ему старуха, нелепо улыбаясь раздвинутыми челюстями, сосредоточенно вбивала в его голову раскаленный гвоздь. Шевелиться он не мог. Старуха работала методично и быстро. Ненормально быстро. Стук подчас переходил в дробь. Вдруг она на мгновение останавливалась, чтобы через секунду начать молотить снова. С удвоенной силой и скоростью. Гвоздь не заходил глубже в череп, а уперся во что-то в районе правого уха и таранил барабанную перепонку, которая почему-то оказалась бронированной.
  От очередной вспышки боли мужчина сел. Стук не прекратился. Телефон молчал. Мудрый японский аппарат раньше хозяина понял, что на том конце провода никто не откликнется.
 Кузнечная дробь старухи настойчиво терзала правое полушарие его измученного мозга.
Стучали в дверь комнаты.
- Стас! Открой! Стас!
Знакомый женский голос напомнил мужчине его имя и подвиг на ответные действия.
-  Кто…там…
Говорил как будто не он. Сиплый хрипящий голос не мог ему принадлежать.
-  Это Анна! Стас, открой же! – кричала женщина, переставшая, наконец-то, стучать.
-  Щас… Эн…
  Он, к собственному удивлению, встал на ноги без особого усилия. Все еще шатаясь,
он подошел к столу, взял черный лоскут материи, безошибочно нащупав его там, где оставил, и резко с силой завязал себе глаза.
-  Иду… - прохрипел он, ковыляя к двери. Засов был надежным, мощным, и ему пришлось напрячься, чтобы, навалившись на дверь, отодвинуть его.
Наконец, в комнату упала полоска слабого света из коридора квартиры. в проеме стоял нелепый силуэт женщины с взлохмаченной шевелюрой в снятом с одного плеча плаще. В освобожденной от одежды руке на уровне лица Стаса, она держала туфельку минимального размера с максимально длинным и острым каблучком. Металлическая набойка каблучка несомненно и была тем зловещим молотком старухи несколько минут назад. Вторая половина этого грозного оружия мирно выполняла свою профессиональную функцию на одной из прелестных ножек гостьи. Если бы Стас мог видеть, то решил бы, что именно сейчас получит тот последний и решающий удар старухи. И не в правое ухо, а прямо в лоб.
 -  Вхо…ди…, - он еще держался за ручку двери и находился вне зоны освещенности.
 Анна сосредоточенно всматривалась в темноту, надеясь убедиться в отсутствии какой-либо опасности. Десяти-ваттная лампочка коридора казалась зенитным прожектором, прорезающим своим лучом глухую темноту комнаты. Стаса она не видела.
Голос, хрипевший ей в ответ из-за закрытой двери, мог бы с успехом принадлежать кровавому маньяку или даже забредшему на огонек (а точнее, на всякое его отсутствие) представителю рогато-копытной братии служителей преисподней. И если в чертей Анна не верила, то встреча с дебильной, обрамленной вонючей пеной, улыбкой какого-нибудь изнасилованного в детстве идиота не прельщала ее ни под каким соусом.
Решившись, она продрожала языком висевшую на его кончике фразу-просьбу:
-  Стас… покажись…
Стас шагнул вперед. Рука девушки вздрогнула в неподконтрольном желании замахнуться. Перед ней стоял качающийся, с дебильной улыбкой (но без пены) и какой-то неестественно прямой молодой человек, отдаленно напоминающий ее знакомого – Станислава Дарка.
Левой рукой Стас все еще держался за дверную ручку, а правой обхватил свою длинную худую шею, массируя ее незатейливыми движениями.
-  Что с тобой, милый? – Анна шагнула, наконец. вперед, безвольно опустив руку с туфелькой вниз.
-  Да…все в порядке, - слова все еще давались Стасу с трудом.
-  Ты пьян?
-  Думаю, что уже нет.
Анна осторожно вошла в комнату, стуча по полу единственным каблучком. Ее гротескная хромота украсила бы любую комедию, но зрители почему-то опоздали на премьеру, и аплодировать, хохоча, было некому.
- Можно зажечь свечу? – спросила девушка, понимая, что Стас сейчас закроет дверь, так как его рука и ручка двери все еще пожимали друг друга. А он просто держался за нее.
- Конечно. Зажги, Эн.
Анна дрожащей рукой щелкнула зажигалкой и перенесла огонек на жалкий свечной огарок. Пламя разгорелось, и девушка внимательно обвела взглядом помещение. Из дальнего угла бил в нос резкий запах гниения, воздух в комнате был спертым и тухлым. Беспорядок и явное отсутствие желания с ним бороться прочно обосновались здесь. Шкаф уронил одну из своих дверок. На постельном белье взлохмаченного дивана мог бы легко прятаться от Ку-клукс-клана негр, даже не накрываясь одеялом. Комод напоминал собой некое подобие природного каскада с вылезающими из него бурунами нестираной одежды.
Стас, поняв, что дверь не заслуживает внимания в качестве надежной опоры, оставил ее в покое, даже не подумав закрыть, и неуверенно пошел к столу.
Пока Анна кружила по комнате, выискивая кого-то третьего или что-то четвертое, Дарк взял за горлышко бутылку Кагора, вытащил из-под нее лист бумаги, торопливо скомкал и бросил в переполненную корзину.

                4.

-  Здесь мышь! – взвизгнула в углу Анна, едва не выронив подсвечник.
-  Дохлая, - уточнил Дарк. – Пару дней назад она мешала мне сосредоточиться, и я запустил в нее… кажется, стаканом. Значит, попал. Кстати, Эн, принеси стакан сюда, если он пустой.
Лишенная чувства юмора, Анна сморщила от отвращения носик, быстро скинула плащ и обула туфельку.
«Так вот откуда вонь, - с разочарованием подумал Стас. – Как прозаично».
-  Что здесь произошло, милый? – девушку, наконец, прорвало. – Я открываю дверь. Раздеваюсь. И вдруг слышу удар и стон. Господи! Я так напугалась, что сначала выскочила за дверь и хотела позвать соседей. Но вовремя вспомнила, как они к тебе относятся. Я вернулась и слышу: ты стонешь (или не ты?). В общем, кто-то стонет. Тогда я стала барабанить в дверь. И барабанила до тех пор, пока ты не открыл.
«Барабанить, очевидно, твое призвание», - решил Дарк и поднес бутылку к губам.
Анна, протараторив свое «ужасное приключение», вдруг замолчала.
-  Что это? На горле, - спросила она, вытянув дрожащую руку в сторону горла Стаса.
Под самой челюстью, на шее Дарка синюшная лента толщиной в пару сантиметров вяло обнимала самое узкое место человеческой жизни и неуклюже, но симметрично, уходила вверх к затылку. Стас невозмутимо задрал голову, глотая живительную влагу Кагора и лихорадочно подбирая ответ на поставленный вопрос.
Аккуратно прервав возлияние, Стас неторопливо вытер губы рукавом с оторванной пуговицей и с умным видом начал:
-  Понимаешь… Я пишу новую поэму. По замыслу главного героя (стрелка королевской гвардии, любовника и правдоискателя) в последнем сонете казнят. Через отрубание его очаровательной головы. И чтобы полнее и правдивее описать его ощущения на плахе, я стал водить карандашом по шее. Вот так, - Стас сделал жест «век воли не видать». - А карандаш оказался химическим, вот он и въелся. То есть химсостав въелся…
-   А это? – спросила Анна, увидев в темноте за спиной Дарка черную теннисную ракетку, привязанную зачем-то к отопительной трубе.
Стас догадался, о чем она говорит.
-  Это?... А потом я просто передумал и решил повесить своего героя. Повешение не так  кроваво и более гуманно. Ну, и решил влезть в его шкуру… на пару минут. Да так увлекся, что вылез из нее, только когда вспомнил, что висеть за шею в домашних тапочках не эстетично. И потом. Этот прыщ на языке. Говорят, он вываливается у повешенных. Не слышала? Да и зубы не почистил…
-  Прекрати!!! – взвизгнула Анна так, будто рогато-копытный все-таки погладил ее хвостом по стройной ножке. – Стас, ты хотел свести счеты с жизнью?
Стас расплылся в улыбке вора, пойманного выходящим из квартиры с полным мешком за плечами и уверенного, что его примут за Деда Мороза.
- Брось, Эн! Счетами в моем предприятии занимается исключительно Эл Крымов. А я только пожинаю плоды и почиваю на лаврах.
-  Все из-за этой шлю…
-  Не смей ее так называть!  -  заорал Стас. Впрочем, его голосовые связки способны были, максимум, на злобное гусиное шипение.
-  Да! Да! Да!  -  взорвалась вновь в истерике Анна.  -  Ты в петлю лезешь, а она в это время развлекается с кем попало.
-  Заткнись… пожалуйста.
Дарк в изнеможении рухнул на стул. Рука самопроизвольно потянулась к бутылке и вылила в измочаленную глотку Стаса последние капли Кагора.
-  Извини, - пробормотала девушка, подойдя к Дарку.  -  Я дура.
«Первые твои умные слова за вечер», - подумал Стас.
Анна опустилась на пол к его ногам, не беспокоясь о том, что десятки расплющенных окурков, ковром устилающих паркет, испортят ее туалет.
-  Милый, ты должен мне все рассказать. Ты знаешь, как ты мне небезразличен. И я хочу помочь тебе… выжить.
-  Да, - ответил Дарк.  -  Наверное, только ты и любишь меня по-настоящему. Только ты. По крайней мере, ты никогда не стремилась заработать на мне.
- Я расскажу, - добавил он, подумав.  -  Я все тебе расскажу, но не сейчас. Я слишком устал. Прости.
В голове Стаса опять зашумело. Может от выпитого. Он медленно встал. Подошел к дивану и упал на него, не раздеваясь и не снимая повязки с глаз. Через секунду его в комнате уже не было.

                5.

Во сне он видел. Не глазами. Он не знал, как это – видеть глазами. Он видел всем своим существом. Вместо себя. Он сам весь целиком был одним большим глазом.
Он видел Ли. Лидию. Она уходила размытым силуэтом к большому огненному шару на горизонте. Стас знал, что это она. Его сердце бешено билось. Душа взорвалась.


Я прошу тебя остаться.
В темноте не растворяться.
Я просить и ждать намерен
До конца безумных дней.

Я прошу тебя остаться.
Разглядев во мне паяца,
Ты ошиблась, я был верен
Одержимости своей.

Я прошу тебя остаться.
И однажды, может статься,
Ты поймешь мои причуды,
Оправдаешь дикий нрав.

В шуме призрачного танца
Я прошу тебя: Останься!
Я твоим слугою буду
Или сгину, потеряв.


Лидия услышала его. Она остановилась и медленно повернулась к нему. Ее чудесные русые волосы самовлюбленно развевались на ветру. Ли излучала тепло и ласку.
Дарку хотелось броситься к ней, подхватить на руки и никогда не разрывать объятий. Но он, как это часто бывает во сне, не мог сдвинуться с места. Вдруг за спиной Ли возник еще один силуэт. Размытый. С нечеткими рогами и тремя ногами. Нет… две ноги и хвост. Отродье внезапно превратилось в его лучшего друга Эла – Александра Крымова. Тот неторопливо подходил сзади к Ли, хищно улыбаясь своим красивым ртом и расстегивая на ходу ширинку брюк. То, что Эл достал из штанов, ужасало своей чернотой и размерами. Одной рукой он обнял Лидию сзади, схватив пальцами с ухоженными ногтями сразу обе ее груди. Вторая полезла ей под платье снизу.
  Ли продолжала улыбаться и томно закрыла глаза. Вскоре они оба задергались в конвульсивном танце обкуренных туземцев, от души радующихся пойманному с утра тушканчику. Сил смотреть на это больше не было. Стас рванулся и завопил.
  Он во второй раз от боли сел.

                6.

Повязка на глазах была. Иначе бы он их открыл. Остальное все было не так. Давно позабытое ощущение свежести переполняло комнату, проникнув даже в голову Дарка. Ясные мысли роились в ней, слегка придавленные двумя громогласно-глобальными вопросами. Первый: где я? Второй: есть ли здесь вода? Жажда солнечным протуберанцем жгла внутренности Стаса, и ему казалось, что до дыма из ушей оставались считанные секунды. Невольный жест руки, обхватившей горло, чуть не лишил его разума. Пальцы наткнулись на шелушащуюся и слоящуюся (не иначе – сгоревшую) бесчувственную кожу.
«Я умер», - решил Стас и тот же час улыбнулся, поняв, что его несчастная шея всего лишь умело забинтована. Зато вся остальное тело кто-то так же умело «разбинтовал», не оставив даже трусов или хотя бы фигового листа.
Анна. Конечно, это она.
Дарк не стал звать ее, ибо знал, что попытка будет тщетной, и он, максимум, выдавит сквозь свое горло шипение парового клапана. Не без усилия – боль в спине еще не прошла – Стас опустил ноги с дивана, весьма удачно попав ими в тапочки, и встал.
Воздух в комнате был свеж, пахло импортным дезодорантом и стиральным порошком. От накрахмаленного постельного белья кожа казалась исцарапанной, и хотелось влезть во что-нибудь привычное. Хотя бы в брюки. Дарк осторожно пошел к шкафу. Он знал, что мебель осталась на своих местах, потому что считал ее недвижимостью и никому не разрешал ничего менять в комнате без его согласия. Это легко объяснялось его слепотой.
Брюк в шкафу не оказалось. На обоих стульях тоже. В комод лезть не имело смысла. Поправив повязку на глазах, Стас решительно подошел к двери и так же решительно распахнул ее.
В коридоре сильнее пахло стиральным порошком, а в ванной кто-то отчаянно плескался.
Он нарочно громко прошаркал на кухню, открыл кран и прильнул к нему губами сильно и алчно, как это делает младенец, нашедший, наконец, материнскую грудь.
-  Стас!  -  сказала появившаяся за спиной Анна.  -  Надо было позвать меня.
Стас оторвался от трепещущего от натуги смесителя, выпрямился и, не поворачиваясь, ответил:
-  Извини, я забыл, где у меня висит колокольчик для прислуги. Раз уж ты здесь, принеси мне, пожалуйста, что-нибудь вроде набедренной повязки.
-  Все в стирке, - невозмутимо сказала Анна.  -  Тебе незачем стесняться меня. Мне двадцать девять лет, и десять из них я уже не девушка.
-  Как хочешь, мамочка.
Стас развернулся и направился в сторону окна.
-  Стой!  -  взвизгнула Анна.
Но было уже поздно. Пока Дарк отсутствовал в этом мире, в стране объявили «военное положение», а в квартире сорок семь дома двадцать по улице Моховой города-героя Ленинграда спешно развернули выпуск артиллерийских снарядов, которые неутомимая труженица тыла Анна Фомичева в виде пустых стеклянных бутылок расположила на полу кухни вышеуказанной квартиры. Производство было налажено по-коммунистически, и смертоносные цилиндры оставили свободными не более двух квадратных метров девятиметрового помещения. Были здесь и «авиационные бомбы».
Стас не упал, удар обутой в домашний тапочек ноги по разрушительной силе был равен «трем Хиросимам». Взорвалось порядка двух десятков «разнокалиберных снарядов», и, по крайней мере, две «бомбы».
Когда звон утих и воцарилась гробовая тишина, капли воды, с изуверской методичностью метронома падающие из водопроводного крана, с радостью дополнили картину «военного времени».
-  Милый, ты цел?  -  прошептала заботливая Анна.
-  Твоими молитвами, мамочка, - угрюмо отозвался Стас.
По левой ноге что-то текло. Неужели?... но, потрогав рукой, Дарк с облегчением отметил признаки вязкой и липкой крови. Он повернул невидящую голову к Анне и улыбнулся:
-  Неси бинт. Я ранен.
Через десять секунд он стоял, широко раздвинув ноги, а девушка, опустившись перед ним на колени, умело перевязывала ему левое бедро немного выше коленного сустава.
Он застонал.
-  Больно, милый?
-  Что ты, киска… м-м-м… Тебе там ничего не мешает? М-м-м… боюсь, что сейчас… м-м-м… извини…
-  Прекрати, Стас!
Анна покраснела и в два приема закончила перевязку.
-  Уже все?  -  огорчился самец.
-  Да. А теперь иди ложись.
-  Отметить бы это дело. Две минуты назад я рисковал лишиться своей главной и, безусловно, самой умной части тела, а вместо этого…
-  Пошляк, - заметила Анна и быстро исчезла в ванной.

Порой я груб и безобразен
В своем уменьи разрушать
В одной неподконтрольной фразе
Все то, куда летит душа.

И дьяволу не удержаться
На полпути в кромешный ад.
И я рублю Эдемский сад
Мечом безмозглого паяца.

Усевшись на холодную табуретку, что весьма неприятно без штанов, Стас достал из кухонного стола сигареты и спички и с наслаждением закурил. Дым обжигал воспаленное горло, но он, вспомнив о неудачной попытке суицида, радовался тому, что ангина не такая уж редкая болезнь, и она поможет ему справиться с любопытными вопросами.
В Анне он был уверен больше, чем в себе. Милая глупышка. Она так беззаветно (и безответно) любила этого мерзавца Дарка, что скорее отрезала бы себе язык, чем воспользовалась бы им против любимого.
Желания повторить самоубийство не было. Какая-то безотчетная жажда жизни захлестнула Стаса. Что-то кипучее и волнующее поднималось у него в груди. Все это непременно должно было вылиться в целый ряд совершенно новых по сути произведений: поэм, баллад, сонетов и тому подобное. В общем, всего того, от чего Станислав Дарк получал настоящее, неподкупное, просто нечеловеческое наслаждение. Первые строчки уже полились из его души, мирно укладываясь на полки его необъятной памяти. Но… Но!!! Но ведь его теперь не будут читать!

                7.

Стас молча докуривал сигарету, когда в комнате зазвонил телефон. Трель раздалась и в кухне тоже, но непроходимый лес бутылок на полу безнадежно отрезал путь к аппарату.
Анна стрелой метнулась в комнату и возбужденно громко крикнула в трубку:
-  Але!  Але!
Разговора Дарк не слышал. Ощупавшая в очередной раз горло рука опустилась на стол. Под ладонью шаркнул какой-то лист бумаги. Стас зашарил по нему пальцами. Мятый. Формат А4 и… Что это? Липкая круглая печать, оставленная бутылкой Кагора, развеяла сомнения по поводу содержания документа.

Прости, когда б я мог…

Человека пронзила боль. Она начиналась на кончиках пальцев, под ногтями. Далее проходила через руку в сердце, которое заходилось в судорожном трепете и твердым, ребристым штырем пронзала позвоночник. Эта боль была знакома ему. Лист казался человеку неким пластом урано-радиевой смеси с массой, близкой к критической. Еще одна капля вещества, и цепную реакцию было бы не остановить. Звенья этой цепи уже кружили в воздухе вокруг головы человека.
Ли… Ли… Ли…
Он отдернул руку от бумаги и поднес ее к глазам. Из-под повязки сочилась горько-соленая жидкость слез. Он плакал.
Вернулась Анна.
-  Стас… Стас…  -  позвала она тихо.  -  Милый, что с тобой?
-  Все в порядке, - ответил Дарк, не поворачивая головы. – Кто звонил?
-  Не знаю. Я спрашивала, но кто-то упорно молчал в трубку.
-  Он ничего не сказал?
-  Нет. Хотя… он сказал «хм» перед тем, как повесил трубку, - ответила девушка, делая недоуменное лицо.
-  Ты не ошибаешься. Именно «хм», а не «тс», «шш» или что-нибудь в этом роде?
-  Нет, милый. Именно «хм».
-  Эн, зачем ты опять сортировала мой мусор? -  спросил Стас, предвидя обычный ответ. - Я же запретил тебе это делать. Я сам решаю, что достойно внимания, а что нет.
Анна в очередной раз смутилась и промолчала вопреки ожиданиям Стаса.
Он снова старательно скомкал злосчастное стихотворение и, не найдя, куда его спрятать, оставил в кулаке.
Анна подошла к Дарку. Осторожно погладила его по обнаженному плечу и, стараясь не смотреть вниз, произнесла:
-  Если ты не желаешь идти в постель, то, может быть, расскажешь мне, что же все-таки произошло? Пойми, я просто хочу помочь тебе.
Дарк колебался. Сумасшедшее желание раскрыть перед кем-то душу боролось с не менее безумным страхом быть непонятым.
-  Эн, я не уверен, что тебе это нужно и…
-  Нужно, милый. Нужно. Я именно в такой степени идиотка, чтобы взвалить на себя твои проблемы. Расскажи.

                8.

За два года до этого.

-  Ты идиот, Левый, - Крымов всегда звал его этой старой дворовой кличкой, за что сам в тридцать лет оставался Крымом.  -  Ты безмозглый идиот. Я же показывал их редактору. Он отнес их к какому-то меценату - мужик повернут на искусстве - и тот подтвердил. Твой сборник мигом войдет в список бестселлеров, а барыш будет таким, что ты выберешься из этой дыры и даже сможешь сделать себе операцию в Штатах.
Стас молчал, опустив голову. Ему только что минуло двадцать шесть лет, и добрых десять из них он уже писал. Крым впервые узнал об этом, найдя его неделю назад пьяным в ворохе исписанных листов. Дарк сидел на полу, распустив слюни и сопли, как нитка, что управляют марионеткой. При этом кукловод тоже был пьян и в вертикальноv положении «марионетку» удерживала гигантская бутылка с портвейном, упершаяся ей в лоб. Стас бормотал бессвязные песни и на все вопросы Крыма отвечал коротко:
-  Пш-ш-шел т-т-ты…
Крымов аккуратно собрал листы с пола и только сейчас через неделю вернул рукописи, твердя об умственной отсталости их создателя.
-  Верное же дело. Я все берусь контролировать. Ты только сиди, пиши и получай свой гонорар.
«Гонорар, - подумал новоявленный поэт. - На черта мне твой гонорар? Но читатели! Неужели у меня будут читатели? Люди, которые породнятся со мной через рифму моих сочинений. Мои настоящие друзья!»
До сих пор Стас был уверен, что обречен на пожизненное одиночество. Оно было единственным неразлучным спутником его с того самого момента, как родители Дарка поняли, что ясные светлые глаза трехмесячного младенца закрыты плотной, душной шторой абсолютной слепоты. Трудно было поверить, но ребенок не реагировал ни на какое излучение и радостно поворачивал маленькую черноволосую головку только на звук., тонко слышимый им в любой точке пространства на гигантском, по его меркам, расстоянии в двадцать метров.
Но и этот дар к трем годам пропал, а в пятнадцать после первой и последней операции родители и врачи вовсе отказались от борьбы за его полноценность.
Стас помнил все. Три часа, проведенных на операционном столе. Месяц неподвижного лежания с забинтованными глазами. И тот день. Особенно хорошо он помнил тот жуткий день. Тонкие пальцы медсестры слой за слоем снимают бинты с его головы. И вот! Мама тихо говорит ему:
-  Сынок, открой глазки.
Боль была нестерпимой. Стас душераздирающе завопил. Два идеально острых тонких шипа вонзились в его зрачки. Пошли глубже. В мозг. Прошили позвоночник и завязались узлом в паху. Мальчика выгнуло, выбросило из койки, и он застыл, обездвиженный спазмом, в позе человеческого эмбриона на полу. Глаза его были зажмурены так, что превратились в тонкие, едва заметные складки кожи под бровями. По щекам текла кровь, перемешанная со слезами. Пульс еле прослушивался. Мальчик был в глубокой коме.
 - Через два дня я зайду, - Крым откуда-то сбоку ввинтился в воспоминания Стаса. – Подумай, дружище. Игра стоит свеч.
Эл вышел. Хлопнула входная дверь.
Дарк, не поднимая головы, прошептал:
- Да… игра… дружище…
Ценой за тщетную попытку родителей стала отчаянная светобоязнь мальчика. Он не мог забыть той сокрушающей боли, причиненной ему светом, и после выхода из комы не расставался с глухой черной повязкой на глазах. Отныне он не был слеп. Но не стал и зрячим. Он боялся света.
Шок, определенный той злосчастной операцией, не прошел бесследно. Мальчик замкнулся. Оставаясь в полном одиночестве непроглядной тьмы, он начал много думать. Слишком много. Он стал видеть жизнь насквозь. Понимать суть бытия человеческого и сладость небытия в свете бесконечных несчастий людских.
Дарк – так он полюбил называть себя после операции – научился слагать рифмы, поющие славу одиночеству и проклинающие существа дышащие. Стас ценил свою изгнанность, а веру свою начал изливать на бумаге. В темноте. На ощупь.

Остановись, мгновенье света!
Замри, веков беспечный ход!
Пусть время заплутает где-то
Среди пространственных пустот.

Мне надо вдоволь насладиться
Мечтой, остановившей бег,
Когда стираются границы,
Что разделяли миг и век.

И, если я не встречу это
Среди достигнутых высот,
Пусть время заплутает где-то,
И небо обратится в свод.

И я застыну в межвременье,
Вновь проповедуя протест,
Свершая таинство крещенья
Над потерявшими свой крест.

И взглянет с вечного портрета
В венце терновом ясный лик.
И время заплутает где-то.
И век преобразится в миг.

В двадцать один год у него была первая женщина. Пьяная соседка по парадной пожалела его однажды, затащив себе в теплую пышную постель. Она брала его долго и страстно, с упоением животного, десятки лет запертого в клетке и лишенного сексуального внимания.
 А утром пришел муж. Едва открыв дверь, Стас получил звонкую оплеуху слева. Потом справа. Рогоносец почему-то не пользовался кулаками – очевидно, не умел – и бил наотмашь раскрытой ладонью. При этом с присвистом приговаривал:
- Ты узнаешь, с-с-скотина, кто из нас-с-с нас-с-стоящий мужчина.
Разбитый нос Стаса чувствовал тонкий запах французского одеколона. А уши, еще не забывшие детскую чуткость, определяли рост и комплекцию напавшего.
На очередном двустишии обманутый муж вдруг заткнулся и, согнувшись пополам, вполне безобидно выпал за дверь.
Мягкий, очень домашний тапочек Дарка решил познакомиться с тем, что претендовало на мужское достоинство зашедшего ублюдка. Стас бил не видя, но продуманно и сильно. И попал.
«Почему я должен отвечать за похотливость его благоверной, - справедливо решил он тогда. – Пусть ей доказывает, что он настоящий мужчина.
В течение долгих пяти лет после этого инцидента у Дарка ни одна женщина не засиживалась дольше десяти минут. Тощий долговязый юноша с больным воображением ясновидца, видящего насквозь твою порочную душу, неизменно отталкивал любое внимание к своей персоне. Он не понимал, в каком мире живет!!! Он кромсал всех и себя на мелкие и колкие кусочки совести, не претендуя на непохожесть и, очевидно, не понимая главную особенность свою – сквозную зрячесть своей слепоты. Он жил в другом мире.
Родители как-то неестественно одновременно умерли: оставив ему огромную трехкомнатную квартиру на Моховой улице, в которой верным убежищем ему стала самая маленькая, наглухо зашторенная и изолированная комната. И Дарк, наверное, был счастлив в ней. Безмятежное полуголодное существование дарило ему свободу и законченность в своем одиночестве. Он получал пенсию, иногда сдавал две другие комнаты, а чаще к нему заходил – и не просто так – его единственный верный друг Эл.
Крымов делал деньги. Успешно. По непонятной для него самого причине Эл не мог не помогать Дарку. Он регулярно заходил к нему, принося продукты, и иногда даже жарил яичницу на двоих на бесхозной плите Стаса. Бизнес Крыма процветал – он торговал джинсами, что ли? – и Эл не преследовал никакой корысти, заходя в соседнюю квартиру к несчастному дураку Левому.
Пока не вылез наружу поэтический дар Стаса. Вдруг дурак оказался гением. Как это привычно для Руси. Больной лечит, дурак проповедует, калека строит, а неимущий правит. Как не удивительно в России, в провонявшей помоями квартире обнаружить вдруг гения, творящего красоту, которой будет упиваться мир. Голод порождает мечты о сверхкрасивой истине, которая зиждется на обреченности слабых. Ибо сильные всем довольны. Довольны и бездушны.
Нищета проглатывает вас, нехотя переваривает и лениво выдавливает через задний проход. И лишь пройдя весь этот кишечный путь, вдруг понимаешь, что чист. Потому что совесть не попрана. Потому что не считал крупицы в своей миске, а делил содержимое ее на равные доли среди страждущих. Всегда. Нищета унижает тебя, душит и улыбается гнилозубой улыбкой, но вдруг осознаешь, что ты богат чистотой своей, что армия таких же нищих, обогатившая тех немногих имущих, и есть та совесть земная, благодаря которой мы еще не перебили друг друга. И все в этом мире правильно. И все довольны, не понимая этого. И все счастливы, не стремясь к этому. И все чувствуют это, не умея сказать.
За редким исключением. Не ораторов, не политиков, не купцов, трижды перепродавших богатства земные. Но поэтов.

                9.

Крым зашел через два дня. Он принес длинный стручок копченой колбасы, бутылку водки и полбуханки черного. Дарк, услышав набат входного звонка, неспеша поднялся с дивана – он спал – потер кончиками пальцев глаза, чтобы не зудели под повязкой, и резко сильно завязал черный лоскут двойным узлом на затылке.
Эл был уже немного навеселе.
- Левый! Пошли на кухню! Новости есть!
Стас молча закрыл дверь, зашел в ванную, помыл руки, ополоснул лицо.
- Левый! – кричал с кухни Крымов. – Если ты завтра подпишешь контракт с фирмой «Серп-прес», то тебе сразу отвалят жирный кусок аванса. А когда выйдет книга, ты сможешь купить себе триста шестьдесят пять девочек на каждый день года. Ха-ха-ха!
Крымов знал о затворничестве Дарка и считал, что самая главная проблема его покоится мертвым грузом в штанах под ширинкой.
- Знаешь, Левый, я уже подумываю о том, чтобы открыть свою фирму. Скажем, «Левый, Крым и Ко». Ха-ха-ха! Будем искать таланты и выдвигать их в звездное будущее. Деньги же возникают из ничего. Согласен?
Ста вышел из ванной.
- Нет, Крым, не согласен.
- Ну, конечно, не совсем из ничего. Но все-таки затраты минимальные.
Дарк поставил на стол стаканы и наполнил их водкой.
- За тебя, Левый, - сказал Эл и залпом опустошил посуду. Затем он отломил шматок колбасы и смачно зачавкал, отрывая зубами куски размером с хомяка.
Стас не торопился. Будто помолившись, он, наконец, поднес водку ко рту и опрокинул пойло в него. Водка жгуче пошла по внутренностям, даря им умиротворение и глупое блаженство.
- Левый, так ты согласен? 
Крымов смотрел на него замерев. Наверное, даже колбаса в этот момент застыла где-то на полпути к желудку, оставляя себе возможность вернуться, если вдруг уши, расположенные где-то наверху, услышат короткое «нет». Словно «пли» или «фас».
- Да, Крым, - ответил Дарк, не веря, что он это делает.
Колбаса удовлетворенно провалилась. Стас понимал, что с завтрашнего дня его жизнь круто переменится. Он подпишет контракт. Он вступает в соглашение с женщиной, рубящей головы и венчающей лбы с легкостью и хладнокровием проститутки, зарабатывающей себе на новую шубу, женщиной, которую некоторые зовут фортуной, некоторые судьбой, а многие шансом изменить свое тусклое существование.

                10.

Первой была читательница, позвонившая через два дня после поступления сборника на прилавки магазинов и уличных торговцев. Она позвонила вечером:
- Это Дарк?
- Да. Слушаю вас.
- Я…я прочла вашу книгу «Крылья ангелов». Я просто сражена на повал. Ваш слог… Он попадает в сердце, и оно замирает в тоске и воспоминаниях. Я плакала и смеялась сквозь слезы. 
«Только не истерика, - подумал Стас. – Если она сейчас начнет рыдать, я брошу трубку».
- Жаль, что нет вашей фотографии, - продолжала она, даже не требуя от него ответа. - Но я представляю вас себе. Вам около пятидесяти, седые бакенбарды, волевой подбородок и грустные глаза.
«О, нет!»
- Вы одиноки. Это сквозит в каждом стихотворении. Я тоже одна и поэтому так хорошо понимаю ваше творчество. Станислав, я хочу встретиться с вами и послушать ваши стихи в исполнении автора. Сегодня вечером вы свободны?
По щекам Стаса текли слезы. Он рассчитывал найти людей, которые действительно поймут его и которые видят мир так же, как и он. Не глазами, но душой. А в голосе позвонившей он слышал жадную похоть пьяной соседки.
- Мадам, - вслух произнес Дарк. – вы почти угадали. Только мне шестьдесят семь, я лыс, неимоверно толст, у меня не хватает двух передних зубов, и я люблю десятилетних мальчиков. И как раз сегодня вечером у меня встреча с пионерским отрядом. Поняла?!!
Стас бросил трубку о стену. Она, разлетевшись вдребезги, зло царапнула его по лицу маленьким черным осколком и горько повисла на шнуре.
Теперь разрывался телефон в кухне. Дарк завязал глаза и вышел в коридор. Подойдя к аппарату, он застыл, не зная, что должен делать. Разноречивые мысли роились в его голове. Непонятное ликование от того, что его книгу уже читают, смешалось с бурным негодованием на себя самого за то, что он решился на этот шаг – выйти к людям.
Кто он, упорно крутящий сейчас диск телефона в порядке, определенном номером Стаса? Может, тот самый друг, о котором так долго мечтал поэт? А может, какой-нибудь прохвост, получающий удовольствие от вбивания гвоздей в оголенную чью-то душу? Может, старая дева в накинутой на покатые плечи шали, благодарная поэту за ее скрашенные (или скраденные) вечера? Или это молодая девчонка, которая будет плавно мастурбировать, едва услышит голос человека – «мечты всей ее жизни»?
Телефон замолчал. Стас начал считать? Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь. Семь цифр. Аппарат снова разорвался.
Дарк снял трубку.
- Да…
- Левый! – кричал в нее Крым. – Чего не отвечаешь?
- Спал.
- Спал? Левый, спать некогда. Говорить еще рано, но президент «Серп-преса» уверен в успехе и хочет познакомиться с тобой лично.
- Не думаю, что это хорошая идея, - ответил Стас.
- Решать тебе, - возбужденно кричал Эл. – Он говорит, что, если его ожидания оправдаются, он готов издать твою вторую книгу. Так что давай работай. Пиши, Пушкин! Пока!
- Пока.
Дарк повесил трубку и выдернул телефонный шнур из розетки.
«На сегодня хватит, - решил он. – Пусть думают, что у меня начались муки творчества».
Он подошел к холодильнику. Достал оттуда непочатую бутылку портвейна и, вооружившись стаканом, пошел в свою комнату.

                11.

- Я признателен вам за оказанную мне честь. Я благодарен вам за то, что заметили меня, уделили свое драгоценное внимание, и лично вам, Лев Абрамович, за то, что достойные люди – мои читатели – обрели возможность лицезреть мои недостойные вирши. Очень жаль, что не могу услаждать свой мозг, созерцая ваши доброжелательные лица воочию, но, поверьте, я сердцем чувствую искренность ваших улыбок и душой ощущаю плотную атмосферу радушия, заполнившую этот прекрасный дом. Я вдыхаю ее полной грудью. Спасибо вам.
Стас чинно склонил голову, одновременно прижав правую руку к левой стороне груди, будто боясь, что сердце от волнения все-таки покинет свою решетчатую обитель. Он уверенно двинулся в толпу.
Аудитория, привыкшая к такому пышному изъявлению признательности, сдержанно аплодировала. Маститые издатели, именитые прозаики и поэты, не сомневающиеся в собственном величии, были щедро разбавлены длинноногими гетерами с сомнительной репутацией и высокими моложавыми официантами, сексуальная ориентация которых однозначно высвечивалась их белозубыми улыбками. Раут достиг апогея.
Еще три часа назад Крымов с остервенением втискивал Дарка в дорогой элегантный костюм, взятый напрокат у тестя, и шипел сквозь зубы что-то об ослах и упрямстве, вспоминая при этом почему-то барана и только что сколоченные ворота.
- Это глупая затея, - слабо протестовал Стас. – Увидев меня, все тотчас подумают о благотворительности и весь вечер будут снисходительно похлопывать меня по плечу. В конце концов, я сверну кому-нибудь набок нос и отправлюсь в «Кресты».
- Не будь дураком, Левый, - бормотал вспотевший Крым, не понимая откуда взялась пуговица на правом рукаве рубашки, левый рукав которой очень удачно скрепился золотой запонкой. – Они бизнесмены. Для них нет калек, нет уродов, наций, пола, возраста.
 Они даже не удивились бы, если бы я им привел двухметровую гориллу в качестве автора «Крыльев». Тебя уже любит народ. Они хотят сделать тебя своим, чтобы по-дружески разделить бремя этой любви. А уж выкачать из нее деньги они смогут, даже находясь на космической орбите.
Самое сложное для Стаса было решиться выйти на свет без привычной повязки. Предусмотрительный Крымов на заказ изготовил очки, под стеклами которых к дужкам крепились два резино-тканевых черных клапана, плотно прилегающих при водружении очков на переносицу к глазным впадинам. Светоизоляция была стопроцентной, но непривычность порождает неуверенность, и Дарк боялся, что его идеально прямой классический нос может послужить верным трамплином для оправы. И тогда…
- Главное – не наклоняйся, не подпрыгивай и не занимайся любовью в холле, - увещевал Эл. – Там будет много богатых, много сексуальных, много умных людей. Но ты, Левый, должен стать любезным и почтительным железобетонным столбом. Уж извини. Ноль эмоций, и никакого алкоголя. И считай, что ты Пушкин двадцатого века. Понял?
- Да.
Крымов ошибся в одном. В Дарке. Тот был обворожен. Он не пил, потому что был пьян от внимания. Он улыбался, потому что был искренне благодарен людям, одарившим его бельмом известности. Полгода назад вышел его первый сборник «Крылья ангелов», и читатели уже растерзали в пыль телефонный аппарат редакции после того, как Стас запретил разглашение его домашнего номера. Эти добрые люди еще и заплатили ему деньги. Зачем? Он парит в невесомости величия собственного таланта. Что есть пища телесная в сравнении с пищей духовной? Он готов растаять в лужу, в которой станут мыть свою обувь люди, устроившие этот чудесный прием. Он был счастлив.
- Речь, достойная «Оскара», - негромкий насмешливый голос осадил возвышенность его чувств.
Стас резко остановился.
Говорила женщина:
- Станислав, вы должны были почистить ботинки каждому присутствующему в этом зале. Я могу подержать коробку с гуталином.
Дарк глупо улыбнулся. Голос был некрасивый, гладкий и жесткий. Женщина, несомненно, привыкла говорить правду и резко.
- Вы кто? – спросил Стас, повернув голову в сторону смелой особы.
- О… я случайно здесь оказалась. Мне никто не платит за то, чтобы я натягивала себе юбку на голову или гладила бедром живот одной из присутствующих здесь свиней. Я рядовая сотрудница издательства, владелец которого поскромничал сам прийти на эту вечеринку.
- Мария Васильевна, - добавила она через мгновение. – Можно Мария.
- Станислав Дарк, - ответил поэт, смущенный откровенностью собеседницы. – Вы не очень-то вежливы, Мэри. Разрешите мне вас так называть?
- Что ж, это оригинально, - отозвалась Мария. – Мэри так Мэри. И все же меня удивляет, что вы – такой умный и проницательный человек – не видите грубой лживости и бездонной алчности собравшихся здесь людей.
- Вы не правы, - Стас снова застенчиво улыбнулся. – Не видеть – это моя жизнь, но чувствовать – это мое призвание. Здесь меня уважают. Но… ладно… Расскажите о себе.
- О! – второй раз воскликнула женщина. – Я неинтересна, некрасива. Мне уже сорок лет, и выйти замуж равносильно мечте скорпиона обратиться в бабочку. Но мужчины – свиньи, и поэтому у меня пятнадцатилетняя дочь. В общем, я счастлива.
- Можно я дополню? – интригующим тоном спросил Дарк.
Мария кивнула. Сообразив, добавила:
- Да.
- Вы настолько же прямолинейны, насколько честны. Не знаю, поэтому ли вас держат на работе или по какой-то другой причине, но, несомненно, ваш босс проявляет незаурядное профессиональное чутье, имея в штате такого человека, как вы. У вас много врагов, и не меньше друзей, которые, однако, предпочитают не сталкиваться с вами на профессиональной почве. Вы, несомненно, в жизни любили. Любили по-настоящему, что и закончилось настоящим крахом. Вас мало заботит собственная внешность, но у вас полная гармония со своей отточенной совестью и сногсшибательными духовными притязаниями. И поверьте мне, слепому, это правильный выбор. И, в связи с этим, у меня вопрос.
Мария задумчиво улыбалась, слушая астрологические излияния собеседника. Полноватая, в длинном платье и на высоких каблуках, она не была лишена привлекательности. Но на фоне мелькающих тут и там сексуальных искушений в виде полуобнаженных раскрашенных кукол, почему-то двигающихся только с помощью толстых, лысых, красномордых партнеров, обнимающих их чуть ниже талии, Марию можно было признать только в качестве предмета меблировки или, в крайнем случае, коллеги. Ее непривлекательность с успехом дополнялась раскрасневшимся (то ли от вина, то ли от духоты) лицом и коротко стриженными светлыми волосами, вьющимися по собственной нетрезвой воле.
Но каждый, заглянувший в ее серые глаза, мгновенно оказался бы смущен их прямым, презирающе-спокойным взглядом. Не принимать «коллегу» всерьез после этого было невозможно.
- Вы далеко не так глупы, как показались мне во время вашей раболепной речи, - произнесла Мария, выйдя из оцепенения. – А то я уж решила, что не вы автор сборника.
- Так можно вопрос? – почему-то сильно волнуясь, спросил Стас.
- Конечно.
«Вот сейчас, - подумал Дарк. - сейчас я и услышу настоящий приговор профессионала».
- Что вы думаете о книге?
Мария молчала. Стас почувствовал холодную бисеринку пота, шаловливо побежавшую с левого виска по скуле.
«Ну же…»
Мария испытующе вглядывалась в его лицо. Худое, с острыми скулами, плотно сжатым немного нервным ртом и идеальным греческим носом. Черные волосы коротко подстрижены и аккуратно уложены набок. Пронзительно черные очки в импортной оправе элегантной формы скорее шли ему, чем портили. Но что там, под ними? Как легко читать человека, видя его глаза. Но если глаз нет? Он просто неприступно непонятен.
- Я, в отличие от присутствующих здесь… м-м-м… лиц, читала вашу книгу, - наконец ответила Мария. – И читала три раза. Это ответ.
- Спасибо, Мэри, - скорее выдохнул, чем произнес Дарк.
- Спасибо вам, милый друг, - улыбнулась Мария. – Это событие в мире отечественной литературы. Для классики сыровато и не очень традиционно, но для души это просто бальзам.
- А больше других какое стихотворение набальзамировало вашу душу? – уже усмехаясь, спросил Стас.
- Я прочту.
Мария глубоко вздохнула, на миг задержала дыхание и начала:

Мой смысл изобличен стихами
В четверостишиях простых:
Отдайте мне мои кресты!
Своими дайте жить грехами!

Я жажду…

- Станислав! – кто-то грубо пьяным голосом прервал чтение.
Мария застыла с открытым ртом. Дарк негодуя повернулся к наглецу. Его пальцы, побелев, приняли форму отчаянных кузнечных инструментов.
- Станислав, - уже спокойнее произнес подошедший. – идем, я тебя кое с кем познакомлю.
Стас узнал голос Льва Абрамовича, полчаса назад которому публично признавался в любви, и заставил себя мгновенно остыть. Ему он отказать не мог.
- Извините, - пробормотал он, повернув голову к Марии. – Я вам потом позвоню.
- Ничего, - отозвалась женщина, - мне все равно пора домой.
Мария тронула прощальным знаком руку Стаса и уверенно пошла в сторону выхода.
Лев Абрамович, негромко хихикнув, весело зажурчал откуда-то слева:
- Станислав, дорогой мой, это не та женщина, телефонный номер которой стоит бормотать во сне. Благодаря вашему другу Александру и издательскому дому «Серп-прес», президентом которого я имею честь состоять, с вами – восходящей звездой современной литературы – на край света пойдет любая из присутствующих здесь красоток. Ах, да, - замешкался издатель, вспомнив о слепоте своего протеже. – Ну, пойдем. В этом цветнике есть одна… обворожительная роза, которая мечтает попасть в руки такого умелого садовника, как вы.
Он снова хихикнул, довольный своим остроумием, и бережно взял Дарка под руку.
Стас сдержанно улыбнулся, заранее решив не отказывать своему благодетелю, и покорно пошел, влекомый подвыпившим спутником.
«Я должен быть любезным, - думал Дарк, - чего бы мне это ни стоило. Я издалека понюхаю эту розу и вежливо намекну Льву о ее возможных колючках. После этого можно будет смы…».
Он вдруг оцепенел, услышав бархатный, слегка смягченный придыханием, взволнованно-чарующий голос. Голос околдовывал, и, казалось, совершенно не важно, какой смысл облекался в оболочку воздушного колебания, производимого этими чудесными голосовыми связками, но главным было – слышать результат их вибрации. Просто слышать. Глубокий, нежный, обволакивающий, страстный, многообещающе-заманчивый, грудной, нет, скорее, душевный, девственно-закомплексованный, неровный, но умиротворяющий. Голос божества:

Кто из живущих не любовью
Способен искренне понять,
Как хочется тебя обнять,
Прижать несмелою рукою,

Как я пытаюсь укротить
Разумностью свои желанья,
Сколь бесконечно ожиданье
Возможности тебя любить,

Как мучаюсь невыносимо,
Устав разлуку проклинать,
Когда б могла ты только знать,
Насколько мною ты любима.


                12.

Трубка упорно молчала.
- Извините, но вас не слышно, - спокойно проговорил в нее Дарк и, отрывая от уха онемевший пластмасс, вдруг услышал:
- Хм…
Потом короткие надрывные гудки оповестили его о том, что звонивший сказал все, что хотел.
«Странный звонок, - подумал Стас, решив, что инцидент не заслуживает внимания. – Этот хмырь не очень-то многословен. Надо в следующий раз ответить ему, что я слепой, а не глухонемой, и его хмыканья не понимаю».
Он завязал глаза и вышел в коридор. В кухне в этот ранний час – было пять часов утра – царили свежесть открытой форточки и перемешанное с ней нервное тиканье настенных часов. Город еще спал, тем более, если верить календарю, пять часов назад фривольная суббота полноправно м радостно начала свое выходное существование.
Капли воды, настойчиво падающие из металлического источника, в простонародье называемого краном, отсчитывали время в собственном измерении. Чуть меньше десяти секунд нужно было капле, чтобы накопить собственную массу, способную, наконец, преодолеть притяжение трубы, безнадежно соперничающей с силой земного притяжения.
Так и люди. Едва родившись, мечутся в бессильном поиске выхода из оболочки слабых зависимых существ, в коей предначертано им пройти свой бренный путь. Неискоренимое желание оторваться или, что одно и то же, слиться с себе подобным мечущимся созданием и составляет понятие жизни человеческой. В этом хаотичном поиске скрывается суть, отличающая людей от прочих живых, населяющих планету. Искать друг друга среди себя же. Находить и не находить, терять и воровать, бросать и цепляться за ноги, не отпуская. Сколь противоречиво и одинаково в своем поиске стремление человечества к непонятой им самим субстанции счастья.

Глупец, стоящий пред рассветом,
Яснее видит свою цель,
Покинув теплую постель
В рассвет, желанием согретый.

Так я, не видящий тепло,
Покинул в ночь уют домашний,
Решив: за завтрашним стеклом
Не так уж ярок свет вчерашний.

Для питерского поэта Станислава Дарка время поиска миновало. Так, по крайней мере, решил он сам. И в этот ранний субботний час он знал, что не уснет сегодня, пока трель телефонного аппарата, плюнувшая в него несколько минут назад этим загадочным «хм», не принесет к нему милое словотечение голоса, который олицетворял с некоторых пор для него земное счастье. Голос Лидии.
Со дня того памятного раута минуло недели три, но все они слились в душе Стаса в одну непроходящую минуту два дня назад, когда Лидия, наконец, позвонила ему и сказала, что вернулась с гастролей и только съездит навестит мать, живущую где-то в области перед тем, как принять заманчивое предложение Дарка встретиться на нейтральной территории. Она возвращалась сегодня.
Стас не посмел тогда, на вечеринке, рассчитывать на какую-то взаимность со стороны той сладкоголосой феи, к которой привел его Лев Абрамович. Никогда еще поэт не слышал свои стихи в таком исполнении. Он дрожал и не мог вымолвить ни слова: когда Лев представил его девушке, а та застенчиво протянула ему маленькую мягкую ладошку.
- Очень приятно, - прошелестела она все тем же голосом.
- Лидонька актриса и дочь одного из крупнейших издателей Петербурга, - продолжал любезничать Лев Абрамович. – И к тому же одна из самых красивых девушек этого города.
О ее красоте говорить не имело смысла по двум причинам: первая, Стас не понимал красоту, как наружное сочетание черт лица и форм тела, и, вторая, Стас уже пять минут знал, доподлинно знал, о ее совершенной красоте.
  - Спасибо вам, - выдавил он из себя, боясь, что своей неуклюжестью отпугнет богиню, представленную ему под именем Лидии. – за исполнение моего произведения. Вы читали чудесно. Именно так я слышал его для себя до сегодняшнего вечера. А сегодня вы воплотили мою мечту в жизнь. Спасибо.
- Для вас сегодня вечер бесконечных благодарностей? – риторически поинтересовалась девушка. – Я бы хотела встретиться с вами в день, когда во главе угла талантливого поэта будет стоять поэзия, а не светское самоудовлетворение собственной признательностью.
- Лидонька остра на язык и неприступна для кавалеров, - вмешался вездесущий Лев Абрамович. – Это два ее главных качества. В них и прелесть и несчастье для знающих ее…м-м-м… мужчин.
Лев, несомненно, имел в виду и себя.
«Ли», - прошептал про себя Стас.
Ли…

                13.

Они сидели в его комнате. Середину небольшого круглого стола достойно украшал витиеватый серебряный подсвечник с не менее достойной десятидюймовой свечой в качестве мятежного нарушителя привычной для этого помещения тьмы, колышущейся от непредсказуемых колебаний проворного огонька и настойчиво оберегающей углы в качестве своих неприкосновенных владений. Впервые за долгие месяцы комната была освещена, и тем более поражал ее устоявшийся порядок, совершенно определенно наведенный не накануне, а аккуратно поддерживаемый в ней незаурядной педантичностью хозяина. Стол был накрыт белоснежной скатертью: идеально обнявшей его округлую столешницу.
Зеркало (зачем здесь зеркало?), висящее на стене напротив двери, радовало глаз своей чистотой и призрачно показывало вторую, точно такую же, комнату с точно такой же свечой на стене. Не иначе, оно тоже считало себя дверью. Шкаф, комод, широкий диван и старое раскладное кресло довершали убранство жилища, с выпуклой гордостью и чувством своего значимого бессмертия для хозяина сверкая гладкой полировкой и шлифованными ручками. Они тоже казались живыми, только не щурились на редкое явление световых фотонов, гладящих их верные теплые бока. Второе редкое явление в комнате – женщина – вряд ли занимало их внимание вообще. Хозяин держался другой точки зрения.
Он сидел напротив гостьи подчеркнуто прямо дотошно аккуратно одетый в черные брюки, белую рубашку и скромную бабочку на шее. Глаза его своим вечным сном покоились под непроницаемыми светозащитными очками. Волосы были зачесаны назад, открывая красивый высокий лоб. Он молчал.
Она тоже не произнесла ни звука с тех пор, как зашла в комнату и села напротив юноши. Тонкая, стройная в легком белом платье, открывающем обозрению ее очаровательные белые руки и длинную изящную лебединую шею, плавно переходящую в полные по-девичьи острые груди снизу и маленькую, гордо вздернутую головку сверху. Длинные, светлые волосы девушка старательно подобрала сзади, сколов невидимками на затылке. Чувственные губы с удовольствием застыли в удивленной полуулыбке, образовав на щеках игривые ямочки. Небольшой, чуть вздернутый носик придавал ее лицу еще большее очарование и выражение детской наивности: которая, впрочем, не имела к ней никакого отношения. Взгляд ясных свето-зеленых глаз под удивленно приподнятыми бровями с успехом завершал это внешнее совершенство. Ее красота не вызывала сомнений и безусловно вызывала желание.
И какая горькая досада, хищная игра шаловливой судьбы обрекла эту красоту на однозначную незначимость для человека, сидящего напротив. И только зеркало, равнодушное по своей природе, взирало на сие чудо со своего гвоздя, с которым было безжалостно обручено тонким шнурком.
На столе царствовала соблазнительная гармония, навеянная сочной дробью виноградин, по-семейному сцепившихся в одну большую гроздью на плахе тарелки, пятью яблоками, в виде пушечных ядер уложенными в десертную вазу, черными квадратиками пористого шоколада и, главное, высокой бутылкой сухого грузинского вина, окруженной двумя емкими бокалами.
- Это не назовешь нейтральной территорией, - нарушила тягостное молчание Лидия.
- Вы правы, - согласился Стас, - но, поверьте, слепой в ресторане похож на одноногого, пришедшего танцевать мазурку на бал. Вам было бы стыдно за меня.
- Глупости, Станислав, - ненатурально рассердилась актриса. – Но я даже рада, что все получилось так, а не иначе. Угостите меня вином.
Дарк уверенным движением взял бутылку, открыл и наполнил бокалы. Лидия удивленно отметила про себя точность и плавную аккуратность всех его действий.
- Результат долгих тренировок, - угадав ее мысли, сказал Стас. – Если веришь, то не ошибешься. Любое сомнение порождает неуверенность и, как следствие, промах. Вы согласны со мной?
- Да.
- Я поднимаю этот бокал за уверенность, которая помогла мне сегодня пригласить вас и, я надеюсь, не покинет меня до конца вечера.
- Присоединяюсь к вам, - голос Лидии неожиданно приобрел тот же дурманяще-опьяняющий оттенок, что и тогда, на рауте. – Но не соглашусь с вами в части вечерней обреченности. Вечера не кончаются, они, взрослея, объединяются в ночь, которой вовсе не удивишь эту странную комнату.
Звон слившихся в коротком поцелуе бокалов повис в плотном воздухе. Лидия внимательно смотрела на Дарка. О, как бы он хотел ответить ей тем же! Ласкать ее милое, нежное личико сладкострунными лучиками влюбленных глаз. Она понимала это. Крымов, ее старый знакомый, недавно открыл ей тайну автора «Крыльев», рассказав ей о его странной светобоязни и проистекающем отсюда затворничестве. Его одиночество пронзало сборник от корки до корки, и острые шипы его доставали до сердец, открывших книгу. Но Лидия, окруженная вечным вниманием, приторными поклонниками и лже-друзьями ее отца, вовсе не казалась одинокой. Ее жизнь была похожа на бесконечное развлечение, беззаботное гастрольное порхание перемешалось с веселыми вечеринками. Глупые лица поклонников, похожих друг на друга похотливыми улыбками, сливались в длинную вереницу докучливых предложений, тешащих женское самолюбие.
Стас был не такой. Она видела в его стихах ту тонкую печаль, которая зиждется не на алчном вожделении недоступных для него соблазнов, но на несокрушимой вере в духовную чистоту, в непорочность порывов совести, в бескорыстие сердец. Он был честен.
- Я хочу, чтобы вы сняли очки, - тихо произнесла Лидия. Я хочу, чтобы вы на меня смотрели.
Дарк молчал. Желание этой девушки, заключенное в двух безобидных словах – быть увиденной, таило в себе великий соблазн. Страх перед светом был смят сладким искушением. Смят мгновенно. Стас уже не думал о свече, как о грозном источнике убийственного для него излучения. Он думал о той, которая сидела напротив. Которая его просила!
Спокойно юноша снял очки с переносицы и положил на стол. Через закрытые веки слабым покалыванием пробивались назойливые тонкие иглы, посланные честно исполняющей свой долг свечой.
Все.. Раз… Два… Три…
Стас сильнее зажмурил глаза и решительно их открыл.
Ничего не произошло. В комнате царил мрак. Слабый запах свечного дыма развеял сомнения в том, что огонь был уничтожен. И уничтожен только что.
- Ли, - позвал он в темноту. – Ли…
Она подошла к нему сбоку. Обняла руками его голову и сильно прижала к своей груди.
- Глупый… сильный… честный… - шептала она, глотая слезы. – Если бы ты знал, как я тебе верю…

                14.

Ли ушла утром. Она хотела до вечернего спектакля выспаться и настроить себя на работу. Стас, конечно, был приглашен.
А сейчас он лежал с открытыми глазами на пустом раздвинутом диване в своей черной берлоге и блаженно курил «Мальборо». Жизнь больше не была для него цепью похожих друг на друга, наполненных и напоенных одиночеством дней. Он был влюблен. Да что там! Он любил!

Вы – мой небесный идеал,
Ниспосланный за все мученья
Рабу слепого вдохновенья,
Который безнадежно ждал
Соизволения от Бога
Упасть без чувств у Ваших ног,
Как будто милосердный Бог
В Вас воплотился ненадолго.

Вы столь возвышенны душой,
Что я невольно замечаю,
Как все под Вашим взглядом тает.
И так на сердце хорошо!
Так хочется служить Вам верно,
Не требуя себе наград!
Но лишь попасть под этот взгляд,
Чтоб умереть под ним, наверно…

Строчки лились из его сердца, будто оно вовсе не кровь проталкивало в узкие жилы этого худого, но сильного тела, а вечную, легкую в своей непредвзятости, алчную в своих желаниях саму любовь. Лидия подарила ему не только себя. Она подарила ему его самого. Нового, мудрого, взрослого человека, который встретил свой новый смысл в этих жарких ночных поцелуях, в этих нежных волевых объятиях, в этом призывном прерывистом дыхании. Ничего похожего на то бессмысленное дерганое подпрыгивание с пьяной соседкой не было. Была бесконечная нежность, надиктованная плавными взлетами и сладкими погружениями, леденящими поглаживаниями и осторожными повелительными словами: еще… сильней… так…
Внезапно раздался гонг входного звонка.
- Не закрыто! – что было сил заорал Стас. Лидия, конечно, оставила дверь незапертой.
В коридоре заскрипели чьи-то шаги.
- Левый! Ты где?
«Кто ходит в гости по утрам», - подумал Дарк. А вслух ответил:
- Я в комнате, Эл! Сейчас выйду.
Стас легко (еще бы!) спрыгнул с дивана, влез в старый халат и не менее молодые тапочки, завязал оказавшимся в кармане халата лоскутом глаза и бодро вышел в коридор.
- Как дела, дружище? – спросил он Крымова, сходу стиснув его руку двумя своими.
- Пока не родила, - угрюмо буркнул Эл. – Чего ты такой счастливый? Ах, да… Не зря вчера кое-чей папаша телефон мне оборвал в поисках своей драгоценной доченьки. Я догадался, но вас не выдал.
- Ты настоящий друг, Крым.
- А ты не настоящий. Левый, твой второй сборник уже должен лежать на столе Льва Абрамовича, а ты то с бутылкой, то с девкой развлекаешься. Не обижайся, но у тебя ведь ни одного листа не испачкано за последний месяц. Ты меня подставляешь, Левый. Это тебе понятно?
- Не дрейфь, Эл, - Стас широко улыбнулся, показав два ряда ровных, белых зубов с хищно выделяющимися клыками. – Кому нужна бумага? У меня все здесь.
Он выразительно постучал по черепной коробке. Странно, но характерного для влюбленного пустого звона не последовало.
- Так ты хоть на диктофон наговори, если писать лень, - удрученно промямлил Крымов.
- Хорошо. Наговорю… завтра. Сегодня ж воскресенье. Все нормальные поэты мира отдыхают, как прочие труженики.
- Ну, Левый, смотри. Я зайду завтра вечером, - тон Крымова сменился на шутливый. – Если ничего, берегись. Кстати, как решил назвать книгу? Надеюсь, не «Хвосты чертей»?
- Не знаю еще.
- Думай, писатель, - сказал Эл, выходя за дверь.
- Пока.

                15.

- Выходи за меня замуж, Ли.
Они снова лежали рядом, и полночь давно уже начала отсчет нового дня, собирая секунды в минуты, минуты в часы и так далее. Стас не волновался и поэтому не сомневался в словах, прорвавшихся таки из его сердца наружу.
- Я люблю тебя, - продолжал он. – Понимаю, что шансы мои невелики, но и их упустить было бы глупо. Я не такой, как все, Ли. Я ненормален. Но… но я не калека. Мне не нужны уход и забота. Я не требую повышенного внимания и, тем более, жалости. Я сам буду заботиться о тебе. Может быть… тебе стыдно быть всегда и везде со мной. Ты сможешь ходить куда угодно и когда угодно одна. Лишь бы знать, что ты вернешься сюда, ко мне.
Ли повернулась, положив голову к нему на грудь и обняв его рукой. Его сердце спокойно и размеренно стучало в грудную клетку, а голос слышался где-то внутри, в теле. Забавно.
- Почему ты молчишь, Ли? – спросил Стас, целуя ее в волосы.
- Я не знаю, любимый.
Волны безбрежного счастья подхватили их бренные тела и несовершенные души. Все в мире внезапно стало неважным. Все: театр, стихи, друзья, замужество, стены, воздух, тьма, гордость, деньги, любовь, ненависть… Все отступило на второй план перед желанием, перед желанием отдавать себя, наслаждаться перемешиванием тел, гармонией сумасшедшего влечения. Это больше, чем желание. Это безумие, увенчанное свободой чувств двух молодых необузданных сердец, бьющихся в одном такте. Это полный паралич жизни, обратившейся в одно повторяющееся движение, утратившей свое прошлое и равнодушной к будущему в объятьях настоящего. Впрочем, и настоящее обрело размытый оттенок безразличия к прочему бытию, кроме собственных обнаженных тел. Полет в безумие, соблазняющий призрачной бесконечностью.
Вот если бы еще не этот проклятый скрип пружин старого дивана…
Она повернула голову к нему.
- Стас, - позвала она.
- Да?
- Да.

                16.

Лев Абрамович в виде толстого красного червя возлежал на его диване, свернувшись большим кольцом. Внутри кольца ползали какие-то мелкие черные гусеницы с накрашенными губами и приклеенными ресницами. Они томно выгибали свои жирные волосатые тельца, поочередно выставляя на обозрение маленькие круглые зады с четким черным отверстием посередине.
«Они все твои, - шептал беззубым ртом Лев Абрамович, при этом само собой разумея, что он то имел каждую. – Выбирай!»
Стас подошел к нему, удивленно осознавая свои членистые ноги и две пары шершавых хитиновых рук, оканчивающихся зазубренными клешнями.
Внезапно в одной клешне появилась черная сапожная щетка, а Лев Абрамович блаженно выдернул из-под себя не меньше тридцати пар лакированных ботинок, непостижимым образом держащихся на тонких волосатых лапках.
Стас протянул щетку к ближайшей туфле, одновременно обхватив лодыжку лапки свободной клешней. Щелк! Обрубленный отросток нервно задергался в воздухе. Лицо Льва Абрамовича вытянулось в изумленный овал, а нижняя челюсть задергалась в беззвучном возмущении, разбрызгивая в стороны белую молочную слюну. Или кровь?
Стас отточенными движениями острой клешни спокойно отстриг оставшиеся конечности червя, затем выложил ботинки, наполненные плотским месивом Льва Абрамовича, рядком и стал челночными движениями водить по ним щеткой. Подружки издателя куда-то исчезли, а вместо них в кольце опавшего тела сидела Ли, покачиваясь из стороны в сторону в каком-то наркотическом опьянении.
Стас чистил. Лев умирал. Ли кайфовала. Не хватало последней капли. Ею стала рука, высунувшаяся сбоку и зажавшая в пальцах блестящую черную шайбу.
- Гуталин-н-н-н-н…
В голове зазвенело.
Трещал телефонный аппарат.
Безусловно он был тоже черный и блестящий, если бы нашел в этой непроглядной тьме тот веселый блик, которым с удовольствием поиграл бы на своих боках. Так что блестящим он был только условно. Так сказать, потенциально.
Дарк насилу заставил себя снять трубку.
- Да.
- Станислав, это Мария. Здравствуйте.
- Привет, Мэри. Сколько сейчас времени?
- Три часа ночи, - невозмутимо ответила женщина. – Мне необходимо с вами встретиться.
- Да, я, как раз, только что закончил играть в бейсбол и думал, чем бы убить это замечательное время суток.
Мария не отреагировала. В ее голосе послышалось раздражение и… страх, что ли:
- Это очень важно. Для вас. Вы один?
- Мы один, - снова сыронизировал Стас.
- Я к вам приеду.
- Моховая…
- Я знаю. Через двадцать минут буду.
- Хорошо, - ответил юноша в пустоту, поскольку аппарат с того конца линии клацнул отбоем в ухо на этом конце чуть раньше.
«Может быть, и хорошо, что я один», - подумал Стас, вспоминая, как горячо уговаривал Лидию остаться.
Ли сидела у него на коленях, целовала в губы и шептала что-то о ранней репетиции и грехе добрачных связей. Дарк так и не уловил связи между этими явлениями и даже поначалу немного обиделся на нее. Но потом вспомнил собственное определение понятия «зануда» (доставший мольбами достать недостижимое достояние из недостачи) и со словами «ты права, конечно» наполнил бокалы «на посошок».
«Я люблю тебя» как-то незаметно стало их секретным паролем, заменившим все «приветы», «пока», «але» и даже «раздень меня». Они не сомневались, что пароль этот известен только им двоим и опасаться неверности, а, следовательно, и изводить себя ревностью просто глупо.
Наивная влюбленность окутала их горячие сердца шелковым покрывалом сладкого томления, а их головы – тонким дурманом святой отрешенности от всех грехов мира, собранных в тщедушном и слабом теле человека.
Через пятнадцать минут дернулся сердечник электромагнита входного звонка.
За дверью стояла Мария. Дарк успел влезть в любимый халат и изолировать глаза от убийственных лучей изобретения Эдисона.
- Вертолет на крыше? Я угадал? – усмехаясь шутовским оскалом, спросил юноша.
Мария опять не отреагировала и, отстранив его рукой, решительно вошла в квартиру.
Стас захлопнул дверь, но как-то забыл захлопнуть ротовое отверстие, разверзшееся от изумления и возмущения одновременно.
- Я еще у себя дома? – спросил он, обернувшись к пришедшей даме и определив по ее осторожным шагам, что та заглядывает в комнаты.
- Да я один, Мэри! – возмущению не было предела.
- Теперь вижу, - отозвалась Мария, закончив обыск ванной и туалетом.
- Надо поговорить, - почему-то шепотом произнесла она.
- Ну, в принципе, можно и помолчать, но раз вы настаиваете…
- Прекратите! – зло зашипела Мария. – Вы не понимаете, насколько все серьезно.
- Что серьезно?
Стас начал уставать от ночного приключения, навязанного ему причудами малознакомой женщины, и раздражение шумным прибоем стало захлестывать его шутливое настроение.
- Объяснитесь, наконец, - справедливо потребовал Дарк.
- Вам угрожает опасность, Станислав, - в голосе Марии слышались неподдельная тревога и волнение. – Смертельная опасность.
- Да? Кому же это я так насолил?
- Не знаю. Кажется, всем.
- А за что же меня хотят прикончить?
- За Лидию Юркову, - женщина волновалась, ее голос дрожал и разделял слова на нелепые слоги: «Ю-рк-о-о-ву».
- Ли? Ха! Боюсь, что вы заблуждаетесь. Мы скоро поженимся, и я точно знаю, что до меня она ни с кем не была помолвлена, а ее отец одобрил выбор дочери по всем статьям.
Они все еще стояли в коридоре, и легкий сквозняк, направлением форточка кухни – щель под входной дверью, холодил голые ноги юноши. Это тоже раздражало.
- Все так, - согласилась Мария, - но сегодня я задержалась в редакции дольше обычного и слышала разговор своего босса с кем-то из его друзей по телефону. Не до конца, пока он не отключил громкую связь. Смысл был такой: ваша свадьба расстроит чьи-то интересы, потому что все ваши последующие произведения автоматически попадут в руки Геннадия Юркова, отца Лидии, а деньги и известность, соответственно, потеряют другие люди. Тогда тот, звонивший голос намекнул, как много может принести имя поэта, покончившего с собой, например, из-за несчастной любви. После этого мой шеф переключился на трубку и только повторял: «да…да». И один раз сказал: «Это стоит обсудить»
Мария замолчала, вглядываясь в лицо Стаса. Ожидаемый ею эффект не спешил изменить черты спокойной физиономии поэта. То ли он не верит, то ли настолько хорошо владеет собой. Он ждал продолжения.
- Я сначала хотела сразу бежать предупредить вас, - продолжила Мария, - но потом подумала, что все это еще ни о чем не говорит. Что услышанного мало, чтобы  делать выводы, и, немного успокоившись, напросилась на ужин с боссом в ресторане. Он иногда делает это в моей компании, беседуя со мной исключительно о новых проектах и выгодных сделках, - она все-таки оставалась женщиной с принципом «не виноватая я…». – В ресторане он много пил, и я надеялась вывести его на интересующую меня тему. Многого выудить не удалось, но кое-что я узнала. Есть кто-то, сделавший на вас хорошие деньги и предпочитающий прибыль от вашей смерти убыткам от вашей свадьбы. «Конкуренция – двигатель культуры» - так сказал он, премерзко улыбаясь при этом. Час назад я посадила его в такси. Думаю, с завтрашнего дня искать другую работу. Об их свинстве я знала, но убивать человека за то, что он влюбился – это уже слишком!
Дарк молчал. Он не мог оценить свое состояние, равно, не мог понять, насколько серьезно все, что рассказала Мэри. Это похоже на завязку дешевого детектива, узлом в которой был он – Станислав Дарк.
- Спасибо, Мэри, - наконец произнес он. – Думаю, лучше вам пока ничего не предпринимать. Я все проверю. Завтра.
- Я буду ждать вашего звонка.
- Хорошо.

                17.

Человек сидел за столом. Перед ним возвышались: полупустая бутылка с каким-то темным пойлом, опорожненный стакан и грязная переполненная пепельница.
Он курил, уставившись широко открытыми немигающими глазами в одну точку.
Если бы не тьма, его слезы, зыбкой пеленой устилающие глазные яблоки, стократно искажали бы отраженный свет, искупав лучи в себе, в соленых озерах человеческого горя. Он не плакал. Он разрушался. Сникли все его глупые мечты о беззаботной счастливой жизни, тонущей в любимой женщине, любимой работе, близких друзьях. Его еще не предали. Но лучше бы уже! Теперь он знает, что его готовы предать. Что сказочная химера славы покоится на трех слонах, имя которым – деньги, власть и зависть. А вовсе не талант, совесть или порядочность. Уничтожить, чтобы не отдавать. Крепость слабостей так сильна, что попавший в нее рискует быстро превратиться в добровольного узника. Предательство окончательно превращает людей в животных, цепляющихся за свой зыбкий мир благополучия. И им уже не выбраться. Они связаны друг с другом круговой порукой, в основе которой лежат измена, заговор, убийство.
Как жалки души, пренебрегшие изначальными своими богатствами ради приобретения призрачных радостей удовольствия. Удовольствия односекундного, но бесконечно повторяющегося по воле накопленных богатств своей пустой бытности.
Быть выше. Быть сильнее. Быть тысячи раз преданным, но ни разу не предавшим. Отказываться «ради», а не приобретать «для». Жертвовать собой, не щадя, однако, врагов в их низком обличии лжецов. О! Он будет драться! Ему ли, лишенному возможности видеть глазами, бояться чего-либо вообще? Он сильнее всех, потому что страх порождается осознанным ожиданием чего-то жуткого, увиденного ранее в отношении других людей, применяемого теперь непосредственно к тебе. Страх бесплотен. А, значит, невидим. А кто лучше него может справляться с невидимым? Никто.

Рабы страстей, но в облаченьи
Людей, живущих добротой,
Радеют скрыть под маской той
Плеяды низменных влечений.

С улыбкой щедрого размаха
Творят рабы тщедушных тел,
Забыв закон земных страстей,
Что страсти все – рабыни страха,
А страх не спрячешь от людей.

В поту холодном вечерами,
Кошмарные предвидя сны,
Дрожат рабы в нажитом хламе
Перед библейскими словами:
«Не укради!» добра иных.

И слушают. Слушают. Слушают!
Устав, навязанный сатаной!
И кушают. Кушают. Кушают!
В два рта: измазанных слюной!

Утро наступило неожиданно. Будильник, заведенный на семь, «прокукарекал» подъем в квартире, в которой в эту ночь никто не спал. Стас ждал Крымова. Тот звонил накануне и обещал заглянуть с утра, забрать свежую кассету со стихами, занести продукты и деньги. Эл всегда держал слово.
- Как дела, дружище? – спросил он по обыкновению громко, как делал это, когда был в приподнятом настроении.
- Отлично.
Дарк попытался вложить в голос максимум оптимизма и энтузиазма. Ему это удалось. Крымов прошлепал на кухню и начал самозабвенно наполнять бездонное чрево вечно голодного и холодного холодильника деликатесами. Стас стоял у него за спиной.
- Крым, - позвал он.
- Да?
- Сколько у меня денег?
Крымов замер.
- Понимаешь, Левый, - начал он осторожно, - это сложный вопрос, потому что деньги - это такая вещь, которая должна работать. Так что я разумно распорядился ими, и они сейчас пашут на тебя, как ты на Льва Абрамовича.
Дарк поморщился. Ему не понравилось сравнение.
- Так все-таки – сколько?
- Ну, с учетом процентов, тысяч пять.
- Долларов?
- Разумеется, Левый.
Эл явно нервничал. До сих пор Стаса никогда не интересовала финансовая сторона дела. Что же изменилось?
- Хочу переехать, - успокоил его Дарк.
- А… для этого деньги не нужны, - облегченно выдохнул Эл. – Твоя хата столько стоит, что за нее можно получить три однокомнатные квартиры в любом районе Питера.
- И все-таки, сколько я мог бы получить наличными и сейчас?
Крымов замялся. Просьба Стаса звучала странно. Зачем ему деньги? Слепому, не покидающему свою берлогу день и ночь, полностью обеспеченному всем необходимым, благодаря ему, Крымову.
- Тысячу, - ответил Эл, назвав первую, пришедшую на ум, цифру.
- Принеси мне ее завтра.
Крымов почувствовал неприятное покалывание в желудке.
- Зачем? – спросил он и тотчас пожалел об этом.
- Мое дело, Крым, - голос Дарка звучал независимо и жестко.
«Я смогу узнать, куда он их потратит», - решил Эл и беззаботно рассмеялся. – Конечно! Извини. Я дам тебе их прямо сейчас.
Он достал из внутреннего кармана пиджака разбухший бумажник, извлек из него десять купюр с портретом Бенджамина Франклина и протянул Стасу.
- Здесь десять стодолларовых банкнот, - сказал он, оборачиваясь к холодильнику. – Хватит?
- Да. Спасибо.
Дарк сунул деньги в карман халата и пошел в комнату.
«Лев не одобрит поведение Левого, - подумал Крымов. – Если я ему не скажу, а он узнает сам, то я потеряю его доверие. Если скажу, могу потерять доверие Стаса. В любом случае рискую потерять деньги. Черт! Зачем ему такая сумма?»

                18.

Было три часа дня. Студия находилась на улице Толстого, а погода не по-питерски плавила тротуары всем видимым и невидимым спектром солнечных излучений, и Лидия решила пройтись пешком по Каменноостровскому до трамвайной остановки. Благо свежий невский ветерок все же давал возможность пропеченным насквозь пешеходам дышать. Трудная репетиция, сопровождаемая привычными истерическими припадками режиссера, и накаленный не кондиционированный воздух тесной студии стали причиной глубочайшего утомления и адской головной боли. Но приподнятое настроение девушки, порожденное ожиданием заветной встречи с дорогим ей человеком, захлестнуло все ее хрупкое существо и игриво отпечаталось на алых устах милой улыбкой. Банально выражаясь, крылья любви (точнее не скажешь) несли юное создание к столь же влюбленному и юному создателю «Крыльев ангелов».
Они не виделись почти сутки, почему-то растянутые минимум на сто часов, и последние минуты перед встречей казались особенно томительными, но, не погрешив против истины, чрезвычайно сладостными и возбуждающими.
- Лидия!
Кто-то громко позвал ее справа. Девушка резко остановилась и обвела взглядом проспект. Знакомых лиц не видно.
- Это я вас звал, - тот же голос, но уже потише, раздался из открытого окна «мерседеса», припаркованного у поребрика тротуара.
Интеллигентное молодое лицо в очках итальянского происхождения, с тонкими усиками под носом приветливо улыбалось ей. Интеллигентное, но незнакомое.
- Вы не ошиблись? – поинтересовалась девушка, внутренне осознавая полную неуместность вопроса.
- Нет, - ответило лицо.
- Но я вас не знаю.
- Мы виделись на приеме в честь этого молодого дарования, носящего загадочную фамилию Дарк. Это псевдоним, не знаете?
Лидия тщетно попыталась вспомнить собеседника и решила, что его версия правдоподобна, но недоказуема. В таком количестве одинаковых черных костюмов и постных довольных физиономий выделить и запомнить кого-либо было нелегко. Разве что, Стаса.
- Вы что-то хотели? – спросила Лидия с целью побыстрее закончить разговор и продолжить «полет».
- Если не возражаете, я вас подвезу.
Молодой человек приоткрыл заднюю дверь машины, нагло полагая, что отказа не последует.
Девушка вспыхнула и мгновенно остыла.
«Что это я? – подумала она. – «Ханжество – удел слабых духом». Так, кажется, говорил Стас».
- До трамвайной остановки, - проговорила она, элегантно втягивая ножки в шикарный автомобиль.
- Куда прикажете, - улыбаясь ответил мужчина и представился. – Алексей. Мы знакомы с вашим папой. Я менеджер «Серп-преса», равно как и его соучредитель.
Лидия вежливо улыбнулась ему в зеркало и уставилась в окно. Отвлекаться от сладких грез не хотелось, и она решила не поддерживать словоохотливого мужчину.
- Вы мне не ответили насчет псевдонима, - не унимался Алексей. – «Дарк» по-английски «тьма», кажется.
- Это не его фамилия, - неохотно ответила Лидия.
- Я так и думал, - продолжал Алексей. – Для фамилии слишком удачно.
Они подъехали к остановке. Мужчина обернулся, в очередной раз показал два ряда идеальных белых зубов и умоляющим тоном спросил:
- Ну, а на чашку кофе у вас найдется пять минут?
Этого еще не хватало.
- Нет, - отрезала Лидия.
- А если я скажу, что нужно поговорить о Стасе?
Лидия замерла. Продолжение не заставило себя ждать.
- Есть тема, касающаяся…, - мужчина замялся, - в некотором роде неприятностей, угрожающих свалиться на голову нашего общего знакомого. Есть возможность ему помочь их избежать.
Девушка сдалась.
- Хорошо.
Они вышли из машины, и молодой человек, аккуратно взяв Лидию под локоть, повел ее к стеклянному павильону маленького ресторанчика с впечатляющим названием «Антверпен».
Две чашки капучино и пачка «Мальборо» по-хозяйски расположились на маленьком круглом столике.
- Я вас слушаю, - произнесла Лидия, твердо глядя в глаза Алексею.
Она пыталась понять, что прячется за этой располагающей внешностью и обходительными манерами. Алексей спокойно выдержал испытующий взгляд актрисы, непринужденно докуривая сигарету и по-прежнему мягко улыбаясь. На правой руке в пользу хозяина царственно блестел массивный золотой перстень. Левая нежно обнимала пальцами ручку крошечной чашки, ненароком открывая искушенному взгляду манжету белой рубашки, сколотую платиновой запонкой с точкой красного рубина в центре. Все говорило о достатке и благополучии молодого менеджера преуспевающего издательства. На левой щеке загорелого лица привлекательно разместилась маленькая черная родинка. Свободный покрой костюма и сильная шея, плотно облегаемая снежно-белым воротничком рубашки, убедительно доказывали незаурядные физические данные мужчины. И, наконец, профессионально подобранные легкие очки, подчеркивающие привлекательность красивых карих глаз, окончательно убеждали собеседника доверять ему во всем.
- У вас сильный характер, - заметил он. – Но это идет вам. Девушка с такой хрупкой и нежной внешностью вдвойне интересна, если она к тому же не глупа и сильна духом. Вы же просто обворожительны, Ли. Кажется, так он вас называет?
«Откуда он знает? – испуганно удивилась Лидия. – Это же только наше.»
Скрыв недоумение, девушка продолжала буравить лицо Алексея жестким взглядом следователя. Менеджер невольно почувствовал себя главным подозреваемым.
  - Некоторым весьма влиятельным людям не по душе ваша…ммм… ваши отношения с Дарком, - начал он. – Вас не было в их далеко идущих взглядах на молодого перспективного поэта. Если он вдруг решит разорвать с ними контракт, то последствия могут быть очень…ммм… неприятными. Для них. Возможно, и для него. Понимаете, о чем я?
 - Да, - ответила дочь владельца нескольких печатных органов Петербурга. – Вы выступаете от их лица?
 - Вы проницательны, Лидия, - не смутившись, отреагировал на прямой вопрос Алексей. – Но в данном случае это моя инициатива. Пока моя.
Девушка больше не верила ему. Это было плохо замаскированное предупреждение. Холодная ярость захлестнула горячее сердце Лидии. Она медленно поднялась из-за стола. Гордо вскинула голову, отбросив свободные длинные волосы за спину, и, не отрывая колющего взгляда от лощеного лица предпринимателя, зло прошептала:
- Вызов принят.
Алексей долго смотрел вслед удаляющейся девушке сквозь тонированное стекло ресторана. Высокие каблуки белых босоножек, светло-синие обтягивающие джинсы и свободная белая блузка, наполовину скрытая колыхающимися на ветру светлыми волосами, выгодно оттеняли ее великолепную фигуру. Стремительная грация пронизала ее походку, и злость, проступившая на совершенном личике минуту назад, придавала ее движениям какую-то нечеловеческую решительность и силу.
«Крепкий орешек, - подумал Алексей. – И… лакомый.»

                19.
В окно кто-то осторожно стукнул. Три… четыре раза. Моментальный выплеск адреналина заставил сердце зайтись в сумасшедшем трепете. Холодный пот покрыл лоб и ладони. Дарк осторожно снял голову Лидии сосвоей груди и неслышно встал с дивана. Стучали в окно кухни. Сомнений быть не могло. Именно там рядом с окном проходила пожарная лестница, и при желании можно было легко влезть в окно третьего этажа. Или постучать. Что кто-то и сделал. Дарк, не одеваясь, вышел в коридор. Настал момент принятия решения. Увидеть наглеца он не мог. Оставалась надежда на слух и чутье. Судя по духоте, окно закрыто. Чьих-либо шагов не слышно. Дыхания тоже. Руки пусты, но внутреннее напряжение в сочетании с обострившимися чувствительными функциями организма уже нельзя было назвать страхом. Скорее, азарт.
Насколько светло сейчас на кухне? Не станет ли он беззащитной мишенью, нелепо крадущейся по стене, залитой солнечным светом? Как быть?
Секунду поколебавшись, Стас решительно шагнул вперед, непринужденно вышел на середину кухни, отчаянно вслушиваясь в надежде обнаружить противника раньше, и громко сказал:
- Я к вашим услугам, месье убийца!
Киллер отозвался двойным эхом пустого помещения и больше ничем себя не выдал.
- Ты с кем разговариваешь?
Голос Лидии за спиной заставил его вздрогнуть.
- Люблю по утрам послушать свое эхо, - выкрутился Стас.
В голове по-прежнему назойливо крутилось противное слово «параноик», обрамленное глумливым хохотом собственного мозга.
- Ты сумасшедший, Стас, - ласково произнесла Лидия и, подойдя к нему вплотную, обняла его за шею.
- Ты это знала.
- Да. За это я тебя и люблю.
Их губы слились в долгом поцелуе, а артериальное давление обоих подскочило к заоблачной выси, именуемой желанием.
Стас заставил себя оторваться и, мягко отстранив Лидию, отошел к окну. Назойливое ощущение, что за ними могут подглядывать, надо было срочно развеять.
Он шумно распахнул окно и наклонился через проем наружу. Даже у самого наглого домушника не хватило бы выдержки, увидь он перед собой внезапно появившееся оскаленное хищной улыбкой лицо с завязанными глазами.
Лидия, не понявшая его манипуляций, удивленно вскинула брови и громко захохотала.
-Милый! Неужели мой поцелуй вызывает у тебя тошноту?
- Нет, дорогая! – подхватил Стас ее настроение. – Просто от счастья вдруг сперло дыхание, и я подумал, что мои часы сочтены, если я не глотну свежего утреннего питерского газа, который многие все еще называют воздухом.
Лидия подошла к окну и встала рядом. Шикарный вид в типичный питерский колодец дополнялся невывезенным мусорным контейнером и облезлым черным котом, сидящим на карнизе дома напротив.
- Чудесно! – сказала она, вытягивая руки вверх и выгибая затекшую от сна спину.
Неожиданно колыхнувшаяся занавеска в окне противоположного дома заставила ее сердце судорожно сжаться, и  Лидия непроизвольно резко отпрянула в сторону.
- Что с тобой? – намеренно простодушно спросил Дарк. – Потеряла равновесие? Это бывает, когда теряешь голову.
- Закрой окно, - попросила Лидия. – Я все-таки неодета.
Стас послушно выполнил ее просьбу, и они молча вернулись в комнату. Под одеялом было тепло и уютно, и нервная дрожь, охватившая обоих за несколько последних минут, потихоньку милостиво их отпустила.
- Ты когда уезжаешь, Ли?
- Завтра… нет, уже сегодня вечером.
- И вернешься только через две недели?
- Увы.
- То есть за неделю до нашей свадьбы. Достаточно времени, чтобы еще раз все обдумать, - с трудом выдавил из себя Стас. – Это и плохо. Если ты передумаешь, я стану утешать себя мыслью, что поступил по-мужски, дав тебе две недели на размышления, но это не поможет мне в пике удовлетворения собственным благородством разлюбить тебя тот же час. Придется вспоминать все твои недостатки и смаковать их, раздувая до размеров своих.
- Недостатки? – шутливо возмутилась Лидия.
- Конечно! Первое…м-м-м… легкомысленность. Выйти замуж за слепого поэта после месячного знакомства. Еще как легкомысленно! Второе… профессия. Гастроли, поклонники и тому подобное, и так далее. Третье… черт возьми! Отсутствие серьезных недостатков! Красавица и чудовище. Вечный сюжет. Но это сказка. И это, пожалуй, самый веский аргумент.
- Но ты любимое чудовище, - прошептала Лидия, целуя его в шею.
- И что такое я? – продолжал Стас, не реагируя на ласки. – Зануда. Урод. Пьяница. Пишу по ночам. Сплю днем… О-о-о… Не выхожу на улицу… м-м-м… плюю на мнения… а-а-а…
- Ты мой, - успела выдохнуть Лидия прежде, чем они занялись тем, что испытывали друг к другу.
«Две недели достаточный срок для устранения всех моих неприятностей, - думал Стас через какое-то время. – Ли будет вне опасности. Но с кого начинать? Крымов? Вряд ли он. Я слишком давно его знаю. Лев? Да. Но он очень далеко. Напрямую со мной не общается. Значит, Лев через Крымова. Да. Они не ждут нападения. А это лучший способ обороны. И я им воспользуюсь».
Лидия тихонько посапывала рядом. Дарк протянул руку и погладил ее волосы. Чудный аромат струился от ее свежего молодого тела. Нежность заполнила его светлой радостью и неколебимой верой в их неповторимую взаимную любовь.
Он жил для нее. Если надо, он и умрет за нее. Но он уж постарается не доставить этим удовольствия тем ненасытным акулам, презревшим все человеческие законы в экстазе предчувствия маячащего впереди набитого кошелька. Дарк небеззащитен, пока его любит Лидия. Он всесилен. Ему есть что защищать.

                20.

Мария долго не брала трубку. За рабочий день бестолковые звонки читателей и докучливые звонки авторов осточертели бы даже святой мадонне. Мария ею не была. Но опустевшие в преддверии наступающего вечера столы издательства сиротливо убеждали ее в том, что больше к аппарату никто не подойдет.
Скорчив недовольную рожицу, Мария сняла трубку и с целью отшить назойливого клиента рявкнула в нее с нежностью отходящего парохода:
- Слушаю.
Звонивший икнул и робко промямлил:
- Мне бы Марию Васильевну.
- Я слушаю, - своим голосом ответила Мария.
- Фу, - выдохнула трубка. – Я думал, что по ошибке попал в КГБ. Это Дарк, Мэри. Вы можете уделить мне минуту?
- Я вас слушаю.
- Мэри, через пять минут вам позвонит один человек. От предложения откажитесь, но, главное, попытайтесь вспомнить голос того человека, который тогда предлагал вашему боссу меня у… увековечить. Окей?
- Конечно, - не раздумывая ответила Мария. – А что он будет предлагать?
- Руку и сердце, Мэри, - отшутился Стас и повесил трубку.
Минуты тянулись долго. Так всегда бывает, когда волнуешься в ожидании чего-либо важного. Мария волновалась. Она усиленно пыталась воспроизвести в голове тот голос, делая скидку на искажения связи. Хрипловатый, тягучий, какой-то слащавый, что ли. Скорее молодой, чем старый. Хотя, это не точно.
Когда зазвонил телефон, Мария нарочно выждала три звонка, чтобы не вызвать подозрений, и сняла трубку.
- Да.
- Это издательский дом «Орбита»? – спросил мужской голос, пожалуй, слишком высокий в сравнении с тем, роковым.
- Да, - ответила Мария, закрыв глаза и превратившись в одно большое ухо.
- Мария Васильевна?
- Да.
- Это Лев Абрамович, президент «Серп-преса».
- Да.
- У меня к вам предложение, Марина Васильевна, - сказал Лев.
«Слащавость есть, - подумала Мария. – в остальном – не он».
- Один мой знакомый порекомендовал вас, как отличного редактора с великолепным профессиональным чутьем. Как бы вы посмотрели на должность главного редактора нашего издательства с окладом, скажем, в шестьсот долларов?
Мария слушала. Нет. Сомнений нет. Это не он. Лев терпеливо ждал. Коктейль его улыбки благоухал по проводам и призывно булькал возле уха Марии. Она очнулась:
- Я могу подумать?
- Неделю, - булькнул Лев.
- Хорошо. До свидания.
- Надеюсь, до скорого свидания.
Стас напомнил о себе незамедлительно. Оснащенность его аппарата автодозвоном не вызывала сомнений.
- Ну?! – крикнул он первым делом.
- Не он, - огорченно ответила Мария.
- Жаль, - разделил ее настроение Дарк. – Не будем отчаиваться. Много он предложил?
- Шестьсот долларов, - Мария удивилась, что запомнила цифру.
- Вот жмот.
- Да. Я обещала подумать.
- Зачем?! – возмутился Стас. – Это опасная игра. Откажите ему в следующий раз. Это убедительная просьба.
- Конечно, - пообещала Мария.
«Он решил, что справится один, - подумала она, удивляясь его наивности. – Не зная их структуры, отношений, махинаций, связей. Ребенок!».
- Спасибо за помощь, - не унимался Стас. – Вы чудесный человек.
- Я знаю, - улыбнулась Мария. – До свидания.
- Пока.
Они дали отбой одновременно.

                21.

Ли не звонила. За три дня ни одного звонка. В приступах душащего отчаяния, щедро перемешанного с остро знакомой ему неуверенностью в себе, Дарк осунулся и похудел. Все более злые стихи выходили из-под его пера. Он боялся, что не выдержит состязания с подлостью не живучесть. Отказаться от Лидии? Нет! Лучше умереть. Но умереть – это и есть отказаться от Лидии. Что-то новое и неприятное вошло в его жизнь безжалостным штырем, тупым и ржавым, прорвавшим в одночасье тонкую оболочку его прошлого мира.
Он не мог спать, вслушиваясь в шорохи и скрипы пустой квартиры. Паранойя, доселе неведомая ему, нагло хозяйничала в его доме. Он не боялся, но страшно не хотел, чтобы это случилось так и сейчас. Дни превратились в тягучие тоскливые ожидания, иногда прерываемые внезапными посещениями Крымова, которому он верил все меньше, да скучными деловыми звонками. Неизменную радость вызывали только вечерние звонки Марии, но и они были похожи на дежурную проверку наличия Дарка в списке живых.
Через три дня он не выдержал. Вечернее такси, явившееся по вызову, с профессиональной легкостью и изумленными глазами водителя, отраженными в зеркале заднего вида (пассажир с завязанными глазами!), доставило его по нужному адресу. В Купчино.
Двухкомнатные «хоромы» Марии, зло терпящие в себе хозяйку и ее дочь, упорно не желали размещать в своей шестиметровой кухне еще и раскладушку с долговязым худым парнем на ней.
Мария все поняла без слов и, напоив поэта чаем, быстро и аккуратно уложила его спать.
«Утро вечера мудренее», сказанное верным другом, успешно заменило банальное «спокойной ночи», и Стас мирно и непорочно проспал до следующего вечера.
- Доброе утро, - сказал он: выходя из кухни кому-то, кто стоял перед ним.
- Скорее, добрый вечер, - ответил незнакомый голос, принадлежащий мальчику до тринадцати или девочке до шестнадцати. – Я Катя.
- Станислав, - отрапортовал Дарк, лихорадочно соображая, что же сказать ей в оправдание своего вторжения.
- Я все знаю, - опередила его девочка. – Вы известный поэт. Я читала вашу книгу. А то, что вы поругались с женой, так это со всеми бывает. Тем более с поэтами. Вы очень ранимые и неуравновешенные люди.
- Спасибо, Кать.
Дарк попытался мило улыбнуться и, по-видимому, небезуспешно. Катя взяла его за руку и повела в ванную.
- Я включу воду, - сказала она по-матерински, - а вы раздевайтесь и полежите в ванне. Скоро придет мама с работы, и мы будем ужинать.
- Спасибо.
Сказать больше было нечего.
- Полотенце справа, мыло и мочалка на полке в углу, - продолжала заботиться девочка. - Если еще что-то нужно, крикните. Я подам.
Катя вышла, и радостное урчание наполняемого сосуда, сладко зовущее Дарка в свою теплую и ласковую толщу, заставило его невольно поморщиться, вспоминая свинячий образ жизни, который он вел последние три дня.
Убаюканный нежными объятьями гладкой водной ласки, Стас позволил себе расслабиться настолько, что задремал. Отрывочные фразы последних дней, мельтешащие в беспорядке знакомые, малознакомые и незнакомые голоса фонтанировали в успокоенном подсознании с рекламной частотой двадцати пяти кадров в секунду. Не было только Ли. Дарк суетно искал ее голос среди сбившихся в какофонию звуков, но не находил. Все это всенепременно должно было закончиться болью.
Катя забеспокоилась через полчаса. Гробовая тишина в ванной ненормально долго хранила свою непорочность, не прерываемую ни единым всплеском.
«Вода, наверное, уже остыла, - думала девочка. – а он даже не добавляет горячей. Это странно.»
Странным ей казалось все, что было связано с именем Дарка. Эти непонятные стихи. Эта романтическая легенда о слепом поэте, творящем в кромешной темноте. Странными были слухи о невиданной любви, вспыхнувшей между инвалидом и красивой девушкой. Странно, но как романтично! Катя не очень верила в версию ссоры между Лидией и Дарком. Она не вписывалась в тот розовый ореол, которым девочка самозабвенно окружила миф по имени Дарк. Какой-нибудь творческий кризис больше подходил к ситуации.
Мама все не возвращалась. Катя тихонько подошла к двери ванной. В щелку просачивался свет лампочки, освещающей заурядное чистилище человеческого тела.
«А ведь свет ему ни к чему», - мелькнул шальная мысль.
Девочка щелкнула выключателем. Реакции не последовало. Все правильно. Она снова зажгла свет и, решившись, прошептала в щель:
- Станислав…
Тишина проглотила шепот и снова захлопнула ворота своих владений.
- Стас, - громче позвала Катя. – Вы спите?
Дарк молчал. Катя бесшумно приоткрыла дверь и заглянула внутрь. Жилистая мужская рука неподвижно лежала на бортике ванной. Чуть дальше возвышалось поросшее волосами колено. Катя на цыпочках вошла и замерла, чуть дыша, в шаге от двери. Голова Дарка неподвижно покоилась над поверхностью воды. Худощавое с классическим носом и плотно сжатыми губами лицо с прилипшими ко лбу черными волосами не выражало ничего. Просто ничего.
«Он или спит, или потерял сознание, - подумала девочка. – Или…».
Испугавшись, она наклонилась над ванной и прислушалась. Дыхания не слышно, но крепкая безволосая грудь, едва заметно вздымаясь, колыхала мутную водную поверхность, рассылая в стороны еле заметные дрожащие волны. Облегченно вздохнув, Катя развернулась и шагнула к двери. Но что-то неосознанное шевельнулось у нее в голове и где-то в животе.
«Если что, скажу, что решила, будто он умер», - подумала она и развернулась обратно.
Мужчина лежал, беззаботно раскинув руки по бортикам, согнув длинные ноги в коленях и беззастенчиво прислонив их к боковинам ванны.
 Каждую к своей, разумеется.
Катя вновь наклонилась, глядя на лицо Дарка. Оно оставалось неподвижным. Медленно она прошлась взглядом по телу поэта. Длинная шея, безволосая грудь, плоский живот, дальше ноги и… ничего особенного. Что в этом интересного или привлекательного? Почему девчонки в школе так глупо хихикают, обсуждая в туалете какие-нибудь интимные подробности, увиденные где-то в кино или родительской спальне? Нет! Определенно ничего особенного!
«Даже уродство какое-то», – решила девочка: вспоминая свое отражение в зеркале во время одного из многочисленных изучений собственного тела. Премиленький животик с черным треугольником внизу казались ей совершенством в сравнении с этим волосатым безобразием.
«Женщины намного красивее мужчин, и как мне повезло, что я девочка, - подвела итог Катя. – Хотя этот Дарк ничего, - смилостивилась она, снова почувствовав неведомое сладкое томление в животе.
Неожиданно хлопнула входная дверь. Катя вздрогнула и метнулась из ванной. И вовремя. В дверях копошилась, закрывая замок, мать.
- Где он? – первым делом спросила она, разуваясь.
- Моется, - ответила дочь.
Послышалось плескание воды и громкое довольное фырканье, подтверждающие слова Кати.
«Так он не спал?!»
Мария, не снимая плаща, быстро подошла к двери ванной, постучала и громко сказала:
 - Станислав! Есть новости. Вы еще долго?
Стас выплюнул изо рта пену, коварно набившуюся туда при сползании с намыленной головы, и переспросил:
- Что?
- Вы долго? – крикнула Мария.
- Нет, - ответил Дарк. – Мне бы завернуться во что-нибудь.
Мария прошла в комнату и вернулась с женским халатом в руке. Открыв дверь, она смело шагнула в ванную и повесила халат на крючок, не глядя в сторону юноши.
- Мужского у меня нет, - отчетливо произнесла она и быстро вышла вон.
Растрепанный, с нелепо торчащими из-под цветастого халата ногами, обтянутый в плечах и свободный в груди Стас, застенчиво улыбаясь, предстал перед женщинами через пять минут.
Катя не сдержала смешок.
Мария метнула в ее сторону строгим взглядом и сама, не удержавшись, улыбнулась.
«Надеюсь, я выгляжу смешно, - подумал юноша. – В этом доме напряжения быть не должно».
- Катюш, - сказала Мария, - пойди разогрей котлеты.
Катя недовольно надула губки, но послушалась, и скоро на кухне зажурчала сковородка.
- Какая она? – спросил Дарк, кивнув в сторону кухни.
- Красивая, - ответила Мария и, подумав, добавила:
- И любопытная. 
Хозяйка прикрыла дверь комнаты и осторожно помогла Стасу устроиться в мягком кресле.
- Сегодня звонил Лев, - как всегда, с главного начала она. – Он напомнил о своем предложении, и я согласилась.
- Вы с ума сошли, - возмутился Стас.
- Это вы с ума сойдете, если я вам не помогу, - довольно резко осадила его Мария. – Работать с этими скотами я, все равно, не буду, так хоть расстрою их сволочные планы.
- Когда вы выходите на работу? – спросил юноша, до глубины души растроганный словами Марии.
- Завтра, - ответила она.
- Будьте осторожней, Мэри, - понимая ненужность фразы, сказал Дарк.
- Не беспокойтесь, Станислав. Я знаю, как себя с ними вести, - зло улыбнулась женщина. – Пойдемте ужинать.

                22.

Лидия вернулась через две недели. Позвонить Стасу так и не удалось, и она заранее приготовила оправдательную речь, которую и повторяла, стоя перед знакомой облезло коричневой дверью на Моховой.
«Понимаешь, любимый, - твердила она про себя, - связь так ужасно работает, а вечером и вовсе неоткуда позвонить. Я очень хотела, но… Вот бы еще не этот молодой Зильберштейн, - предательски вкрадывались мысли. – Он такой милашка, что я про тебя просто забыла на две недели. Прости уж.»
Станислав все не открывал. После пятого звонка Лидия окончательно убедилась в его отсутствии и, развернувшись, легко побежала по лестнице вниз.
Стас проснулся поздно. Мария давно ушла на работу, и он лежал на раздвинутом диване, широко раскинув конечности. Подушка еще пахла ею. По обыкновению плотно завязанные глаза блаженно являли ему ощупь последнего вечера. Мягкое, теплое тело Марии, ее страстные губы и нежные объятья пробуждали в нем какую-то детскую беззащитность, перемешанную с болезненным чувством вины. Перед Лидией.
«А ведь сегодня она возвращается, - подумал он. – Надо ехать. А так не хочется!»
За последние дни многое прояснилось в деле, которое можно было бы озаглавить так – «Жизнь, любовь и смерть слепого поэта».
Издатели и репортеры, с присущей им дотошностью используя накопленные честным трудом средства, судорожно перерывали Санкт-Петербург в поисках созданного ими гения современной поэзии.
Больше всего напрягали Крымова, но тот только недоуменно разводил руками и бубнил что-то о придурковатости поэта, связанной с его физической неполноценностью.
Мария каждый вечер превращала в удивительно красочный рассказ в лицах о прошедшем дне в стенах «Серп-преса». Дарк искренне смеялся над тщетностью поисков того, что лежало на самом виду, разве что беззвучно да неподвижно.
Он десять дней не выходил из дома и не сделал ни одного телефонного звонка.
Он переспали с Марией на пятый день, когда она рассказала ему о знакомстве с неким Алексеем Михайловичем, менеджером издательства, голос которого она легко идентифицировала с  голосом человека, звонившего когда-то ее боссу по поводу нецелесообразности оставлять в живых какого-то там Дарка, когда речь идет о хорошем заработке.
Бутылка отличного молдавского вина помогла разделить им постель. Впрочем, угрызений совести не было. Наверное, потому что не было любви. Было просто более тесное сближение двух проверенных друзей, после которого оба автоматически перешли на «ты».
Но вот настал день, когда Дарк должен был вернуться к прежней жизни.
Повернувшись на бок, он ощутил щекой шероховатый лист бумаги, до этого лежавший по соседству с его ухом. Эх, почему написанное неслышно? Пробежав пальцами по листу, он не сразу понял сути написанного.
«Не удивлюсь, если не увижу. Береги себя.»
Ни подписи, ни каких-либо намеков на смысл послания больше не было.
«Не удивлюсь…»
«Да можно ли тебя вообще чем-то удивить? – обиженно подумал Дарк. – А вот удивишься! Я удивлю тебя, Мэри, если останусь сегодня здесь и плюну на все свои прочие дела. И на Лидию? Нет! С ней я поговорю завтра.»
Неожиданно зазвонил телефон. Стас инстинктивно снял трубку, в последнее мгновение решив ответить не своим голосом.
- Але, - прогнусавил он в сторону АТС.
Ответа не было. Кто-то внушительно дышал на том конце провода, будто потерял дар речи, услышав такое нелепое порождение голосовых связок.
- Я слушаю вас, - исторгнул из себя Стас тем же голосом, почувствовав невольное недоброе предчувствие в груди.
- Хм, - раздалось в трубке и тотчас накрылось очередью отрывистых гудков отбоя.
Сердце Дарка бешено билось о грудную клетку.
Нашли?!!
Щелчок замка входной двери заставил кровяное давление образовать удушливый ком в горле. В ушах шумело. Адреналин мгновенно покрыл потом лоб и ладони. Тонкое шуршание куртки в прихожей возвестило об обычном ежедневном возвращении из школы Кати.
Стас выдохнул свой страх через рот и заставил себя улыбнуться, с неудовольствием вспомнив мерзкие симптомы паранойи, оставленные им в доме на Моховой.
Катя быстро прошла в комнату и посмотрела на лежащего мужчину осуждающе-материнским взглядом.
- Завтрак равен обеду? – риторически спросила она, внутренне радуясь этому беззащитному объекту заботы.
Девочка радовалась отношениям, завязавшимся между Дарком и ее матерью, наивно не придавая значения огромной разнице в возрасте.
Стас одухотворенно притворялся спящим, не менее наивно предполагая, что девочка не понимает происходящего. Это полное взаимопонимание весьма прозрачно доказывало подчиненность человеческой логики человеческим чувствам. Мощное взаимопритяжение, порожденное изначальной загнанностью, явилось первопричиной близких отношений двух людей, не любящих друг друга. И это поистине редчайшее совпадение, сведшее их к общему знаменателю, предстало перед взрослеющей девочкой во всей своей красе и исключительности. Две обреченные души нашли несомненно краткое забвение в глубочайшем удовлетворении друг другом. Нет, не мужчина и женщина возлежали на единой постели, занимаясь тем, что называется любовью, но сердце и сердце сливались воедино ради успокоения, которое держалось на уверенности, безопасности и спасении. От смерти и от позора.
- Кто? – переспросила Катя. Нижняя губа ее уже непроизвольно дрожала, а вопрос прозвучал угрожающе тихим приговором собеседнику.
- Мария Васильевна Зернова, - равнодушно ответила незнакомая женщина в телефонную трубку, мгновенно превратившуюся в бесстрастного проводника адских сил, рвущихся похозяйничать на грешной земле.
- Вам придется приехать на опознание, - продолжала женщина. – Документы сильно повреждены, но ее лицо, слава богу, почти не пострадало. Основное повреждение нанесено грудной клетке и ногам. Их просто нет. Представляете, двадцати-тонный дальнобойный грузовик…
- Прочь! – заорала Катя. – Заткнись, сука, или я заставлю тебя замолчать навечно!
Девочка бросила трубку, отчаянно не веря услышанному. Мама не может умереть! Умирают другие, не имеющие отношения к ним. Артисты и политики, жертвы и преступники, больные и новорожденные. Но не мама!!!
- Что случилось? – спросил Дарк, появившийся на пороге комнаты.
- Они…говорят…что… маму…сбил…грузовик… - всхлипывая от безрассудности происходящего больше: чем от осознанной неотвратимости, произнесла Катя.
- Что? – Стас опустился на пол.
«Мэри!»
- Катюш, - выдавил он, - они ошиблись… Катюш… Мама сейчас придет домой… Катюш… Уже время, и она сейчас звякнет ключом у дверей… Катюш…
- Нет!!! – взорвалась девочка. – Ты что, не понимаешь? Мамы нет!!! Ее убили из-за тебя!!! Я же знаю все, что происходило в последние дни! Она спасала тебя и погибла сама!

                23.

Выматерившись при встрече, Крымов злобно молчал всю дорогу. Загребный бульвар и Моховую улицу разделяло полгорода, но Александр, в душе понимающий всю нелепость гибели Марии – ближайшей подруги Дарка – молчал в знак уважения скорбных чувств, заполнивших душу поэта.
 Стас благодарно играл желваками на не закрытых повязкой скулах и твердил про себя строчки стихотворения, которое когда-то тронуло одинокое сердце Марии.

Мой смысл изобличен стихами
В четверостишиях простых:
Отдайте мне мои кресты!
Своими дайте жить грехами!

Я жажду быть распятым тем,
Кто наслаждается страданьем,
Поскольку счастье в ожиданьи
Взлететь прибитым на кресте.

Пусть мученик в моем лице
Несет, от тяжести сгибаясь,
Всю боль свою. Но боль святая
Блаженна в ранящем венце.

Кому-то будет сладок стон,
Сошедший с перекрестья плахи,
Но он, прозрев, увидит в страхе,
Как не отрекшийся силен.

Я отношу себя к глупцам,
В ранг сумасшедших возведенным
И не единожды казненным
За тягу к собственным грехам.

Нашедши в старости успех,
Рву завещание в конверте,
Хотя всю жизнь стремился к смерти
И был несчастием для всех.

Я верю: на моем кресте
Услышу праведные речи.
И чем сильней он давит плечи,
Тем легче будет мне взлететь.

«Не удивлюсь, если не увижу, - вспоминал Дарк последние ее слова. – Какое тяжелое и верное пророчество… Мария…Мэри… Если ты меня слышишь сейчас, то, поверь, возмездие за твою смерть настигнет виновных, и им придется отвечать. И виновный номер один – это я».
- Как все случилось? – спросил он вслух.
Уточнять вопрос необходимости не было. Крымов медлил с ответом, подбирая слова, соответствующие настроению Стаса.
- Роковая случайность, - начал он. – Мария переходила шоссе в положенном месте. Дальнобойщик утверждает, что он шел со скоростью не быстрее шестидесяти километров в час. Как вдруг слева вынырнула белая «Волга», вылетела на переход, бортанула правым крылом женщину и, не притормозив, исчезла за поворотом. Она упала прямо под колеса большегруза. А там их четырнадцать. Колес, в смысле. В общем ее размазало по асфальту так, что… Извини… свидетелей не было. Водила в КПЗ, а Мария сам знаешь где.
«Надеюсь там, где нет убийц и подлецов, - подумал Дарк. – Белая «Волга» Была ли она? Фифти-фифти. Дальнобойщик мог ее придумать, чтобы облегчить свою участь. Но, может быть, она и была».
- Менты ему не верят, - продолжил рассказ Эл. – Потому что «Волгу» им вовек не найти. А наши уже ищут.
- Найдут?
- На дне морском откопают.
Стас не верил. Он думал о том, как несправедливо, что за его проблемы платят посторонние. И такой высокой ценой. Он думал о Лидии. Опасность угрожает и ей, если только они не изменят своих планов. Он думал о Кате, жизнь которой внезапно утратила ту великую часть, которая называется «мать». Настало время принимать решения.
- Крым, - позвал он.
Тот кивнул в зеркало заднего вида.
- Эл, пожалуй, отвези меня к Юрковым.
Крымов снова понимающе кивнул, и один из сотен мчащихся в эту минуту по Петербургу автомобилей резко изменил направление движения.
Лидия была дома одна. Это пришлось, как нельзя, кстати.
- Я знаю, - сказала она, едва открыв дверь и увидев вымученную улыбку жениха, появившуюся на его лице под действием невероятного усилия воли.
Улыбка исчезла.
- Все? – спросил он.
- Все, - ответила девушка. – Я понимаю, что тебе плохо, но…если возможно, не приходи ко мне в ближайшее время. И не звони.
Голос Лидии задрожал. Глаза заблестели, увлажненные очередной порцией человеческого несчастья, которое на этот раз обрело форму разочарования.
- Но, Ли… - начал было Стас и, тот час, осекся, вспомнив о принятом решении. – Я… я хотел сказать тебе, что…что все кончено…
- Я знаю, - прервала его девушка теми же словами, что и встретила.
- Прощай.
- Да.
Сгорбившись под тяжестью навалившихся на него потерь, Дарк, неуклюже опираясь на перила, пошел вниз по лестнице.
За захлопнутой двойной дверью с пуленепробиваемым глазком и кожаным утеплителем в голос рыдала молодая красивая девушка.
В этом доме сегодня еще две светлые мечты остались в радужной и воздушной ипостаси коварных иллюзий, которые порой так же желанны, как и недостижимы.

Но чтоб мечта была мечтою,
Не суждено сбываться ей.

                24.

Он пошел на этот прием в надежде прояснить для себя окончательно некоторые из оставшихся темных пятен. Все финансовые цепочки издательского мира Петербурга неизменно приводили к трем именам. Его, Дарка, звено этой цепочки входило в ветвь одного из трех воротил. Но которого?
За последние месяцы Стас провел сумасшедшую по размерам и безумную по смелости и дотошности следственную работу. Он нанимал и подкупал, подслушивал и выпытывал хитростью, угрожал и укладывал в постель.
Ненормальное напряжение в сочетании с постоянной опасностью и необходимостью ежедневно лицедействовать перед людьми, которых он ненавидел всей глубиной своей души, легко компенсировались злобой и азартом. Но что могло компенсировать те ужасные подробности всех подлых деяний, что вершились под прикрытием громких имен талантливых людей? Что могло заровнять те воронки, затянуть те рубцы, что с каждым днем все безжалостней коверкали ландшафт непорочной в своей наивности и романтизме души поэта, в одночасье потерявшего друзей, любовь, веру. Дарк изменился. Прежними остались только затворничество и работоспособность. Вышел его второй сборник «Стезя отшельника», который получил еще более благопристойные отзывы критиков и читателей. Но теперь он уже не был уверен в том, что мнение первых не куплено на корню, а мнение вторых могло еще полностью не сформироваться и оно торопливо искажалось усилиями неких третьих, дабы увеличить выручку от продажи труда четвертых, к которым собственно и относился сам Дарк.
Полный крах.
Похудевший, какой-то почерневший и осунувшийся он держался неестественно прямо. Элегантный черный костюм и привлекательная молодая спутница смешивали его с прочими приглашенными на вечеринку в одну пеструю гудящую массу с золотыми и бриллиантовыми вкраплениями на изящных шейках и модных галстуках.
Отличали его, разве что, черные очки. И… забинтованная шея. Впрочем, очками он здесь никого уже не удивлял, а про шею из вежливости (или брезгливости?) никто не спрашивал.
Анна принесла им по коктейлю: и они уютно расположились на кожаном диванчике под пальмой в углу холла.
- Назови мне присутствующих, - попросил Дарк, не поворачивая головы к девушке.
- Всех?
- Нет, - раздраженно ответил Стас. – Только имеющих отношение ко мне.
- Лев Абрамович, - начала Анна. – так… Крымов, естественно… Алексей Михайлович, менеджер… Дальше… Юрков с женой и…
Девушка замолчала, не решаясь назвать еще кого-то.
- Она здесь, - догадался Стас.
- Да.
«Глупышка, - подумал Дарк. – она решила, что, если не назовет, то я не узнаю голос. Ее-то голос!»
Лидия его пока не заметила. Она мило улыбалась, как всегда окруженная мужским вниманием и женской завистью.
- Принеси мне водки, пожалуйста, - попросил Дарк.
Как только Анна удалилась, он сунул руку под пиджак и удовлетворенно погладил холодную рукоятку пистолета Макарова, по-шпионски засунутого под тот самый брючный ремень. Оружие придавало ему решимости и уверенности. Главное: не ошибиться в выборе того, чья пуля горела желанием выскочить из девятимиллиметрового ствола по команде указательного пальца человека с перевязанным горлом. Именно за этим Стас и пришел сегодня сюда.
Появилась Анна. Стас залпом опрокинул рюмку и, улыбнувшись, попросил:
- Эн, проводи меня к ним.
Она ничего не знала. Приближаясь к группе «серп-пресовских» работников, Дарк все яснее различал знакомые голоса.
- …представляете? Пять тысяч за один вечер! – возбужденно говорил Крымов.
- Что ж, неплохо, - в тон ему качал головой Лев Абрамович. – А вот и наш юный гений! – воскликнул он, увидев Дарка и Анну. – Как настроение?
- Отлично, - отозвался Стас, думая о рукоятке пистолета, упирающейся в прижатый к боку локоть.
Подошел подвыпивший Алексей.
- Станислав, - напрямую, без предисловий, обратился он. – Вы превзошли себя.
Тонкие усики вздернулись вверх в самодовольной улыбке:
- Ваша «Стезя» - это шедевр. Немного злой, но шедевр. Вам не хватает любви, милый Дарк.
Дарк слушал этот голос, в свое время заочно приговоривший его и, может быть, Марию, и рука невольно потянулась к оружию.
- Я вас понимаю, - беззаботно продолжал менеджер. – Я сам вот только что нашел свою настоящую любовь, и вчера она согласилась разделить со мной бренный земной путь. Милая! Подойди сюда!
Стас замер.
- Господа! – рявкнул на весь зал Алексей. – Позвольте представить вам хорошо всем известную Лидию Юркову в новом качестве – моей любимой невесты!
Дарка трясло мелкой лихорадкой. Ладонь крепко сжимала под пиджаком рукоятку пистолета. В зале раздались аплодисменты, крики «браво!» и даже пьяное «горько!». Но Алексей еще не закончил:
- А сейчас наш уважаемый стихотворец Станислав Дарк прочтет по этому поводу одно из своих замечательных творений.
Чьи-то холодные пальцы нервно сунули в свободную руку поэта сложенную банкноту и после этого властно подтолкнули его в спину к центру зала.
- Это сто долларов, - шепнул в ухо голос Алексея. – Сделай это для нас.
Что?!! Стаса трясло. В голове неслись смятые мысли, перемешанные фразы с главным словом в центре: «невеста! Невеста! Невеста! Ли…»
Из оцепенения его вывел: как всегда: сладкий шепот Льва:
- Ну, дружище, не подведи нас.
Стас еще более выпрямился, вскинул гордо подбородок, показав всем вылезший из-под бинта красный след удавки и, ухмыльнувшись какой-то своей мысли, громко, но хрипло, сказал:
- Экспромт!
Я счастлив! Окружен цветами
И многоликою толпой!
Какая честь – пить со скотами!
Какой чудесный водопой!
Продекламировав строчки, он бросил смятую банкноту в толпу и гордо направился к выходу. Изумленная тишина, оторопелое онемение охватили приглашенных. Ничего не понявшие взгляды проводили долговязую фигуру до самого ее исчезновения за дверью.
- Это шутка! – первым нарушил молчание Лев. – Конечно, это шутка!
Никто не поддержал его веселого предложения замять инцидент, и сильные мира сего загудели о чем-то своем, а многие просто быстро покинули вечеринку.
На улице его догнала Анна. Он быстро шел, инстинктивно определяя направление и ширину тротуара. Девушка накинула на его плечи плащ, взяла его под руку и, едва поспевая, застучала каблучками рядом.
На Моховой они остановились. Свежий ветер играл их волосами. Дышалось легко и полноценно.
- Иди домой, - тихо сказал Дарк.
Девушка удивленно посмотрела на его лицо. Оно было спокойным, и только немножко блаженная улыбка говорила о наличии каких-то чувств в нем сейчас. Но каких?
- Может я останусь? – робко спросила она.
- Нет, - отрезал Дарк. – Иди домой.
Анна чмокнула его в губы и, не прощаясь, пошла прочь.
«Я не люблю тебя», - подумал Стас ей вдогонку.

                25.

Лидия рассказывала, заходясь в надрывных рыданиях, захлебываясь приступами истерической агонии, и понять ее было трудно.
Она уже полчаса сидела в удобном мягком кресле в рабочем кабинете отца и тщетно пыталась рассказать… нет, передать ему всю безумную бурю бушевавших в ее душе чувств. Но передать их было сложно, ибо она и сама не понимала, что чувствует.
- Он лежал… на спине… а глаза были открыты… Папа! Он видел! Папа!!!
Отец сидел за своим столом, опустив голову и уперев немигающий взгляд в чью-то бездарную рукопись. Он знал, что случилось. Лидия отправилась к Дарку с единственным желанием сгладить конфликт, успокоить его, передать всеобщие извинения и тому подобное. А нашла его лежащим во дворе, окруженным толпой соседей в ожидании «скорой», бездыханным и холодным. Юрков знал, что смерть поэта не была насильственной, потому что… не давал такой команды. Этого он не мог сказать дочери. Не мог он ей сказать и того, что сегодня ночью звонил Дарку. Обычный психологический звонок, заканчивающийся после минутного молчания громким выдохом в трубку. И все-таки они довели его до самоубийства!
Еще через час в его кабинете собралась вся команда. Лев Абрамович, вечно пресмыкающийся перед грубой силой. Крымов, готовый за деньги продать душу дьяволу. Молодой подонок и будущий зять Алексей. И сам он, Геннадий Юрков, верховный дьявол и палач.
- Как все произошло? – спросил он Алексея – главного исполнителя трагедии.
- Дарк вышел ночью на улицу во двор, - начал тот, при этом смешная родинка на его щеке нервно подрагивала, выдавая страх и смятение перед происходящим. – Снял повязку с глаз и стал ждать рассвет. А с первым лучом солнца упал и умер.
Юрков удовлетворенно слушал, кивая головой в такт словам менеджера. После доклада он перевел немигающий взгляд на Льва. Тот съежился и затараторил:
- Патологоанатом говорит: разрыв сердца по причине сильнейшего нервного шока. Да… при нем нашли пистолет. Не исключено, что он был вооружен на приеме.
«Этого мы уже никогда не узнаем», - подумал Юрков и вопросительно посмотрел на Крымова.
- Все его деньги на счете издательства, - как-то безразлично сказал Эл. – И… я хочу выйти из игры.
- Поздно, - спокойно заметил Юрков. – Игра уже сыграна. И мы победили. Легенда его жизни и смерти настолько красива и величественна, что есть шанс сделать его всенародно любимым поэтом на много лет вперед. Мы, разумеется, выступим в роли его лучших друзей, открывших его талант и скорбящих по поводу его безвременного ухода. Все, - подытожил он. – И запомните: ни одно слово не должно выйти из этого кабинета. Проговорившемуся я не завидую. Особенно! Ничего не должна знать моя дочь.
Он еще раз обвел троицу повелительным взглядом, с неудовольствием отметив нагло-вызывающий взгляд Крымова.
«Этот опасен», - решил он для себя.
Через месяц генпрокурору России доложили о начале громкого дела петербуржских издателей, опирающемся на показаниях пришедшего с повинной соучастника преступления Александра Крымова. Крымов принес толстую папку свидетельских показаний, компрометирующих документов и странных записок какого-то питерского литератора. На папке под лаконичным «Дело №» было написано: «Мои убийцы».

                Эпилог.

Девушка дочитала последнюю страницу. Подняла лицо и посмотрела на сидящего напротив молодого человека. В ее взгляде читались любовь и жалость, щедро сдобренные ласковой заботливостью и участием. Она протянула руку через стол и нежно погладила его кулак, сжимающий смятый лист бумаги. Кулак разжался, по столу покатился неправильный комок, забавно переваливаясь через свои безрассудные грани.
- Я люблю тебя, - сказала девушка. – Но ты сумасшедший.
Молодой человек молчал. Безвольно опущенные плечи и сгорбленная спина говорили о чрезмерном утомлении. Плотно сжатые губы и играющие на скулах желваки доказывали его волнение и напряженность.
Девушка поднялась, подошла к нему и прижала его голову к своей груди, запустив пальцы в черную шевелюру. Она гладила его по голове и сладкие счастливые слезы капали на его волосы, орошая их безграничной нежностью и заботой любящего человека.
«Я тоже тебя люблю», - подумал молодой человек, ощутивший внезапный ком рыданий, вставший поперек горла. Он повернул голову и блаженно уткнулся в теплую ложбинку между полных девичьих грудей, чувствуя яростное сопротивление бинта, плотно стянувшего его шею.
На столе лежала толстая тетрадь с зеленой обложкой, раскрытая на первой странице и отрешенно глядящая в белый потолок ровными синими буквами:

                Станислав Левин.
                «Тьма».
26.05.1999